kiss it off me

      Шуршание кисти, скрип дорогущего деревянного мольберта, этот запах красок, смешанный с ребяческой нервозностью, резким вдохновением, возбуждением перед каждым новым мазком, каждой новой нарисованной точкой, каждым дополнительным бликом на измученном полотне, духота маленького судьбоносного арт-кабинета. Вот оно — донхёково спасение.       Какой нормальный человек будет испытывать комфорт от стресса, безумного биения сердца, бессонных измученных ночей под грустный альтернатив, когда появляется ощущение, что глаза вот-вот и отсохнут, выпадут из орбит от груза и усталости или таблеток от той самой грёбаной бессонницы?       Для каждого человека комфорт — своё понятие, что-то родное и приевшееся, любимое и изредка раздражающее.       Не стоит судить человека за его комфорт: песню, место, человека, цвет, книгу, но и чужому комфорту и доверять не стоит так же, как и нарушать его идиллию.       В любом случае…       Это всего лишь жалкие отговорки. Жалкое воображение нашего организма, нашего мозга. Как придумаем себе этот едкий «комфорт» — выползти из него уже будет невозможно. Он ощущается так вязко и удушающе.       В конечном счёте, артистичность нашей иллюзии нас самих же и губит. Настолько, что без рандомных так называемых «комфортных привычек» существовать уже становится невозможно, да и вовсе не хочется. Идёт период морального голодания-выживания.       Возвращаясь к стрессу.       Какой нормальный человек будет испытывать от него комфорт?       Правильно, Донхёк.       Какой морально стабильный человек будет находить комфорт в изнеможении? В бессонных ночах, в распитии кружек терпкого кофе в четыре утра, мозолей на подушечках своих элегантных длинных пальцев, простым карандашом в руках, зубах, на ухе, воображая из себя себя Ван Гога или Клода Моне (и не важно, что первый, в конечном счёте, отрезал себе это самое ухо).       И снова ответ все тот же: никакой. Это лишь замашки Ли Донхёка. Артистичного и умелого, грустного и измученного, лицемерного и невыносимо разбитого. Всё это он, один лишь он.       Прямо сейчас он сидит напротив своего измученного полотна. Ещё буквально час, и арт-кабинет наполнится шумом, надоедливыми голосами, запахом адреналина и недосыпа других студентов. Совсем скоро ему снова станет тревожно, снова кто-то прервёт его одиночество, влезет в его столь ценное личное пространство.       Он сидит на дико неудобном деревянном стуле, уже как пару часов не вставая и не чувствуя своей поясницы. Где-то там, кажется, стянуло мышцу, и вскоре без лечебной мази он не сможет шевельнуться, еле презентуя картину. Это чувство изнеможения и продуктивности, занятости и погружении в свою работу — он горит этим.       Рядом, на маленьком круглом столе, где обычно стоят нужные цвета дорогущих тюбиков красок, чересчур использованный стаканчик с водой, на котором буквально нет живого места (и который он, по натуре человеческой, обязан пролить хотя бы раз в день), и хенд-мейд пепельница, подаренная ему одноклассницей ещё к концу старшей школы. Блестящая пластмасса, кажется, тоже вскоре не выдержит прозорливых донхёковых рук. Использует он её по особым случаям. Особым случаем он называет каждый прожитый свой день, иронично, ведь это единственный его способ самоуспокоения.       В этой самой пепельнице виднеется практически пачка до фильтра выкуренных сигарет, кабинет однозначно стоит проветрить, чтобы никто и не заподозрил о том самом «особом способе» его вдохновения. Жалок.       Когда он подходит к окну, ему представляется тот самый заезженный примитивный для писателей и художников вид — вид на рассвет. Сейчас он спокойный, ненавязчивый, редкие розовые блики напоминают лёгкие донхёковы мазки на его законченной как полчаса семестровой картине. Издалека виднеются тёмные тучи, ждать ли сегодня дождь или нет — он без понятия. Комфортно и так свободно. Сквозь уже открытое окно дует слабо, оживляет после терпкого кофе и дешёвых сигарет.       Он чувствует, как его глаза слезятся от ветра и недосыпа, медленно прикрывает, вдыхает свежий холодный весенний ветер, жадно, но не полной грудью, лёгкое покалывание сейчас ощущается ярко, но ненавязчиво.       Всё могло быть ещё более интимно, если бы в длинных донхёковых пальцах оказалась такая же затяжная сигарета, но в пачке остаётся лишь одна, такая ценная ценная, которую он намерен использовать после защиты картины раздражающему до мозга костей преподавателю-французу.       Выкурить бы её, скрываясь за стенами своего художественного учебного заведения во время обеда, пока другие будут есть, словно в первый раз, ведь пару дней от нервов перед защитой глотают лишь успокаивающие таблетки, давятся энергетиками, рисуя мозоли на руках, оставляют отпечатки на сердце.       Прохладный ветер щекочет фарфоровую донхёкову кожу, слегка затянутую, местами испачканную от высохшего на ней акрила. Его длинные каштановые волосы бликами блестят на только что слегка вышедшем весеннем солнце.       Пара тёмных передних прядей вьётся от пота и мокрых рук, которыми он постоянно теребит волосы, лишь бы они не мешались. Если бы не его артистичная натура художника, то он бы давно состриг бы их к чёрту во время своих постоянных истерик в запертой ванной комнате. Истерик внутренних, диких.       Но он художник, эстетичный, забитый в угол.       Время на настенных часах близится к семи утра, пара жалких часов, и он снова, почти один-единственный, триумфально выйдет из кабинета, сможет без покалываний в груди полноценно вдохнуть и скрыться за дверями училища, не появляясь неделю, а может, и больше, и так каждый месяц, за день до столь противного и ненужного слова «дедлайн».       Не то чтобы он много чего сделал за эти пару часов. Вдохновение нахлынуло в четыре утра, в столь красивое время. Время когда выглядывают первые солнечные блики, что является диким адреналином приливом сил для Донхёка.       Какой «дедлайн» может быть у художников? Их полотно может меняться каждую секунду работы: смазанной новым цветом, исчерканное, возможно, с добавлением микродеталей, кто их знает-то?       Смехотворно, разве это не они из тех людей, которые в последнюю секунду, уже слыша шаги профессора, могут поменять всю картину, поменять её смысл, перевернуть вверх тормашками и найти местечко для нового мазка, мазка, который также может стать судьбоносным, стать той самой изюминкой работы любого художника.       Ещё раз растрепав волосы, он отходит от окна, попутно доставая ранее отключенный мобильный. Время в Корее скоро переступит порог открытия кофеин, поэтому стоит подготовить корзину с кофе для доставки. В его белой кружке остывший кофе настаивается, прилипает к стенкам стакана, оставляя тёмные разводы, кто-то пошутит, сказав о гадании на кофе от артистичных разводил.       Стоит купить что-то свежее, поэтому его выбор падает на холодный американо с дополнительным шотом, а то в последнее время кофе чересчур водянистый. Хочется чего-то крепкого и освежающего.       Колеблется пару минут, но всё же позволяет себе купить сразу два стаканчика, как вознаграждение. Ждёт минут десять и наконец делает заказ, устало прикрывая глаза.       Снова садится на кушетку, издалека наблюдает за солнечными бликами, которые приятно щекочут донхёкову словно солнцем зацелованную кожу. Дышит, на удивление, спокойно, несмотря на тяжёлую в моральном и физическом плане ночь.       Даря себе немного времени, не торопясь, по тяжёлым нескончаемым ступенькам, он пытается найти смысл всего, что он делает со своей жизнью, для чего вообще живёт. Даже если рисование и доставляет ему удовольствие, помогает справиться со внутренними слабостями, сможет ли он всю жизнь им прикрываться? Делать одно и то же всю жизнь и не сойти с ума? Безумие…       Всемирно известные художники служат примером. Кто-то сам заканчивает со своей жизнью, рано или поздно, кому-то с этим помогают, кто-то бросает и живёт дальше и лишь единицы до самой смерти рисуют. Удушающе, но так иронично об этом размышлять. От своих же тупых «рандомных» мыслей Донхёка мимолётно пускает смешок, сам на себя мотает головой.       «Начинается», — думает Хёк, слыша, как снизу начинают доноситься голоса и шорох. Уже чувствуется людская суматоха. Статус доставки меняется на «передано курьеру», поэтому он неспешно встаёт с места, наконец выходит из столь приевшегося кабинета, спускается вниз, рассчитывая, что, пока он дойдёт, и кофе подоспеет.       Люди вокруг такие же артистичные, как и сам Донхёк. Об этом кричит их необыкновенный внешний вид: цветные волосы, кастом-одежда, почти у всех напитки в руках, будь то кофе, вода, энергетики; аксессуары — всё в них потрясающе. Он поистине восхищается самовыражением и творческой натурой каждого на своём факультете.       Когда он забирает заказ, два стаканчика мельтешат в картонной подставке, звук льда то ли раздражает, то ли успокаивает, он сам ещё не решил. Шумно шуршит запачканными кроссовками по полу, плетётся долго, устало. Сил его больше нет, кажется, словно он держится из последних, не имея никого позади, чтобы поддержать, пока он феерично падает.       Студенты оборачиваются на столь тусклый, помятый вид, кажется, он должен быть полон сил перед презентацией зачётной картины, все вокруг истерично дёргаются, переходят с места на место, топчутся, не знают, куда себя деть, деть и испариться.       Он заходит в пока пустой кабинет, садится на кушетку и ждёт.       Через какое-то время душный, пахнущий свежими красками кабинет заполняется.       Наконец наступает тот самый момент. Момент внутренней истерики и триумфа, тревожности и заинтересованности. Сейчас в кабинете шумно, но минута, и чужие возгласы арт-кабинета превратятся в звонкую удушающую тишину, болезненным комом встанет в горле.       В кабинет заходит главный преподаватель факультета. Тот самый самолюбивый, надоедливый, зазнавшийся, но, на удивление, талантливый преподаватель-француз. Грациозно едва кланяется при входе, приподнимая руку в воздухе, словно он — та самая полная яркая луна, а люди вокруг — красиво падшие бесполезные звёзды.       На преподавателе привычный серый жакет, узкие тёмные брюки, такая же водолазка, цветные туфли (кто ему скажет, что выглядит он глупо), а изюминкой «парадного» образа является мини-фрэнч беретик, с которым его обросшая волосами голова неразлучна; и та самая его легендарная, как называют её студенты, брошка, представляющая из себя палитру цветов. По-клоунски изящно.       Сразу видно, личность яркая, но, кажись, со сломанной психикой.       Студенты стоят смирно, ровно, нервно. Весь их вид показывает то, «как же им сейчас хорошо».       В кабинете начинаются тихие перешёптывания, от удивления? страха? непонимания? Рядом с французом стоит парень.       Парень худощавый, бледный, высокий, кажется копией первого. Даже из самого угла кабинета чувствуется запах чужого одеколона и тяжесть почётности. Нервозность или спокойствие он испытывает, Донхёку непонятно. Его лицо кажется моментом то ли раздражённым, то ли нечитаемым.       Тонкая чёрная водолазка натянута на худощавые напряжённые плечи паренька, круглые очки с толстой чёрной оправой, на удивление, ему идут, не прибавляют возраст и не выглядят глупо. Смолистые длинные волосы волнами лезут на оправу, стёкла. Его брюки свободные, а туфли, о боже, классические. На бледных пальцах поблескивает пара тонких серебряные колец, в тему дополняющие его образ мальчика из книг-романов.       Не даст себе соврать, но с его присутствуем в кабинете становится тише обычного, даже редкие раздражающие перешёптывания останавливаются, слишком много внимательных глаз его окружают, на что Донхёк, лишь покачав головой, опускает взгляд. «Красивый». Лямка его запачканного фартука сползла и сейчас незаметно висит где-то на уровне предплечья, но из-за широких рукавов длинной, словно мантия, футболки он не чувствует этого.       Преподаватель аккуратно хлопает в ладоши, приподнимая руки вверх, лохматит волосы на затылке внутренней частью ладони и «Начинается», — проскальзывает у всех голове, перед тем как он начинает ходить меж рядами.       Студенты выпрямляются в спинах, начинают ёрзать на месте, кто-то что-то поправляет. Все ждут свою очередь.       Назвать его метод изучения творческих работ никто не посмеет назвать скучным, скорее, зверским и уничижительным.       Первый этап: «первое впечатление». Избирает наиболее подходящие для его глаза работы, сразу отсеивая то, что совсем не зацепило, таких бедолаг на этот раз оказывается меньше обычного.       Первый ряд спокойно выдыхает, когда француз отходит от них, заостряя внимание на ком-то другом, нагло и несдержанно машет студентам в лицо, давая понять, что сегодня они выбывают. Лица тех бледнеют, у кого краснеют, кажется, что вот-вот заревут здесь и сейчас, но пытаются держаться, казаться крутыми, стабильными, пока всё внутри них только что рушится и не подлежит реставрации.       Донхёк поднимает взгляд, ищет чужие после того, как чувствует, что кто-то смотрит на него горящими глазами, настолько, что пробивает до мурашек.       Тот самый незнакомый парень по обмену? На практике? Может, сын? Всевозможные варианты прокручиваются в голове, пока глаза ещё раз бегло проходятся по ещё незнакомым чертам лица. «Бледный, высокий худой брюнет — мечта каждой девушки». Подслушанная фраза из разговора одногруппников внезапно всплывает в памяти, на что Донхёк тихо ухмыляется, пытаясь сосредоточится на работе.       Настаёт его очередь, кажется, время тянется тягостно долго, пока он ждёт. Его сердце колотится, мысли забиты, дыхание сбито, а ноги, кажется, липнут к полу. Быть уверенным в себе и нервным одновременно — ноша не из лёгких.       Карандаш в его кудрях делает его настолько привлекательным, но он этого (пока) не осознаёт. Все стоят тихо, по стойке смирно, Донхёк не исключение. Он ярко ощущает на себе много много глаз, но пару чувствует яро, непонятно, ново, но объяснить себе не может, потому что даже не смеет поднять взгляд и посмотреть вслед на преподавателя.       Чувствуется микс чужих запахов прямо перед носом: очень дешёвый, приторный Бурбон, свежий, тяжёлый, мужской аромат на контрасте ощущается странно, да и пытается внюхаться он лишь в один.       Смеет поднять глаза аккуратно, быстро, сразу же опуская, спокойно проверить реакцию. Француз стоит долго, его тяжёлый взгляд чувствуется ярко, явно, Донхёк чувствует его всем телом.       Несколько раз положительно кивая, преподаватель вытягивает обе руки перед собой, прикрывает один глаз, пальцами изображая прямоугольник, снова приближает к глазу, симулируя фокус. Щурится довольно, с удовольствием, жадно вглядываясь в чужую живопись.       В конце щёлкает пальцами и еле слышно хлопает. Его излишняя жестикуляция пугают и постоянно поражает. Словно каждый должен понимать, какой из жестов что значит. Создаёт свой язык, знающий каждый тут учащийся.       «Браво, Ли Донхёк, вы снова отличились».       Донхёк молчит, снаружи никто и не скажет, что внутри у него эмоции меняются секундно, быстро, часто. Он триумфально с гордостью расслабляется, мягко приподнимает уголок губ и переводит взгляд на незнакомца рядом, не скрывая эмоций, тот реагирует так же, как и француз, но более цивильно, по-юношески утончённо.       Кивает сам себе, и, кажись, это первый раз, когда Донхёк видит, как тот улыбается уже во весь рот. Странно. Преподаватель чуть отходит, и пока все студенты завороженно смотрят тому вслед, боясь за другого человека, незнакомец подходит чуть близко, тихо.       Повторяющийся запах сейчас бьёт по вискам: акриловых красок, одеколона напротив и еле заметный аромат свежего кофе. Так свежо, так комфортно.       Глаза Донхёка расширяются, кажись, он забывает, как дышать, на ту самую секунду, когда тонкие, холодные пальцы (он чувствует это даже через ткань широких рукавов) приподнимают ту самую упавшую лямку запачканного рабочего фартука.       Сейчас он видит его вблизи. Его кожа на контрасте с донхёковой, смуглой, кажется чересчур бледной, чистой по-детски. Так и хочется дотронуться. Не забывается чужая еле заметная родинка на щеке. Лишь Донхёку кажется, что родинки делают человека привлекательными, незабываемыми, особыми? И снова его запах, запах и ещё раз запах.       Он ничего не чувствует, кроме дрожания сердца, сбивчивости в дыхании и мурашек по всему телу.       Брюнет, не проронив ни слова, быстро отходит. Не улыбаясь до того самого момента, как отворачивается спиной, сложив руки по карманам, продолжает свой путь в роли жандарма.       Дальше время идёт быстрее, от чего-то сердце бешено бьётся, раздражённо: из-за тиканья часов всё ещё не успокаивается после мини-фейерверков или?.. Или что? От рук худощавого брюнета, который, войдя, даже не представился, как же бестактно.       После оценивания последней работы ребят отпускают сразу же, все быстро разлетаются — кто домой, кто-то остаётся дорабатывать свои работы, кто на обед, на встречи. Только одному Донхёку нет места, ни тут, ни дома. Всё кажется чужим, по-своему пустым.       Несмотря на дикую усталость, он решает отвлечься своим любимым (не особо эффективным, кажется) способом.       Донхёк сидит в парке у факультета. Рядом на деревянной лавочке недопитый американо, пустая пачка сигарет и обёрнутый в коричневую кожаную обложку скетчбук. Сидит он тихо, задумчиво, скрестив руки на груди, откинув голову на лавочке.       Его длинные волосы развеваются на ветру, щекочут кожу, дышит неровно, жадно. Пытается прочувствовать запах свежей листвы, прохладного майского зноя и одиночества. Чувствуется, как скоро пойдёт дождь, становится всё холоднее, поэтому Донхёк уже успевает надеть свою чёрную куртку с капюшоном.       «Как же хорошо». И правда, как же хорошо сидеть тут, со сданной картиной, которую не принизил преподаватель и которая, о боже, приглянулась красивому новичку-заместителю.       На деле, сейчас он пытается держать себя в руках, ведь даже при внешней идиллии сейчас в его груди вихрь, дикий, болезненный. Едкое ощущение того, что его отключит прям на этой лавочке, не покидает.       Он сжимает руки в кулак, пытается дышать (зная, что это особо не помогает в его ситуации), пытается говорить с собой, чувствовать своё сердцебиение и хоть как-то его угомонить. Дышать становится уже тяжелее, нога часто часто простукивает по асфальту, отстукивая ритм, а противная волна мурашек разливается по всему телу так, что хочется сильно тереть каждую часть до покраснения, лишь бы от них избавиться. Его глаза вот-вот и отсохнут от недосыпа и усталости. «Что дальше?»       Период выгорания. Когда настолько посвящаешь себя кому-то делу, что после этого периода выгорание встаёт на престол, не делится своей дико желанной короной, беспощадно правя в одиночку. Или когда настолько устал от всего, что даже обыденное не позволяет настроению подняться, а сну улучшиться. Тяжело просыпаться с утра уставшим, выгоревшим, без какого-либо желания существовать.       Сердце бешено стучит, он еле дышит от сильного напора, кладёт локти на колени, опираясь ладонями о лицо, заправляет пряди волос назад, отчёркивая из раза в раз одно движение. Чувствует, как руки трясутся, снова сжимает в кулак и громко зевает. Для себя он не может определиться, хочет ли он немедленно пойти домой или остаться тут, наедине с собой, нарисовать что-то очередное — «рандомное».       Кажется, ответ приходит к нему сам, непредсказуемо и вовремя. Ли Минхён (как он понял исходя из подслушанных перешёптываний арт-кабинета). Так красив, грациозен. Его тупая чёлка липнет к глазам, перекрывает видимость, мешается у оправы очков. Даже издалека чувствуется его серость и тяжесть взгляда.       Донхёковы руки сами тянутся к скетчбуку, аккуратно, подбирая тот момент, когда Минхён опирается о светлую кирпичную стенку, наверняка запылив свою чёрную водолазку на спине, образовывая катышки, но, кажись, тому всё равно, он держит в руках дорогую пачку сигарет и, кажется, чувствует себя тем самым героем из крутых американских фильмов. Романтизация момента, этот восторг и привязанность к этой самой секунде. Его идиллия, одиночество, эстетика и чистота движений. Он нереален, идеален в объективе художников. Чёткие, острые черты, красота его тела и элегантность позы. Он — тот самый идеальный эскиз.       Минхён стоит, не оглядывается. Даже издалека видны его пустой взгляд и скованность движений. Всё это. Он передаёт на бумаге, рисуя завороженно и под впечатлением.       Руки сейчас ему еле поддаются, поэтому, сделав качественный эскиз, он пытается глазами изучить его, просмотреть полностью, чтобы держа в голове столь элегантную картину, воплотить её на бумаге позже.       В это время Минхён (или Марк), он до сих пор пока особо не вник, какое имя его настоящее, заканчивает курить, бросая быстрый взгляд в его сторону. Донхёк этого не замечает, собираясь так же уходить, собрав все вещи в простой, поношенный чёрный портфель. Побаловался, полюбовался, и хватит, верно?       Дорога домой кажется мучительно долгой то ли от одиночества, то ли от дико прохладной погоды, возможно, от тяжёлых вязких мыслей. Донхёк шуршит загрязнившимися кроссовками по слегка мокрому асфальту, который становится таковым после лёгкого дождя, под который он, как назло, попадает.       В его голове он сейчас не стоит посередине улицы студенческого корпуса, это не пыльный дождь — сейчас он где-то на юге полуострова, у моря, где воздух пылкий, тёплый, игристый. Где вместо запаха сырости — запах морского бриза, тепла, свободы. Но он не жалуется.       Сейчас сеульский воздух кажется новой жизнью, возможностью творить, вдохновением, успокоением. Всем-всем-всем, чем можно. Он чувствует аромат недавно выцветших вишневых деревьев из далека, запах свежепостриженного газона, машинного газа. Всё смешивается и всё так хорошо. Чуть приподняв голову, он аккуратно смотрит на небо, местами белое-облачное, местами чёрное, а вдалеке видна его столь обожаемая, еле заметная, полоска радуги.       Эмоции, цвета, запахи — всё смешано, но всё так же едино и целостно. Он уже не знает, что чувствовать.       Донхёку домой не хочется совсем, но он борется с собой, наконец переступая порог.       День столь тяжёлый, столь утомительный. Долги, дела, огромное количество задание, невыполненных дел. В конце концов, проблемы с самим собой. Так тяжело; кажется, что он окружён тяжёлыми бетонным стенами, не дающими возможности даже глотнуть воздуха, почувствовать свежесть, свободу и суету ветра. Словно прикованный наручниками, он ждёт этого момента освобождения.