kiss it off me

      Минхён стоит в дверном проёме, волнуясь и не зная, как принять правильное решение. Сердце его бешено колотится, создавая странный дискомфорт в груди. Вглядываясь в глаза Донхёка, увидев все, что должен, он наконец решается.       — Можете остаться тут? — тихо шепчет Донхёк, голос его тревожно дрожит.       Минхён лишь безмолвно кивает, но его испуганные глаза искрятся от счастья. Он уже начал забывать, что значит иметь рядом кого-то.       Донхёку, скорее всего, никто ранее не предлагал остаться ночевать, но Минхён искренний и заботливый, что даёт младшему уверенности в себе.       Минхён отмечает, что в мягком свете комнаты его очаровательные кудри, как после душа, переливаются оттенками вишневого и шоколадного. Он ощущает, как множество мелких щекотливых волосков ползут по лицу, вызывая приятную дрожь, которую тот не может скрыть.       Заметив майку, которая до сих пор выглядит большой на нём, и спортивки, свисавшие с его тонких бёдер, Минхён жалеет, что не предложил ему что-нибудь удобное для сна. Он решительно выходит из комнаты, вскоре возвращается с тонким одеялом в руках. Положив его на пол, Минхён садится рядом, уставившись на Донхёка.       Он смотрит, как мелкий долго пребывает в неловкости, не зная, куда смотреть и что делать с руками, в итоге ложится на край кровати, так, что его взгляд направлен на Минхёна, пока тот слабо улыбается, чтобы успокоить, и начинает разговор. Они говорят о всякой мелочи, пытаясь найти общие интересы. Минхён чувствует себя как на краю пропасти, страшно опасаясь внезапно провалиться вниз.       Лёжа вот так, в этой тишине, в невесомой неловкости в воздухе, Донхёку хочется рассказать Минхёну каждый свой грязный секрет, каждую семейную тайну, каждую жалкую мелочь о своей такой же жалкой жизни, но вовремя сдерживает свой порыв.       Сон какое-то время не приходит к обоим. Они лежат рядом, (ну, как рядом, один на полу, другой на чужой кровати), говорят о своей жизни, своих мечтах, целях и стремлениях. Донхёк узнаёт от Минхёна, что он приехал из Ванкувера, что он всё ещё учится и сейчас проходит практику по обмену в иностранном городе, где и познакомился с его преподавателем-французом, тот увидел потенциал в своем уже аспиранте, дав ему шанс на проявление себя в сеульском университете.       В таком непринуждённом и открытом разговоре они чувствуют, ощущение запретной близости становится всё более явным явлением, что, на деле, пугает обоих. Они находят множество общих интересов, разделяли похожие взгляды на жизнь.       Вскоре разговор стихает, ночь заполняется тишиной. Но Минхён не собирается оставлять Донхёка одного с его демонами. Он понимает, что этот мальчик нуждается в поддержке, понимании старшего.       Наблюдая за спокойным дыханием и закрытые глаза Донхёка, Минхён чувствует, как в его душе селится это неожиданное спокойствие. Его так выматывает сегодняшний день, ночная болтовня, что он засыпает, как только их темы для разговора, кажется, заканчиваются (хотя на деле им бы столько всего обсудить, что это не сосчитать вселенными цифрами).       Лежит Минхён до того момента, прежде чем солнце всходит и гремят звуки утреннего шоссе. Взгляд старшего устремляется на бледное донхёково лицо — такое безжизненное и больное… И только румянец щёк придаёт ему немного живого сияния. И тем не менее эта искусственность румянца заставляет Минхёна приподняться на локтях и позволить себе осторожно дотронуться до чужого горящего лба. Заболел.       Проклиная дождь, погоду — всё вокруг, он в панике встаёт с пола, пулей бросается в ванную, достаёт чистое, скрученное в трубочку мелкое полотенце, намочив его холодной водой, идёт обратно в спальню, где Донхёк уже самостоятельно переворачивается на спину и уже лежит в другом положении.       Присев на самый край кровати, не позволяя себе сидеть слишком близко, он аккуратно протирает чужое лицо прохладным полотенцем, пока Донхёк под ним недовольно хмурится. Такой милый. Сморщив нос, он хочет увернуться, но Минхён удерживает его за плечо, кладёт ему полотенце на лоб пластом.       Он всё ещё горит, но, кажется, нездоровый румянец чуть спадает с лица. Его выдают эти щёки и красный нос, выглядит он очаровательно до ужаса. Эти мысли очень пугают Минхёна. Он быстро убирает руку с чужого плеча, чужие длинные волосы с лица, позволяет себе всё это на жалкую секунду, прежде чем лечь обратно на пол и с бешеным стуком сердца уснуть, чтобы проснуться ровно через час.       Утром, перед тем как уйти, Минхён оставляет записку на тумбочке рядом с постелью Донхёка. Он описывает в ней все задания, которые нужно будет выполнить после его пробуждения, там же оставляет полотенце, лекарства, написав, что и когда пить. А также предупредит о его болезни в университете.       Когда Донхёк нервно читает записку, его охватывает стыд. Неужели он присматривал за ним всю ночь? Тщательно сложив записку, Донхёк откладывает её на тумбу, заставляя себя слезть с кровати, плетясь в ванную. * Смотрит на себя в зеркало, устало опускает взгляд. Как же он себя ненавидит. Как может человеку настолько всё не нравится в себе? Ведь порой у людей бывают любимые детали: любимые родинки, красивые руки, смуглость кожи, волнистые волосы.       Донхёк же считает, что у него нет такого — изюминки, и верит в это до данной секунды, пока мимолётно поглядывает на себя в зеркало, стыдливо пряча глаза, сворачивая кисти во внутреннюю сторону, приподнимая свисающие штаны и пятернёй расчёсывая волосы. Возвращает взгляд на зеркало, упирается ладонями в раковину, переворачивает кисти к зеркальной стороне.       Чувствует, как сердце снова бешено бьётся, начинают трясти руки, а всё внутри сжимается. То самое чувство, словно ты вот-вот упадёшь в бесконечную пропасть, когда все органы, словно по очереди, отходят, когда голова кружится так, что в глазах темнеет, а в ушах сначала звенит, потом вы словно лишаетесь слуха.       «Ментальное здоровье не настолько драматичная тема», «Всё не так плохо, возьми себя в руки», «Ты просто нуждаешься во внимании», — всё это он слышал от людей вокруг.       От людей, впервые увидевших шрамы на его запястьях, искусанные до крови губы, нервные тики, постоянные выходы с пар на «отдышаться, прогуляться».       Раньше он это так делал, потому что это было просто как выпуск пара, это было захватывающее чувство, он что-то чувствовал. Он был слишком молод, чтобы покупать алкоголь (что ошибочно считал ещё одним вариантом), и, на самом деле, у него не было друзей, с которыми можно было бы поговорить… просто побыть рядом. Как будто он был единственным, кто страдал от этих заблуждений.       Словно хотелось наказать себя за то, что он неполноценный, некрасивый, бесталанный — все остальные существующие унизительные слова в словаре.       Пытаться это скрывать становилось всё тяжелее, люди вокруг всё видели, люди вокруг говорили.       Разве вы не чувствуете, что тебе нужно держаться? Даже если это на ниточке? Разве у вас никогда не было ощущения, что вы так сильно хотите умереть, что стоите на краю, глядя на мир сверху вниз и размышляя, правильный ли это путь? Вам никогда не казалось, что вы слишком полный для себя, но так же стройный для остальных? Или наоборот: он постоянно думал об этом.       Члены его семьи всегда думали, что он слишком драматичен, и каждый раз, слушая музыку, подобную той, что в его депрессивном плейлисте, всегда проскакивало слово: «грустный, драматичный».       И самое худшее, что может заставлять себя делать любой человек — изображать улыбку.       Донхёку никогда не попадался человек, который готов на то, чтобы терпеть его характер, его неуверенность, ненависть, его ментальные проблемы, его полностью.       Это постоянное свербение, когда вы ощущаете, что ваши чувства недействительны, когда люди вокруг говорят, что у других дела обстоят хуже, — нет причины грустить, когда есть еда и крыша над головой.       Возможно, это просто страх.       Страх быть счастливым.       Это невиданное чувство, которое испаряется по щелчку пальцев из-за любого лишнего действия, сказанного слова.       У него была лишь одна поддержка: сессии с психиатром. Если бы не она, он бы не смог продолжить рисовать, не смог бы вставать с кровати, да и просто дышать.       Она была единственной, кто принял его: его переменчивость, его ошибки, его болячки, его историю, его шрамы. Впервые от имени он не услышал то, о чем сейчас думает постоянно: «Донхёк, это не просто шрамы, это боевые раны». Почему боевые? Он долго размышлял об этом, пока не осознал то, что он каждый раз борется сам с собой; один на один.       Всегда был один невысказанный вопрос: как они могут быть боевыми ранами, если эта битва всё ещё продолжается?       Врёт про один вопрос. Ещё один вопрос — как пустота может казаться такой чертовски тяжёлой?       Никто никогда не замечал его печали. В конце концов, это всё гнев, обида, недосказанность; и когда он вообще стал таким плохим человеком?       У многих людей стены не очень толстые, и они могут найти кого-то, кто им нравится, и позволить этому человеку разрушить эти стены. Донхёк же другой. Его стены около сорока футов в высоту, десять футов в толщину и наполнены взрывчаткой и смертоносным оружием. Это действительно отстой, особенно когда не знаешь, как сделать их короче, тоньше и менее опасными.       И вообще, какой смысл жить? Конец у всех одинаковый, и есть много людей, которых он знал или знал в своей жизни, которые так и не узнали, что что-то не так. Интересно, где, чёрт возьми, наши премии «Оскар» за то, действуем так, словно наши жизнь не рухнули.       Он останавливался на некоторое время, но довольно быстро начинает снова.       Донхёк до сих пор ненавидит все свои шрамы (а их много), они напоминают все те мгновения, когда он хотел сдаться.       Но большую часть времени он их почти не замечает, за исключением одного на руке, который немного шире и иногда чешется как сумасшедший, когда сквозь него растут волосы.       Донхёку в итоге требуется много времени для того, чтобы осознать, почему он всегда это делает. Почему он постоянно к этому возвращается, когда есть столько вариантов обхождения? Почему терпит всё это ради того, чтобы приносить удовольствие в свою жизнь? Почему он с энтузиазмом ел безвкусную еду, зажимая нос, чтобы она провалилась без боя?       Такие люди, как он, делают это по самым разным причинам — потому что не могут найти смысл в своей жизни. Потому что, хотя и ценя яркий мир вокруг, внутри постоянно чувствуют себя подавленно.       Страдать от пустоты и вялости каждый день — это ужасно. Носить свитера под палящим солнцем, чтобы скрыть шрамы, которые вы себе нанесли, больно. Он всё ещё пытается выздороветь, даже если так сложно вывести себя из опустошённого и измученного состояния.       Часть его даже и этого не хочет.       Когда-нибудь мы все встретим конец, независимо от того, за кого или что мы выступаем. Так почему же мы он настаиваем на том, чтобы опередить это? На чём мы, собственно, держимся? Ваш мир может рухнуть через день, но время будет продолжать двигаться без колебаний, он не понимает, почему и зачем пытается сократить своё время ещё больше. Его мозг не позволяет ему двигаться дальше. Он не позволяет думать адекватно.       Донхёк уже просто не справляется.       И вот он опять смотрит на свои руки, пока его окутывает холодный пот, пока воспоминания давят на горло, пока его каждая его мысль скомкана в лист и выброшена в недра его мыслей.       Надеюсь, Минхён ничего не заметил.       Глаза начинают гореть от подступающих слёз, но он не позволяет каплям оставлять дорожки, моргает несколько раз, отгоняя любые намёки на это.       Быстро умывается, мочит руки, высмаркивается, пальцем чистит зубы, параллельно смотря на чужую бритву, вытирается о ближайшее полотенце и выходит из ванной.       Ему лучше не оставаться одному. Пожалуй, никогда.       Весь день Донхёк нервно метался по чужой квартире, не зная, куда себя деть. Он ощущает страшную стыдливость за свою болезнь и простуду, которой беспокоит Минхёна. Однако, даже несмотря на это, он не сдаётся и старается выполнить всё, что оставлено в записке — показывая таким образом свою благодарность за чужую заботу, которая в данном моменте ему так необходима.       Спустя какое-то время ему надоедает бесконечно ходить, да и его голова разрывается на куски, как и не спадающий жар. Донхёк уходит обратно в комнату, где его ждёт незаправленная кровать и неубранный на полу матрас, ложится и засыпает, как только одеяло отдаёт теплом, а чужая подушка проваливается под его головой.       Весь рабочий день Минхён никакой. Все его мысли заполнены лишь одним человеком: что он делает, как себя чувствует, принимает ли он таблеток, ест ли.       Француз, заметив, что его аспирант сегодня ничего из себя не представляет, решает отпустить его, как только тот проверяет и оценивает работы одну из его групп, предупредив, чтобы после выходных он выходил в нормальном, рабочем состоянии и терпеть его нескончаемый пубертат он не собирается.       Домой старший возвращается пулей, по дороге, как назло, нет ни одного свободного такси, поэтому он задерживается на более того, чем планировалось. Не звонит в дверь, есть вероятности, что Донхёк может спать.       Он всё ещё не осознаёт, что делает. Студент остаётся у него дома, спит в его кровати, в его вещах. Со стороны это кажется чем-то странным, ненормальным, выходящим за рамки. Сейчас, кажется, мозг Минхёна вовсе не работает, всё, что он делает, всё, что чувствует; нервозность, смятение и невиданное ранее внутренней заботой. Он сам не знает, о чём думает и что делает.       Сейчас перед собой он видит лишь девятнадцатилетнего Ли Донхёка, по совместительству его студента, напарника и… друга? Они вряд ли уже друзья, но ему очень хочется верить в то, что он тоже чувствует хоть какую-то связь.       Аккуратно заходит в дом, на секунду ему кажется, что его он прав по поводу спящего младшего, пока не слышит громкий всхлип из приоткрытой двери ванной комнаты. Мечется у двери, тихо откидывая от себя куртку, обувь. Кладёт ключи на ближайшую тумбу. * У него плохое предчувствие. Его сердце почему-то неприятно сжимается, пока он колеблется подходить ближе. Может, он хочет побыть один?       Всё же подходит чуть ближе, видит его чуть подрагивающую спину, почему он плачет?       Его смущает открытая дверь, может, он не ожидал, что старший придёт так рано, а может, это и…       — Донхёк, нет, — всё происходит так быстро: Минхён, с громким визгом залетающий в ванную, до этого плачущий Донхёк вздрагивает, всё же успев порезаться, его горящие, вдоль порезанные кисти, стекающие бордовые дорожки, кажется, такие же выплёскиваются из его глаз, лишь бесцветные.       Минхён паникует, его сердце разрывается от боли, от отчаяния, от мыслей.       Он не успевает, не успевает.       Как бешенный, достаёт полотенце из тумбы, мочит, накрывает чужую кисть.       Его щёки горят от бушующей тревоги, глаза щипает от слёз, его руки дрожат, кровь перестаёт разливаться по коже, холодеет, голову кружит, кажется, он сейчас вместе с младшим упадёт в обморок.       Смотрит на лицо напротив, Донхёк плачет, не переставая, крепко сжимает минхёнову домашнюю майку другой рукой, прижимается сильнее. Плачет, плачет, плачет. Он себя сейчас так ненавидит. Почему он должен это делает сейчас? Зачем?       — Донхёк, прошу, не плачь, я рядом, не плачь, успокойся, я рядом, — вне себя повторяет Минхён, плачет, снова открывает тумбу, достаёт перекись, пластыри, аккуратно капает на рану, перекрывает уже покрытым алыми пятнами полотенцем, чтобы младший не чувствовал ещё больше боли, вытирает не стихающий прилив крови снова, заклеивая самым большим пластырем всё изувеченное пространство, несколько раз поглаживая кожу руки.       Младшего трясёт каждой клеткой тела, Минхёна тоже, он снова паникует, аккуратно, за плечи подводит к себе, обнимая, гладит его спину, поднимает руку, дотрагивается до шеи, волос, гладит по затылку, они оба плачут, старший держится, начинает говорить:       — Ты намного сильнее, чем думаешь, ты не покинул своё место на этой Земле, даже если бы захотел, — снова говорит, уже тише, гладит младшего по волосам, его пальцы застревают в чужих длинных волосах, столь мягкий, приятных, уже родных. — Думай о себе как о звезде, когда ты чувствуешь себя одиноким, ты сияешь, потому что твоё сердце доброе, неважно, какую ошибку ты совершил, неважно, какое у тебя было прошлое, ты одна из звёзд, которые ярко светят во вселенной, потому что твоё сердце прекрасно.       Руки Донхёка всё ещё на весу, ладонями вверх, трясёт, Минхён чувствует это, дотягивается до них со спины, кладёт на свою спину, пока он истерично дышит, пока его побелевшее лицо, покрасневшие глаза, отвёрнуты от зеркала, скрыты от всего мира, он сжимает чужой свитер, растягивает дорогую кашемировую ткань, местами мокрую, не перестаёт плакать.       Он не врёт. Донхёк — падшая звезда. Так прекрасен, ярок, нереален. Минхён просто становится свидетелем того, как он падает. Он понимает, что нужно вернуть звезду на своё место законное, излюбленное. Нужно подарить ему всё небо, чтобы он вернулся на нужное место, достойное.       — Ты для меня звезда, Донхёк, — перестаёт плакать, — может быть, ты сам этого не видишь, но я это вижу, ты прекрасен изнутри и снаружи, твоё тело прекрасно таким, какое оно есть. Ты делаешь меня счастливым, когда просто стоишь рядом, ты заставляешь меня чувствовать что-то своим присутствием, и когда ты можешь заставить меня чувствовать это, ты так же заставляешь других людей чувствовать это к тебе тоже. Я надеюсь, что ты останешься самим собой и не позволишь, чтобы твою историю писали другие, а только ты сам, это твоя история, а не их, верно? — отстраняет Хёка от себя, придерживает одну его руку, вторая всё там же, на чужом затылке, не прекращает успокаивающе гладить (для кого именно это успокоение — умолчим).       Он часто говорит «я надеюсь», потому что у него есть надежда на Донхёка, даже если у него нет её для себя, он видит надежду, даже если есть возможность сдаться. Минхён просто надеется, что Донхёк не будет видеть мир во тьме и снова застанет его красочным, надеется, что даст проблеск надежды, сделает мир немного красочным и подарит его Донхёку.       Ему хочется кричать, что Здесь, со мной, ты в безопасности. Ты не бесполезен, ты не обуза для кого-то. Ты не проблема, ты человек, и твои чувства обоснованы. Ты не драматизируешь. Пожалуйста, не сдавайся, не мори себя голодом. Ты заслуживаешь многого, не позволяй своим эмоциям управлять тобой. Не позволяй им брать над тобой верх. Мне жаль, что никто не замечал этого, я надеюсь, что смогу забрать твою боль на сегодня или даже на мгновение, пока ты рядом со мной, только успокойся пожалуйста.       Он даже не заметил, как перешёл на ты в своём разговоре.       — Донхёк, посмотри на меня, — снова отстраняется, кладёт ладонь на его щёку, вытирает бесконечные дорожки слёз, — если тебе никто до этого не говорил — я так горжусь тобой, ты пережил это, и мне достаточно гордиться тобой, потому что ты здесь, и это всё, что для меня важно. Ты заслуживаешь того, чтобы чувствовать себя спокойно и расслабленно. Я надеюсь, ты знаешь, что ты такой сильный, что дышишь, несмотря на боль, я знаю, что ты справишься, я верю в тебя. Всё, что я хочу для тебя, это чувствовать себя любимым, важным, достойным, здесь, я действительно имею в виду все мои слова, даже если есть много невысказанного, что я хочу сказать тебе, и мой монолог становится всё длиннее и длиннее, я хочу, чтобы ты поговорил со мной, пожалуйста.       Я надеюсь, что однажды твоя улыбка станет искренне, и тебе больше не нужно будет притворяться, потому что я не могу сказать этого достаточно, ты заслуживаешь хорошей улыбки и ощущения жизни. Ты стоишь больше, чем каждая грёбаная вона в этом мире.       — Ты можешь отпустить всё на сегодня, я держу тебя, ты можешь выплакать своё сердце столько, сколько захочешь, но не позволяй этому разрушить тебя и позволить твоим эмоциям управлять тобой, сдаваясь. Плач — это не слабость.       Надеюсь, этого достаточно, чтобы остаться сегодня, завтра будет новый день, новое начало, отпусти сейчас. Хватит корить себя за сегодняшний день, хорошо?       Донхёк не перестаёт плакать, подходит ближе обнимает очень крепко, пряча лицо в чужом свитере.