Две капли трупного яда

— Запомни, как только чужая кровь попадет в твое тело, как только ты осквернишь свое тело этим отвратительнейшим из ядов, твое тело начнет умирать, ты лишишься всех сил и бессмертия. Никогда не уподобляйся хищнику, радующемуся чужой смерти. Ребенок задумчиво склоняет голову и еле слышно шепчет: — Да, дядя.

       Одно из первых и самых главных правил клана запрещает убийства. Следующее за ним, не менее важное, запрещает поглощать в пищу плоть живых существ. Правила с детства входят в жизнь юных адептов. Правила эти когда-то давно и были вырезаны на камне Лань Анем и его супругой, лишь для того, чтобы уберечь от боли и страха своих детей, и лишь потом на стену правил стали добавлять все новые и новые. Никто из адептов не мог до конца осознать смысл этих правил, до той поры, пока став достаточно взрослым, не спускался с горы и сам не сталкивался с болью смерти. Лань Ванцзи помнит, как впервые увидел смерть. Тогда он вместе с братом и другими старшими адептами спустился с горы ради ночной охоты. Избавление от темных тварей было единственной их целью в тот вечер. Темные твари страдали, стоило только взглянуть в их глаза, как волна нестерпимой боли затапливала сознание, твари жаждали освобождения, потому что каждый миг пребывания в подлунном мире был для них пыткой. Но врата смерти, ведущие к следующим перерождениям, страшили их больше вечной муки. Очищение же помогало им пройти дальше, последние мгновения их пребывания на земле были наполнены покоем, врата мертвых отворялись, и души видели дорогу ведущую вперед, дорогу такую же длинную как и сама жизнь, но лишенную боли, дорогу на которой можно было идти рука об руку со своими близкими и любимыми. Прекращение их существования нельзя было считать смертью. Впервые оказавшись рядом с темным созданием Лань Чжань чуть не задохнулся от окружившей его боли, в первые присутствуя при обряде очищения он чувствовал, как слезы текут по лицу. Защита — единственное, ради чего стоит держать в руках оружие. Очищение помогает защищать от боли и живых и мертвых. Уже возвращаясь домой они наталкиваются на двух ребят в фиолетовых мантиях Юньмэна. Чужаки радостно окликают их, и звонкие голоса разрушают печальную тишину, опустившуюся на юных Ланей, но Лань Чжань не может разобрать слов — видит в руках одного из мальчишек подстеленного фазана. Птица еще жива, Лань Чжань будто бы переживает ее боль, чувствует ее сожаление о том, что никогда больше не сможет расправить крылья, почувствовать пение ветра в перьях, не сможет свить гнездо и завести птенцов. Птица чувствует, что ее слышат и понимают, это дает ей надежду и она из последних сил бьет крыльями. Мальчишки в фиолетовом извиняются, и не прекращая улыбаться, сворачивают птице шею. Лань Чжаню кажется, что его сердце замирает в этот момент. Ему приходиться приложить все силы, чтобы не заорать от боли, чтобы не сбиться с шага, уходя подальше от убийц в фиолетовом. Он отходит достаточно далеко, чтобы чужаки больше не видели его, и только тогда позволяет себе разрыдаться, его рвет от боли, а сердце разрывается от сожаления. — А-Чжань, — мягко говорит Лань Сичень, заключая брата в объятьях, — люди не виноваты в том, что убивают. А-Чжань, такова их жизнь, они хищники и они глухи к другим. Таков наш мир, они убивают, чтобы жить, как волки или лисы, как вороны и соколы… Хищники, которые убивают чтобы жить. Лань Ванцзы приходиться смириться с этим. Он долгие годы не понимает зачем Лань Ань вообще спустился в мир смертных, зачем оставил своих потомков в мире наполненном несправедливостью и болью. Он пытается понять это с того, первого дня, когда дядя решает допустимым рассказать младшему племяннику историю их рода. Историю мудрого древнего дракона, который чувствовал боль каждого живого существа, который мог веками жить среди облаков, даруя несчастным исцеление и покой, но выбрал связать себя с человеческой женщиной и отравить себя плотью и кровью живого существа, лишаясь бессмертия. Когда дядя рассказывал эту историю, его голос наполнялся бесконечной гордостью и ликованием, он был горд, что они существа намного более совершенные чем люди, существа которые намного глубже связанны с миром. Хотя сам дядя тоже был отравлен ядом чужой плоти, он отказывался считать себя человеком. И в этом, наверное, был прав, ведь дядя в отличие от многих членов клана отвергал свое бессмертие не из любви к смертным и не из усталости от бесконечной жизни в мире боли, а из-за чужой злой шутки: когда-то в далекой юности дядя поддался влиянию людских приятелей и испил с ними пару чаш вина, а после не осознавая себя проглотил и кусок мяса, поданный беспечной рукой Цансэ Саньжэнь, и этот единственный кусочек предрек дальнейшую судьбу дяди, сокращая его жизнь на сотни, а может и тысячи лет. Потом, много лет спустя, приходят Вени. Они сеют смерть и боль в облачных глубинах и каждый член клана проживает десятки смертей. Каждый из них чувствует, как Веньские мечи пронзают братьев и сестер, матерей и отцов, слышат их боль, чувствуют их страх и отчаянье. Чувствуют они и как светлые мечи собственных воинов, обращаются против Веней, как страдают и погибают тех кого стоит ненавидеть всем сердцем. Чужие страдания огненным штормом выжигают сердце Лань Ванцзы. Следующие годы он беспрерывно чувствует этот огонь, который заставляет его научится не опускать свой меч, даже если на пути его встает живой человек. Даже если потом мертвых не получиться забыть. Ванцзы не чувствует мысли и чувства других, таких же как он. Но по решительным глазам и болезненно прямо развернутым плечам понимает, что каждый из потомков мудрого дракона переживает тот же ад. И что каждый из них согласен перенести это испытание лишь затем, чтобы их не рождённые еще дети не столкнулись с этой болью. Находясь в этом раскалённом горниле боли, Лань Ванцзы все же остается слабым существом с живым и глупым сердцем. Вэй Усянь его пугает. Вэй Усянь охотник, он, совсем еще юный, прибыв на обучение в облачные глубины, уже несет за собой дыхание смерти. Вэй Усянь способный улыбаться, даже когда совсем рядом обрывается чья-то жизнь, пугает, но в то же время очаровывает. От него пахнет солью, речным илом и летом. В улыбках светит солнце, а вспышки смеха отзываются в сознании Лань Ванцзы раскатами грома. С какой стороны не посмотри — человек является идеальным примером гибели юного дракона. Абсолютно неприемлемый человек. Но Лань Ванцзы с первой встречи не может заставить себя отвести взгляд. Человек занимает слишком большое место в его жизни и мыслях. Лань Ванцзы ничего не может с эти поделать. В присутствии Вэй Усяня его сердце замирает, а по спине пробегает мороз, но он не может оторвать взгляд, а в груди разгорается несмелый огонь. После того, как Вэй Усянь встает на темный путь, все становиться только хуже. Боль и страдания теперь всегда сопровождают его, это та же боль, что идет от темных созданий, но Лань Ванцзы не может заставить себя отвести взгляд. Ночами он видит алые глаза Вэй Усяня и чувствует как от волнения подгибаются ноги, во снах он чувствует как огонь охватывает уже все тело, как от взгляда Вэй Усяня он теряет над собой контроль. В этих снах он с бешено бьющимся сердцем может целовать пугающего хищника, заставляя его спрятать клыки и когти. Во снах он может приручить этого пугающего человека. И эти сны так же становятся поводом для беспокойства юного дракона. После войны Вэй Усянь начинает казаться почти прежним. Пугающая аура начинает развеиваться, будто не было всех тех смертей, ознаменовавших их взросление. Тогда Лань Чжань поддавшись отчаянному порыву целует дремлющего хищника. Этот поцелуй — он все равно что воровство или насилие. И Лань Ванцзы не может найти себе оправдания. Но этот поцелуй не только чудовищная ошибка, но и знак его решимости, его шаг в пропасть. Драконы влюбляются один-единственный раз в жизни, драконы, влюбившиеся в человека обрекают себя на мимолетное счастье, сменяющееся веками печали. Его же сердце выбрало того, кто никогда не ответит взаимностью, лишая юного дракона и призрака светлого будущего. Вэй Усянь же будто нарочно постоянно манит его обещаниями возможного счастья, в его поступках и словах сквозит обещание возможного счастья и покоя. Но раз за разом Лань Ванцзы убеждается, что это лишь игра его собственного воображения. Иногда ему кажется, что Вэй Усянь понял его чувства и просто издевается. Когда Вэй Усянь подвергается гонению и уходит на Могильный Курган, Лань Ванцзы готов простить ему все, готов смириться с удушающим ощущением опасности исходящим от темного заклинателя. Все для того, чтобы он не находился в том ужасном месте. Лань Ванцзы хватило лишь одного шага по проклятой земле, чтобы понять, что люди не смогут выжить на ней. Даже такие глухие и жестокие создания как они, не могли выживать в столь отвратительном месте. Когда Вэй Усянь становится центром резни в Безночном городе, Лань Ванцзы едва не воет от оглушающей боли. Только чудом ему удается унести любимого в пещеры на Могильных холмах. Вэй Усянь ранен, жизненная энергия в нем постепенно гаснет. И передавать ци становиться все труднее, тонкие меридианы идущие по кончикам пальцев пересохли и не дают провести энергию к сердцу. Понимая, что вновь ведет себя недопустимо Лань Ванцзы соединяет их губы пропуская энергию единым и мощным потоком, так делали супруги и любовники, решившиеся на двойное совершенствование. Эта мера помогает, и тело Вэй Усяня вновь начинает наполняться жизнью, только тогда Лань Ванцзы чувствует облегчение и замечает, что во рту Вэй Усяня скопилась кровь, которая теперь перешла к дракону так же, как от него перешла энергия. Спасая жизнь Вэй Усяню он допустил попадание крови в собственное тело, но это казалось незначительным пустяком. Он продолжал передавать свою силу и продолжалось это так долго, что успели бы выгореть несколько палочек благовоний. Вэй Усянь бредил, и сквозь бред просил о смерти и одиночестве. Когда пришли старейшины, Лань Ванцзы уже лишился своего бессмертия. Он поднял непривычно тяжелый меч, чувствуя, как от усталости не может в должной мере управлять отяжелевшим телом.

☾

Лань Цижень наполнен мрачной решимостью, рука его тверда. Его любимый племянник, его гордость, преступил множество законов и правил, и будет наказан. Лань Цижень заменил ему отца и он так же обязан нести ответственность, за деяние своего воспитанника. Первый удар дисциплинарного кнута вспарывает кожу, и боль от этой раны эхом разноситься по всем старейшинам, наблюдающим наказание, но Лань Циженю, держащему кнут, кажется, что удар пришелся по его собственной спине.