kiss it off me

      Донхёк умывает лицо прохладной водой. Тёмные пряди прилипают к лицу, противно щекоча кожу. Форточка университетского туалета наполовину открыта, позволяя воздуху окутать помещение. Его руки протряхивает то ли от холода, то ли от очередного испытанного страха.       Почему слова других так легко могут его задеть? Почему же он так слаб, почему не может ответить? Почему, почему, почему? Эти вопросы постоянно крутятся у него в голове, так противно душат.       «Наш Донхёк ни разу не встречался с девушкой, как иронично, вам не кажется? А может, ты вообще по мальчикам? Нам-то откуда знать, верно?»       Этот противный смех эхом звенит в ушах, вызывая дикий дискомфорт и тревогу. Этот яд, наполняющий их тела то ли от скуки, то ли по этой самой называемой натуре человека, то ли от зависти, ведь всех находящихся отправили пересдавать свои работы. Кто их знает, в конце концов.       Ядовитые усмешки с разных сторон, перешёптывания остальных одногруппников, не знающих ситуации, но всегда готовые пообсуждать любую сплетню за спиной, перебирая и анализируя каждое ложное слово у себя в голове. На этот раз обходится без отвратительных комментарий в адрес его матери, хоть за это он благодарен.       Все его сторонятся, боятся, но одновременно восхищаются и завидуют. Контраст человеческих эмоций его устрашает.       После новостей о смерти его отца одногруппники добивают его. Натура художников однозначно не простая. Их виденье этой жизни может отличаться от обычного, «человеческого». Он так устал. Устал притворяться, устал натягивать улыбку, поддакивать шуткам по типу «для тебя его смерть была ликованием».       Какой ребенок в здравом уме будет счастлив смерти одного из родителей? Смерть — вещь страшная, безвозвратная, пугающая. Люди, которые использует её как объект для шуток и мерзких высказываний, просто не в себе. Донхёку тошно от болезненных воспоминаний, такое ощущение, что его вывернет прямо сейчас в эту белоснежную раковину.       Ли Минхён, новенький помощник профессора-француза, стоит в углу кабинета, изучает чужие движения, всё это слышит, в его глазах сложно что-либо прочесть. Донхёк уже успевает опозориться, вывернуть себя наизнанку перед незнакомцем. Они не виделись с того самого момента первой встречи, прошла пара недель мучительных, одиноких «каникул». Всё это время этот минхёнов образ крутится в недрах его мыслей, вызывая пламенное желание нарисовать, лишь бы вспомнить его черты.       И сейчас он просто стоит, просто не двигается, просто молчит. Его тошнит от чужого жалостливого взгляда, от его лица, от его мимики, даже от того, как он стоит. Тот не пытается влезть (что логично, на самом деле, ведь он даже имён парней не знает), успокоить младших, может заткнуть, ведь привилегия и почётность ему это однозначно позволяют. Но он выбирает просто наблюдать.       К чёрту это всё.       Руки парня сжимаются до посинения вен, выпирания костяшек. Длинные ногти впиваются в кожу, больно царапая ладонь. Что его так задевает? Слова того придурка или открытое игнорирование человека, с которым они даже не знакомы? Если бы он сам знал… он нелогичен. Донхёк поднимает взгляд на зеркало напротив себя. «Ты бездарность». Ощущение того, что эта надпись, словно штампом, написана у него на лбу, не покидает и злит.       Что же значит опустошение? Для многих это лишь слово. Люди парируют, говоря, что опустошены, пытаясь привлечь к себе внимания, так ли это в его ситуации? Ведь есть и люди, для которых опустошение — главный кошмар, для Донхёка же — главная мечта. Как же иногда хочется вернуться домой без чувства тревоги, с хорошими настроением. Ему это кажется невыполнимым заданием. Нет, ему кажется это самым трудным и невыполнимым, словно это не он всю ночь напролёт делает домашнее задание, получая отличный балл за каждое.       Каково для Донхёка рыдать впустую? Каково чувствовать непонимание и одиночество? Каково это — думать и осознавать то, что ты — пустое место? Это не удар либо пощёчина. Это хуже. Боль в груди, недостаток воздуха, ком в горле и истерики в запертой ванной комнате, ведь нет больше мест, где можно почувствовать долгожданное облегчение и спокойствие. Каково это — запираться там каждый раз, когда нужен кто-то под рукой?       Но под рукой оказывается лишь зеркало, которое хочется со всей дури разбить об пол, собрать все осколки и этими же переломанными осколками себя калечить. Донхёковы запястья — изуродованный холст. Тот самый, который художники обычно выбрасывают при малейшей ошибке, перерисовывают, покрывают вторым слоем. Есть ли у парня этот второй слой? Второй шанс на нормальную жизнь? Может, ему стоит попробовать выкинуть и себя? Стать ли ему тем самым художником? Найдут ли его вообще, будут ли волноваться, сожалеть?       Почему в голове столько пустых вопросов, но ни на один нет адекватного ответа?       Он всё это время стоит у раковины. Из-за холодной воды и легкого полулетнего зноя его тело трясёт. Грудь поднимается и опускается от нахлынувшей тряски всего тела. Он сам себе отвратителен, такой слабый. Головокружение становится всё хуже. Он мокрыми руками лезет в карман идеально выглаженных широких чёрных брюк, достаёт маленькую баночку. Бегло кладёт в рот сразу несколько белых круглых таблеток, без сомнений, набирая в ладонь воды из крана, проглатывая и морщась от её металлического привкуса. Ещё какое-то время он находится в этом привычном для него тревожном состоянии.       Наконец, когда паника спадает, учащается дыхание и сердцебиение, Донхёк заправляет тёмные пряди назад, пряча баночку обратно в мешковатый карман. Румянец на его щеках скрывает бледность, нездоровые круги под глазами. Но даже так, в таком потрепанном виде, он продолжает выглядеть великолепно. Его потрясающие черты лица затмевают уставший вид, опухшие глаза и расширенные зрачки.       Шмыгнув подрумянившимся носом, парень наконец выходит из туалета, благо никому не приспичило сюда заходить во время пары. Его совсем не волнует, что он опоздал на неё и в итоге решил вовсе не идти. Его идеальные отметки могут перекрыть все пропуски.       Поправив лямку рюкзака, Донхёк бегло идёт к выходу из здания. По дороге думает лишь о том, что будет, если его снова кто-то увидит и решит докопаться, на этот раз до его внешнего вида. Больше всего ему не хочется видеть Минхёна. Он на него странно действует, и факт того, что они виделись всего единожды, ничего не меняет, сегодня он позволил оскорблять себя перед ним, незнакомым и неизученным.       Были ли его мысли слишком громкими? Может, он и вправду заслуживает всё, что сейчас получает? Даже то, что он ускоряет шаг, никак ему не помогает. Он видит длинную фигуру аспиранта напротив себя. Ли низко опускает голову, лишь бы не встретиться с ним взглядом. Жаль, он не видит напора и целенаправленности в идущем шаге напротив. Так бы мог свернуть в другую сторону или развернуться, но точно не идти ему навстречу.       Уже находясь всё ближе, в нос резко даёт запахом едкого дорого одеколона. Нарочно задевает чужое плечо, Минхёну нужно всего пару секунд для того, чтобы медленно развернуться, засунуть руки в карманы и ожидать реакцию парня напротив. Брюнет уже хочет начать говорить, как его аккуратно перебивают.       — Вам что-то нужно? — Минхён удивлён, с этим не поспоришь, об этом говорит его слегка смягчившись взгляд, стоит услышать плавный чужой голос.       — Вы не собираетесь на пару? — слегка понизив тон, басит первое, что приходит в голову. Донхёк пытается сдержать себя во внезапном порыве задать всевозможные вопросительные предложения в ответ этому высокому, красивому молодому человеку напротив. Почему это его вообще волнует?       — Вас это как-то волнует? — мимолетно озвучивает то, о чём думает, даже не дожидаясь ответа, он разворачивается обратно к выходу, но даже шага не успевает сделать, как широкая ладонь аспиранта перехватывает его тонкое запястье, потянув на себя настолько сильно, что на секунду тёмные глаза Донхёка широко распахиваются, непонимающе разглядывая.       Ли Минхён. Ли Минхён. Ли Минхён.       Его имя так гармонично звучит. Хочется произносить его долго, смаковать буквы, перебирать различные смыслы этого, кажется, обычного корейского имени. В отличие от полурастянутой, огромной рубашки Донхёка, из-под который виднеется его такая же светлая майка — минхёнова тёмная, — расстёгнутой на первые две, оголяет выпирающие ключицы и зону кадыка. Он соврёт, если скажет, что она не смотрится потрясно на его широких плечах и тонкой талии. В мыслях Донхёка проскальзывает мелкая зависть.       Его длинные тёмные волосы местами перекрывают видимость, поэтому он постоянно заправляет их назад широкой ладонью. Только сейчас появляется возможность разглядеть его вот так. Близко, запретно, желанно, заинтересованно. Этот запах бьёт в нос, душит. Ему хочется задохнуться в этой дороговизне и экстравагантности. Только сейчас замечает гладкость его кожи и редкие, но очень заметные, рассыпные родинки. Донхёк подмечает ту самую, на щеке, прицепившись к ней взглядом. И вообще, кому он врёт? Он готов пройтись взглядом по всему, кроме его глаз.       Его острые черты лица стоит даже не вспоминать. Не зря все вокруг от него без ума. Он кажется идеальным. Идеален, идеален и ещё раз идеален. Лишь чересчур любопытен, холоден. Наконец спустя еще пару секунд сквозь одеколон так же пробивается долгожданный запах не менее дорогих сигарет. В смеси это звучит слишком по-мужски, грубо и своеобразно хорошо. Донхёк сильнее сжимает руку на ремешке сумки, переброшенного через плечо. Чувствует лёгкий холодок и тревожность в лёгких, но не позволяет себе хоть как-то это показать, он просто не может.       В ответ Минхён смотрит проницательно, безразлично, именно так, как Донхёку не хочется его видеть, ведь, кажется, сколько ещё людей найдутся для того, чтобы ранить его так же открыто, как и его прошлые раны. Сказать, что он больше не справляется — сопоставимо с забитым пеной ртом.       — Я пока никто и вряд ли им буду, но видеть, как мои студенты разлагаются у меня на глазах — мне не нравится, — Донхёк потрясён, этот парень словно каменный столб, несдвигаемый и тяжёлый. Он проводит явную горящую черту между ними, но она такая же невидимая, как и они сами. Ведь даже сейчас, к чему это всё?.. Они просто аспирант и студент друг другу, и то, что они вообще разговаривают, уже потрясение, какие могут быть общие темы у этих двоих? Только если обсуждение того, кого уволят или кто отчислится первым. Даже смехотворно.       И это то, до чего он додумался за всё время, пока Донхёк любовался им? Или за время отсутствия друг друга из поля видимости? Да, Донхёк не ленится приходить пару раз в университет, ведь а если вдруг там стоял бы Минхён и снова бы курил? Он, в конце концов, всё ещё новичок и вероятность увидеть, пройтись по нему взглядом или припечатать в памяти снова высокая, и, конечно, он не прогадывает. Конечно, не видел его несколько раз, но тот, словно первый раз, всё ещё в памяти.       Хёк, наверное, пока всё ещё не осознаёт, для чего всё это делает и к чему это приведёт. Возможно, это просто прилив вдохновения и привязанности к столь красивому объекту в его поле зрения, а о других, возможно, он не думает. По крайней мере, пока, пока его голова освобождена.       Заслуживает ли он видеть его так близко? тогда для чего его появление во внеучебное время вообще нужно? Если прямо сейчас, без каких-либо усилий он позволяет себе разглядывать всё вокруг, пока всё внутри него загорается от прилива возбуждения к работе.       Какой же он идеальный.       Снова и снова прокручивается короткое и ясное у него в мыслях.       — А вы отпустите? — так нехотя, смазано и глупо. Какой же он позорный.       Минхён отпускает, бросая тихое извинение, но не резко, а нехотя, глупо. Они оба глупые, немногословные.       — Я не знаю, что вам ответить. Или правильней… что вы хотите услышать от меня?       — Не хотите ли вы ко мне на пробный курс? — бросает отрезанное, неожиданное Минхён неугомонно. — Мне бы набрать студентов и потренироваться… — добавляет неуклюже.       Курс. Какие ещё новые курсы продолжат появляться в этом заведении? И почему аспирант ведёт один? Ну а в общем, это не важно, потому что…       — Хочу.       Хочу. Так звучит что-то обречённое и неожиданное. Скорее, факт того, что он согласился столь быстро, перекрывает факт согласованности и подростковой наивности. Да и Донхёк соврёт, если скажет, что его не разрывает от интереса, что за курс и для чего он, ведь в тот момент его мысли слишком вовлекли его в себя, что он даже не успевает подумать над ответом.       Договариваются они на шесть часов, как раз после окончания последней пары по искусству анатомии, где рисование конечностей или костей иногда может наскучить настолько, что ты готов уже свои кости переломать от усталости. И этого пятнадцатиминутного перерыва мучительно не хватает, вот как представить себе спокойного Донхёка? Это как с детской карусели перейти на американские горки, скучность и однообразие одной пары — и непредвиденность и необычность нового курса. Так утомительно, на самом деле.       Последние минуты он сидит слишком неусидчиво, слишком тревожно и слишком взволнованно, сам до конца не осознавая, откуда в нём столько невиданных эмоций к незнакомому человеку. Возможно, он просто восхищается, просто наблюдает, просто слишком зависит от эстетики и внешней опрятности, что готов на всё, лишь бы начать что-то чувствовать и как себя вдохновлять, раскрывать. Звучит слишком эгоистично, чтобы озвучивать это.       И сейчас Донхёк сидит, прислушиваясь к своему тихому неспокойному дыханию. Минхён так сосредоточен на своем занятии, что даже не замечает, как трепетно за ним наблюдают. Его волосы переливаются в приглушённом свете, глаза наполнены множеством цветов в одном, кажется, что он — это всё, он и есть все.       Хёк наблюдает за тем, как он перелистывает страницы нужной для работы книги, за его мягкой улыбкой при каждом повороте.       — Как вам книга? — единственное, что может сказать он, нежеланно, скорее, смущённо и скучающе. Его взгляд наконец-то поднимается.       — Вы уже пришли, я решил занять себя, пока думал, с чего мы начнем, — встаёт аккуратно, из своего шкафчика достаёт среднего размера мольберт, смотрит на чистое полотно и думает как-то слишком долго и странновато. В итоге сам для себя делает выводы, кладёт на место и опять вдумывается. Только о чём он думает?..       Он опредёленно очень странный.       — С чего же?       — Думаю, стоит начать с того, что вы возьмёте пустое полотно и на нём у вас появится возможность выплеснуть то, о чём вы думаете и что вас беспокоит. Глупо прозвучит, но как бы мы ни старались иногда полностью посвящать себя и проявляться в своих зачётных картинах, всё равно найдётся что-то упущенное, сделанное для того, чтобы угодить профессору, не так ли? Зная его слабые места, можно прильнуть к его стилю для аттестации. Я делал так же в своё время, поправьте меня, если что не так, — столь долгое и славное предисловие, даже сказать взамен нечего, ведь отчасти то он прав.       — Всё верно. Иногда приходится потакать устроенным правилам, и как бы я ни хотел, всё равно это делаю из раза в раз. Легче сделать так изначально, чем переделывать тысячу раз, — со стороны Минхёна слышится тихая усмешка, лёгкие кивки головой, и, как успел подметить Донхёк, ногтем задевает кутикулу большого пальца, на котором мгновенно проявляется краснота.       — Поэтому ты и лучше других. Теперь я понимаю, почему ты симпатизируешь нашему преподавателю, — эта похвала. Его похвала. Какая же услада для донхёковых ушей. Надень на него сейчас те самые кошачьи уши, шевелящие при приятном волнении в теле, сдали бы его незамедлительно. А пока его смуглая кожа протяжно краснеет (что Минхён провально упускает), он позволяет себе лишь незаметную улыбку.       Донхёк снимает с себя рюкзак, кидает рядом с ближайшим мольбертом и ждет указаний. Ждёт и жаждет работать. Заметив настрой студента, на строгом лице Минхёна дёргается уголок губ и, не заставляя младшего ждать, поспешно вручает ему белоснежное полотно и указывает на огромный шкаф в углу кабинета, в котором Донхёк, кажется, впервые, откуда он достает нужные для рисования принадлежности.       Парень не сдерживает себя от желания покрыть белоснежное полотно чёрной краской, как когда-то сделал Малевич. Но ему точно не понять, хватает ли лишь этого, будет ли эта картина являться его полным отражением или нет. Отражением той самой пустоты, одиночества и вихря своих нескончаемых мыслей.       Пустая комната, смятая трава рядом, пустая могила, несущие стены без перекрытий. Если быть более реалистичным, то ничего из этого в итоге не может считаться за пустоту.       Сквозь шокированный минхёнов взгляд Донхёк всё же делает то, что изначально задумывает, макает широкую кисть в баночку густого акрила и беспощадно, без задних мыслей и пути покрывает им всё полотно. Старший молчит, лишь наблюдает, ожидая следующих действий.       Рисует он молча, и не сказать, что его мысли заполнены, он избавляется от них сразу после того, как решает, что изобразит на своей картине. Никто же не говорит, что в этот раз нужно проявить все свои сильные стороны и навыки. Его задача выразить свои мысли и переживания. Это он и сделает.       Кабинет наполняется выразительным запахом акриловых красок, одеколона аспиранта и еле ощутимого лекарства, принятого Донхёком ещё с утра.       Вены на его кистях набухают, он прибавляет энергии и скорости, что позволяет ему закончить чуть быстрее, чем он ожидает. Аспиранта он просит заняться чем-то другим, его проницательный взгляд давит.       Коротким «готово» Донхёк даёт понять, что он закончил. Ли Минхён слишком резко встаёт, при этом напугав младшего, успев извиниться и похлопать по плечу, задерживая руку, пока заворожённо рассматривает, кажется, простую картину студента.       Его особо не удивляет количество черной краски, размазанной по всему полотну, как несколько голубых бабочек, покрывающих тёмную поверхность.       — Донхёк, почему вы выбрали именно бабочку? — не впервые ли его имя произнесено? Кажется, впервые ему нравится, как оно звучит, как его кто-то произносит. Это «вы» либо слишком давит, либо чересчур импонирует ему.       — Бабочка — символ души, бессмертия, возрождения и воскресения, способность к трансформации, для меня это пример, как, несмотря на время и большое количество усилий, через которые проходит это насекомое, в результате — не столь благоприятная гусеница имеет право на вторую, более красочную, светлую жизнь. Ведь кому она нравится? Противное, уродливое насекомое, трансформация в бабочек для них это целое перерождение, ведь наконец-то они начнут симпатизировать окружающей среде. Это как дать второй и последний шанс на исправление, мне это импонирует.       Мелодичный донхёков голос раздаётся по всему кабинету. Кажется, он произнёс столь долгую, чарующую речь не торопясь, но погрузившись в плавность чужой речи, Минхён не замечает, как быстро для него проходит это время. Как его глаза мечутся от полотна к чужим губам, наблюдая за тем, как они избирательно подбирают слова.       — Я могу её забрать? — задаёт последнее, что можно ожидать из всевозможных вариантов. Но в голове Донхёка лишь один ответ, также из миллиона всевозможных.       — Конечно.       — И вы даже не спросите, зачем мне она? — приятно удивляется, но не показывает.       — Нет, мне льстит ваше желание забрать столь простую картину себе. Чтобы вы не хотели с ней сделать, для меня уже необычайны ваши действия. Надеюсь, вы сможете подметить для себя больше после того, как сможете разглядеть её получше, — снова этот плавный голос раздаётся в кабинете, снова берёт кисть в руки и рисует маленький еле заметный подсолнух в углу картины, являющийся его своеобразной артистичной росписью, не забывает об инициалах во внутренней части. Минхён приятно удивлён.       — Вы говорите так же искусно, как и рисуете. Я хотел бы слушать вас чаще, — он вовсе не льстит, говорит лишь то, о чём так громко думается. Не показав всего внутреннего вихря, Донхёк вовсю улыбается, бросив короткое «благодарю», прежде чем поправить чуть прилипшую ко лбу чёлку.       — Спасибо за потраченное время, я думаю, что этот курс является удачной идеей. Но думаю, что набор людей подождёт и нам стоит поработать ещё, пока я не обдумаю то, как будут проходить занятия.       — То есть я тут для эксперимента?       — Если быть точнее, скорее, для инспирации.       — Я не особо интересный человек, поэтому не думаю, что смогу наполнить вас вихрем вдохновения, — рассуждает для себя, вслух, а точнее, скорее, хочет услышать обратное из чужих уст и получает то, что хочет.       — Вы кажетесь даже чересчур интересным человеком, из-за чего я был бы и не против работать с вами индивидуально, так, просто наблюдая. Прозвучит ужасно непрофессионально, но и у меня есть, чему у вас поучиться.       — Ну что вы.       И даже сейчас он не может возразить, отказать. У него нет сил на дополнительные занятия, но это желание и интерес к чужой персоне берёт верх. То, как он льстиво отзывается о своем уже студенте и то, как сильно Донхёку, оказывается, нравится похвала в свою сторону, берёт верх, поэтому он лишь соглашается с его словами, обещая, что придёт в назначенное время снова; и, кажется, уже безвозвратно.       Светлый кабинет сейчас выглядит более спокойно, яркий дневной свет, исходящий из прозрачных окон, сменяется на тёплый, уличный фонарный.       Донхёк, убравшись за собой после первого экспериментального занятия, убирает чёлку с лица, смотрит на задумавшегося Минхёна, который всё время сидит тихо, смотря в одну точку.       Время проходит слишком незаметно, не чувствует привычную усталость, скорее, облегчение. Возможно, эта картина-эксперимент и правда даёт ему возможность хоть немного, но освободить свои мысли. Как только всё пространство очищено, а картина перемещена на маленькое пространство у окна, где сможет подсохнуть к утру, Донхёку остаётся собрать свой портфель.       — Вы не голодны? Я вас задержал на дольше, чем рассчитывал… возможно, я могу угостить вас в честь успешного первого занятия, — Донхёк слушает его внимательно, но глаз не поднимает, чувствует, как чужие смотрят внимательно, выжидающе, пока студент не спеша закрывал портфель, мягкая ткань рубашки мнётся под грузом, перекидывая через плечо, его спина даёт о себе знать сейчас. Удивительно то, что это впервые за целый день, ноет дико настолько, что, скорее всего, ему придётся снова клеить успокаивающие пластыри по всей верхней поверхности туловища.       Всё это, конечно, прекрасно, но как сказать аспиранту, что за весь день он то и сделал, что выпил американо и принял лекарств на завтрак в туалете своего учебного заведения? Как уже не показаться жалким в чужих глазах, как остаться тем, кем он себя преподнёс, остаться таким же?       — Не голоден, я обычно не ужинаю, поэтому всё хорошо.       — Вы уверены? Возможно, я могу угостить вас хотя бы стаканчиком кофе, если вы так же, как и я, пьёте его вечером.       Донхёк думает долго, наконец смотрит в чужие обеспокоенные глаза. Как это возможно видеть, чужие эмоции через глаза, когда всё его лицо неуязвимо. Они слегка светятся благодаря паре выключенных лампочек и уличного света. Это интересный подмеченный им факт. Минхёновы скулы сейчас ярко выражены, его очки висят на переносице, а пару смоляных прядей лезут в глаза.       Красивый, живописный.       Дайте ему в руки скетчбук, и он нарисует очередной минхёнов портрет, несмотря на нечеловеческую усталость и внутреннее неспокойствие; и в следующие разы, и, кажется, он никогда не устанет. Он всегда разный, всегда красивый. Его всегда хочется рисовать, всегда рассматривать, никогда не уставая.       Студент пару раз хлопает глазами, приоткрывает рот, хочет что-то сказать, отводит взгляд, опускает голову сразу же, как видит, как чужой взгляд падает на его губы, нервно кусает их и, слегка алея, по-дурацки кивает, давая понять, что не против. И никогда не будет против.       Минхён позволяет себе улыбнуться уголком губ, смотрит на циферблат своих наверняка дорогих серебряных часов, подходит к большому шкафу, достаёт объёмный чёрный бомбер, Донхёк не даст соврать, туда бы поместился ещё один Минхён. Наблюдает внимательно, как тот надевает один рукав, как чужой взгляд поднимается и смотрит резко вопросительно.       — Где ваша верхняя одежда? — одна рука остаётся свисать, почти доставая до пола, пачкая тёмный рукав.       — У меня нет ничего сверху, — отвечает размеренно, так же вопросительно.       Минхён шокировано разглядывает своего студента, наверняка думающего, что раз сейчас должно начаться потепление, опять же, раз конец весны и наступление всеми любимого лета, то погода так же идеальна, как и эти описания на слух. Мотает головой, снимает тот самый один надетый рукав, подходит к младшему, накидывает на него свой в прямом смысле мешок, возвращаясь к шкафу, найдя ещё одну ветровку уже для себя.       Всё происходит слишком быстро, слишком неожиданно, поэтому Донхёк не успевает понять, как на его худощавых плечах уже висит чужая куртка. Минхёнова куртка.       Кажется, утром он беспричинно зол на него, скорее всего, это причина навязчивых нескончаемых мыслей и ему нужно на кого-то это свалить.       Он слишком устаёт, чтобы возвращать куртку, поэтому, приняв, снимает с одного плеча рюкзак и надевает бомбер полностью. Он кажется огромным на Минхёне, но на нём он выглядит ещё более объёмным. Вряд ли это минус, ему это, наоборот, очень даже по душе. Всё как он любит.       Они быстро собираются, быстро закрывают кабинет, так же выходят из здания. Дольше всего решают, куда им стоит сходить. Старший настаивает на чём-то нормальном, пока студенту и кофе навынос достаточно. Что в конечном итоге они и делают. Долго спорят о том, стоило ли брать холодный кофе, Минхён, настояв на горячем напитке, идёт в желанный студентом парк напротив, где он, поклясться готов, видит того по каждодневному пути домой.       За счёт того, что парк находится у реки, слегка прохладный, словно солью покрытый ветер сотрясает чужие тела. Охлаждает горящие стаканчики, оставляя приятные ожоги на подушечках пальцев.       Донхёк аккуратно подносит стаканчик к губам, аккуратно дует в проём кофейной крышки, смотрит вперёд, лёгкий фонарный свет окутывает часть его лица, его кожа блестит, глаза слезятся, а руки слегка трясет. Но, на удивление, он не чувствует ничего, ни спокойствия, ни тревоги. В нём просто пусто. Даже это он считает вариантом получше, нежели учащённое сердцебиение, боли в груди и головокружение.       Рядом сидящий Минхён спокоен, равномерен, словно его тело находится тут, а его мысли далеко от этого самого момента. Их первого, совместного.       Его ноги слегка раздвинуты, руки свисают меж, облокочены на колени, а пальцы чуть поглаживают тёмную кофейную крышку, сквозь которую исходит тонкий аромат свежезаваренного. Облокочен на спинку скамейки, а дыхание затяжное, даже чересчур. Смотрит вдаль, туда, где размеренно идёт вода, где бы он, возможно, хотел оказаться сейчас. Но это уже так, лишь догадки Донхёка.       — Как вы начали рисовать? — так резко спрашивает аспират, что Донхёк подпрыгивает на месте от испуга. Кратко извинившись, он продолжает ждать ответа. Как ему это рассказать? Донхёк не готов говорить о себе и своей семье слишком открыто, ведь раньше никто не интересовался его жизнью, верил слухам и бросал оскорбления с разных сторон. Как всё это можно рассказать своему будущему профессору, Ли Минхёну. Почему-то ему кажется, что его высмеют, что не поймут и он останется виснуть со своими переживаниями в одиночестве. Снова.       Молчит он преступно долго, Минхён успевает забеспокоиться и тысячу раз снова продумать свой, кажется, свой «простой» вопрос. Для Донхёка его вопрос является всей сознательной жизнью.       Как из всех существующих вопросов прямо сейчас он задаёт этот? И несмотря на то, как сильно ранит эта тема Донхёка, как сильно он не хочет сейчас сбежать от обеспокоенного минхёнова взгляда и нахлынувшей паники, ему всё равно хочется выдавить из себя ну хоть что-то. Ему хочется доверять, поддаваться, но не разочаровывать. Он не позволит Минхёну разочароваться в себе, так он возненавидит себя ещё больше, без конкретного осознания, как и почему этот человек мелочно влияет на него и продолжает это делать. Его трясёт снова, проглатывает тяжёлый ком в горле и решает рассказать что-то меланхоличное (в его понимании). То самое начало, в надежде, что аспирант запомнит только его и Донхёку не придётся заканчивать этот рассказ никогда.       — Моя мама любила рисовать. Кисти не сходили с её рук, дорогие цветные карандаши и принадлежности её времени всё ещё служат в помощь мне. Я изредка позволяю себе трогать этот железный пенал, обклеенный различными наклейками, которые она собирала и получала от других людей. Каждый раз, когда вижу его, думаю о том, каким хорошим художником она могла бы стать. Поэтому мне хотелось сделать это для неё, дарить то, что она заслуживает. Не поймите меня неправильно, я люблю рисовать и вряд ли могу жить без этого столь глупого увлечения. Рисую я столько, сколько помню себя, это является как моим успокоением, так и моим самым глубоким внутренним шрамом. Надеюсь, я смог угодить вас своим ответом, — Донхёк наконец глядит на Минхёна. Такого же спокойного, кажется, не впечатлённого вовсе, хотя если бы он знал, как всё есть на самом деле. Он уже успевает допить свой кофе и цивильно, бесшумно выкинуть стаканчик, так, чтобы не помешать Хёку разговаривать. Он впечатлён. Но Донхёк об этом никогда не узнает вследствие строгости и умиротворении его выражения лица. Снова дёргает заусенцы, кивает головой и хочет задать ещё один вопрос. И Донхёк, кажется, опять на него ответит.       — Ваша мама, наверное, очень красива и талантлива, как и вы, — последнее он, конечно, не произнёс, лишь мысли. — Она так же училась в художественном? У неё, наверное, такая же искусная история любви, как и её натура, интересно, — возможно, сейчас Минхён идёт по обрыву, ведь чувствует, что то, что рассказывал Донхёк до этого, кажется, не так красиво и не имеет столь привлекательного и славного конца, как хотелось бы. Но интерес берёт верх. Ему почему-то интересно, он хочет знать, вникнуть.       — Вам интересна история любви моих родителей? — удивляется не на шутку, думая, что над ним просто прикалываются, но когда аспирант кивает несколько раз, словно щенок, позволяет себе громкий смешок. Кажется, стоит продолжить играть свою роль меланхолика и дальше? И снова ему задают тот самый вопрос, на который он не в силах ответить сполна. Но и послать чересчур любопытного аспиранта — он также не может.       — История моих родителей не так красива, как хотелось бы сейчас вам её пересказать, — проходится пятернёй по кудрям, чуть трёт уставшие глаза и продолжает. Почему он вообще продолжает? — Про отца мама всегда говорила фразу: «он всюду ищет виноватых», он всегда был тем, кто будет винить всех вокруг, лишь бы не себя любимого. Начали со сказки, закончили ужастиком, кратко я бы так сказал об их отношениях. В детстве моим самым большим страхом было стать похожим на отца, поэтому, постоянно развивая себя, я не позволял себе пасть так, как он. Его перепады настроения, странное поведение, как, к примеру, закрыться в комнате, закурить, прочесть книгу и успокоиться, прийти обратно к маме довольный с рассказом об этой самой книге. Словно не он буквально недавно довёл меня до истерики, с опухшими глазами и набухшими висками. Я взрослел, узнавал больше, осознание всего приходило постепенно конечно. Маме в студенчестве писал стихи на листах, салфетках, крал ланчи, чтобы она хорошо питалась, ходили они на концерты, так как, казалось, порой он был зависим от звучания музыки вокруг себя. Оставляя её одну со мной, уезжал в командировки, привозил новый винил, слушал, влюблялся. Иногда носил уродливые вещи, сейчас бы я сам такие носил бы. Не зря говорят, что художники странные, верно? Всё же мы чем-то схожи, в своё время он жертвовал собой для комфорта любимого человека, делал что-то романтичное и запоминающееся. Я порой тоже ищу виноватых людей в моей жизни, но постоянно осознаю, что это один и тот же человек в отражении утреннего, дневного и вечернего зеркала. Продолжаю жертвовать, гублю себя. Люблю курить, в конце концов. Думаю, я затянул, не так ли? — нервно трёт лицо, ругая себя за чересчур долгий и подробный рассказ. Он не должен, не должен столько говорить. Но Минхёну хочется рассказать, услышать его голос, мысли и возможные сопереживания. Хоть что-то, лишь бы он тоже поделился или сказал хоть что-то.       Минхён, прикрыв глаза, слушает своего студента, представляет и осознаёт, что у красивой оболочки, скорее всего, гнилая конфета внутри. Довольствуется тем, что ему только что рассказали, позволяет себе проворную улыбку. Надевает очки на голову так, что волосы торчат по сторонам. И снова выглядит он не глупо, скорее, слишком изящно, слишком искусно, слишком красив в любом виде.       — Донхёк, — начинает тихо Минхён.       — Да?       — Знаете ли вы, насколько прекрасны сейчас?