удушье

      Кашель буквально раздирает ее горло. Страх сковывает все тело так, что она даже не может дотянуться до телефона, лежащего на прикроватной тумбочке. Она хватается за горло обеими руками, будто это как-то может избавить ее от страданий.       Не может.       Из горла вырывается сдавленный хрип, она падает лицом вниз, зарываясь носом в пушистое цветастое покрывало. Руки скользят по склизким мокрым лепесткам, которыми усеяна вся кровать. Она морщится, ощущая едва сдерживаемое отвращение.       С каждой секундой дышать становится труднее, она ощущает во рту металлический привкус крови и еще один… Ставший слишком привычный за последние месяцы. Ужас буквально парализует. Ей хочется кричать, вопить, что есть мочи, но вместо этого получается только приглушено стонать.       Она прекрасно знает, что ее ждет. Готовилась к этому моменту последние две недели, но сейчас желание жить перекрывает все остальные. Она снова тянется к телефону, цепляется взглядом за увядшие цветы в любимой вазе в красный горошек. Он подарил ей эти цветы в их последнюю встречу. В груди неожиданно вспыхивает жгучая ярость к нему и к самой себе.       И это последнее, что она ощущает, прежде чем провалиться в липкую темноту. ***       Джозефина медленно открывает папку, заранее зная, что ее содержимое ей не понравится. Первое, что бросается в глаза — слишком качественные фото. Как если бы человек, делавший фото места преступления, использовал какой-то жутко дорогой фотоаппарат, принес с собой специальную лампу и организовал самую отвратительную фотосессию, которую только можно представить. Она рассматривает фотографии, не ощущая внутри никакого отклика — за пять лет работы в убойном отделе научилась отключать эмоции каждый раз, когда в руки попадало очередное дело.       — Что скажешь? — раздается над ухом, и она вздрагивает.       Жан Кирштейн поджимает губы, рассматривая содержимое папки через ее плечо. Он нарочно придвигается поближе, почти соприкасаясь с ней носом, и она едва сдерживается, чтобы не отодвинуться.       — Скажу, что это отвратительно.       Мужчина хмыкает и выпрямляется, Джо поворачивается к нему вместе с креслом и приподнимает брови. Он, очевидно, жаждет чем-то с ней поделиться, но старательно выдерживает драматическую паузу. В этом весь Жан, он работает здесь намного дольше, чем она, но никакие ужасы не отбили у него любви к своему делу.       — Поделишься тем, чем так жаждешь поделиться? — улыбается она, наконец, и разводит руки в стороны.       — К нам переводят новенького, — криво усмехается Жан, прислоняется к спинке кресла и подмигивает ей. — И его приставят к тебе.       — Вот черт, — обреченно выдыхает Джозефина, откидывая голову назад. — Ты серьезно? Почему я?       — Потому что ты единственная, у кого нет напарника. И не говори, что ты прекрасно справляешься сама, это так, да, но там, — он показывает пальцем вверх, — уже все решили.       Джо поджимает губы, бросая на него недовольный взгляд. Она почти два года работала без напарника, и все было просто прекрасно. Насколько вообще могут прекрасно обстоять дела у работника убойного отдела.       — Его переводят из полиции нравов, — усмехается Кирштейн, плюхаясь в свое кресло и подпирая рукой голову. — Не хотят говорить, почему. Думаю, что-то натворил, вот его и поперли.       — Да, но, видимо, он достаточно хорош, раз уж его не уволили совсем.       Жан пожимает плечами. Джозефина разочарованно вздыхает и поворачивается к окну. Дождь идет с самого утра, небо затянуто тяжелыми серыми тучами, которые выглядят так, словно еще немного, и они обрушатся прямо на землю. Капли стекают вдоль окон, и она напряженно следит за ними, пока за спиной не хлопает дверь.       — Всем доброе утро, — Эрвин Смит, глава их отдела, останавливается на пороге, одной рукой придерживая влажное пальто, и оглядывает присутствующих.       В руке у него зажат стаканчик с кофе из Старбакса, и Джо уверена, что там — карамельный латте, хотя офицер всех уверяет, что терпеть не может сладкое. Однажды она случайно увидела его в кофейне недалеко от их участка и с тех пор хранила его секрет до того момента, когда он мог бы пригодиться. Воспользоваться им хотелось уже сейчас, лишь бы к ней не приставляли новичка.       Джо встречается с ним взглядом, заранее зная, что он хочет ей сказать.       — Дюволл, у нас есть вызов. Хочу, чтобы ты съездила проверить. Позвонила женщина, говорит, что несколько лет сдавала девушке квартиру, а от нее уже больше недели никаких вестей нет. Говорит, что в квартиру заходить не хочет, потому что там воняет трупом. Со своим новым напарником встретишься там же, он поехал сразу туда.       Девушка устало выдыхает и поднимается на ноги. Все тело словно наливается свинцом. Она чертовски сильно не хочет работать с кем-то, особенно, с незнакомцем. Но со Смитом спорить бесполезно, в этом она смогла убедиться еще в первые месяцы работы с ним. Подхватив со стола ключи от машины, она натягивает куртку и не спеша идет к двери.       — Джо, я знаю, как сильно ты не любишь работать с напарниками, — вдруг говорит Эрвин, перехватив ее за локоть у двери. — Но у нас нет выбора, в нравах ему больше не место, а увольнять не хотят. Вот такой вот замкнутый круг. Постарайся не поругаться с ним в первый же день работы.       — Ничего не могу обещать, — пожимает она плечами, высвобождается из его руки, и выходит в коридор. ***       Когда Джозефина выходит из машины, ее уже ждут у входа в старый пятиэтажный дом, выкрашенный в тошнотный светло оранжевый цвет. Она раскрывает зонт и направляется к высокой фигуре в светлом пальто, которая стоит прямо под дождем без зонта, сильно сгорбившись и сунув свободную руку в карман. В пальцах другой руки мужчина сжимает тлеющую сигарету.       — Вы агент Дюволл? — спрашивает он, улыбаясь, чуть прищурив медового цвета глаза. — Я уже заждался тут.       Джо быстро оглядывает его, отмечая про себя широкие плечи, крупные ладони, ярко выделяющиеся скулы и нос с горбинкой. Такому мужчине нечего делать в полиции, ему прямая дорога на подиум или в студию к фотографам профессионалам.       — Извините, — сухо отвечает она, отогнав непрошенные, глупые мысли и протягивая ему руку. — Джозефина.       — Райнер Браун, — он пожимает ее руку, продолжая улыбаться, и девушка спешно отводит взгляд. — Вы не очень-то мне рады.       — Ничего личного, — качает головой она, напряженно вглядываясь в приоткрытую дверь подъезда. — Я не рада тому, что там меня, возможно, ждет очередное убийство.       Райнер хмыкает, в последний раз затягивается сигаретой, выпускает дым через ноздри и бросает бычок в урну. Его светлые, пшеничного оттенка, волосы сильно намокли, короткая челка прилипла ко лбу. Джо даже не пытается предложить ему зонтик, до подъезда ровно два шага, а ему, очевидно, и так нормально.       — Почему вы до сих пор не зашли?       — Ждал вас… тебя. Давай на «ты», раз уж нам работать теперь вместе, — Браун снова улыбается, и Джо едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Пойдем внутрь.       Она идет первая, складывает зонт и входит в липкую темноту подъезда. Каменная лестница ведет наверх, деревянные перилла покрыты облупившейся краской, а в воздухе пахнет пылью и мокрым асфальтом. Райнер заходит за ней, она слышит, как он отряхивает волосы и топает следом. На втором этаже всего две квартиры, едва они поднимаются по ступенькам, как одна дверь распахивается и на пороге показываются две женщины.       — Добрый день, — говорит Джозефина, достает удостоверение и показывает вышедшей на площадку женщине средних лет. — Агент Дюволл, это мой напарник…       Она запинается с непривычки или от внезапно накатившего волнения, но ее новый напарник с готовностью говорит:       — Агент Браун.       — Здравствуйте, — взволнованно говорит женщина, нервно пригладив рукой светлые волосы. — Спасибо, что так быстро приехали. Меня зовут Элен, дело в том, что вот это моя квартира, — она указывает на запертую дверь и неуверенно оглядывается на соседку, которая все еще выглядывает из-за ее спины. — Я ее три года сдаю девушке, Молли. Вот… Приезжаю раз в месяц, когда она позвонит, чтобы квартплату забрать. А вот сейчас она не звонила несколько недель, я сначала думала, что, наверное, занята, а потом все-таки решила приехать. В общем, сегодня утром приехала, и когда зашла в квартиру…       Она опускает голову и делает глубокий вдох. Джо напряженно всматривается в ее лицо, предчувствуя, что ничего хорошего за дверью этой квартиры их не ждет.       — В общем, я зашла в коридор, и там такой запах стоит, — Элен прижимает ладонь к носу, словно снова испытывает те же ощущения, и испуганно смотрит на Райнера. — Мне кажется, она мертва.       — Вы не знаете, к ней кто-нибудь приходил в эти дни? — спокойно и уверенно спрашивает Браун у второй женщины, и Джозефина ощущает раздражение, которое упрямо начинает покалывать в области затылка. Он здесь всего ничего, а уже ведет себя так, словно точно знает, что делать.       — Нет, никого не было, — качает головой женщина. — Да и вообще, к ней редко кто приходил в последнее время. Помню, около месяца назад пару раз приходил парень какой-то, с цветами его видела однажды. У них, наверное, любовь была… Но потом перестал приходить… Не знаю, почему.       — Квартира открыта? — спрашивает Джо у Элен. Ей жутко хочется поскорее покончить со всем этим.       — Да, открыта, — кивает женщина, опасливо поглядывая в сторону двери. — Хоть бы все было не так, как я думаю… Я же потом не смогу сдать эту квартиру никогда…       Джо бросает на нее неопределенный взгляд, мысленно вручив ей премию «Мисс Сострадание», и осторожно открывает входную дверь. И едва она делает шаг внутрь квартиры, как сразу понимает, о чем говорила Элен. Запах действительно есть. Вот только он не похож на привычный сладковато-омерзительный трупный запах, здесь что-то другое.       — Черт, что за запах? — приглушенно произносит Райнер, прижав к носу рукав пальто. Джо оглядывается на него.       — Я не могу понять, — отвечает она, стараясь реже вдыхать гнилой едкий аромат. — Но на трупный не похож.       Райнер шумно выдыхает и проходит мимо нее вперед. Они оказываются в просторной прихожей, и мужчина сразу же двигается в сторону двери справа. Джозефина осматривается, цепляет взглядом высокий шкаф с одеждой и низкую тумбу, заваленную шарфами, шапками и расческами. У двери валяется пара черных ботинок с засохшей грязью на подошве. Жительница этой квартиры явно давно не покидала ее.       Девушка наблюдает, как Райнер осторожно приоткрывает дверь, заглядывая внутрь. Она краем глаза замечает небольшую электрическую плиту, стол и четыре стула вокруг. Кухня пуста, яблоки в корзинке на столе наполовину сгнили. Дверь в гостиную открыта нараспашку, и в нее они даже не заходят, поэтому остается только спальня. Джо стискивает дверную ручку в ладони, впивается взглядом с деревянную поверхность двери, а потом резко ее распахивает. И тут же протяжно закашливается.       Запах здесь буквально вытеснил весь воздух, он такой сильный, что едва ли не разъедает глаза и слизистую носа. Она прижимает к носу ладонь и зажмуривается, ощущая, как тошнота подкатывает к горлу. Райнер проходит мимо нее и застывает в паре шагах. Джо открывает глаза и смотрит сначала на его напряженную спину, а затем переводит взгляд на широкую кровать.       — Это цветы? — удивленно спрашивает Браун, оглядывается на нее, ожидая, что она скажет хоть что-нибудь, но она молчит.       Да, это были цветы. Неделю, а может, и больше назад. А сейчас это скорее кровавые засохшие ошметки, бывшие когда-то пионами. По крайней мере, ей кажется, что это пионы. Они везде. Девушка лежит на животе поперек кровати, выгнув спину и протянув правую руку вперед. Простыни вокруг нее усыпаны наполовину сгнившими лепестками, вымазанными в крови. Джо медленно подходит к кровати, зажимая рукой нос, и приседает прямо возле лица несчастной. Она определенно давно здесь лежит. Но запах от цветов перебил даже вонь гниения.       — Они у нее во рту, — сдавленно произносит девушка, поднимая глаза на мужчину. — Почему-то я уверена, что у нее вся глотка ими забита.       Райнер осторожно наклоняется к девушке, рассматривая ее и морщась.       — Что за чертовщина?       Рот девушки перемазан в засохшей крови и рвоте, глаза стеклянные и открытые, смотрят в пустоту. Браун скользит взглядом по ее рукам, кожа такая тонкая, что просвечивают вены, ногти на руках практически все переломаны, на шее виднеются длинные царапины. Она словно пыталась разодрать сама себе горло.       Джозефина всматривается в лицо девушки, снова ощущая, как к горлу подкатывает тошнота. За пять лет работы она сталкивалась со всякими мерзостями, но такое — впервые. Кто мог такое сотворить с ней?       Видимо, она произносит свой вопрос вслух, потому что Райнер бросает на нее долгий напряженный взгляд и пожимает плечами.       — Не похоже, будто здесь был кто-то еще.       — Хочешь сказать, она сама умерла?       Они встречаются глазами, и в воздухе повисает тишина. Райнер выпрямляется и отходит назад, связывается с участком. Джо почти не слышит, что он говорит, смотрит на девушку, не в силах оторвать взгляда. Пионы темно-бордового оттенка, почти цвета крови, или они настолько пропитались ею, что уже не поймешь, какой цвет был изначально. У ее рта гнилой нераспустившийся бутон, стебель длинный, теряется в горле девушки. Джозефина осторожно протягивает руку, преодолевая отвращение, берет бутон и вытаскивает его, подносит к лицу. Цветы настоящие, по крайней мере, тот, что в ее руках, уж точно настоящий.       Откуда взялись здесь эти цветы?       Перед глазами проскальзывает картина, как кто-то удерживает голову девушки, пока набивает ее рот бардовыми пионами, как она содрогается в конвульсиях, как ее рвет лепестками, которые уже так глубоко в горле, что забивают трахею. Джо вздрагивает всем телом, роняет цветок, выпрямляется и делает шаг назад, натыкаясь спиной на Райнера. Он ловит ее плечи, осторожно и мягко отодвигает и смотрит сверху вниз.       — Наша группа уже едет. Ты в порядке?       — Мне нужно выйти на свежий воздух, — сипло произносит она и чуть ли не бежит в сторону двери.       Ей тяжело дышать, она выскакивает на улицу и жадно вдыхает влажный, пропитанный озоном воздух. Дождь только усилился, капли затекают за шиворот ее куртки, но она почти не чувствует этого. Волосы неприятно липнут к лицу, и она поднимает руки ладонями кверху, чтобы намочить их, а потом остервенело трет друг о друга.       На коже все еще ощущается мерзкий и липкий след от гнилого цветка.