kiss it off me

      По приходе в квартиру Минхён первым делом ставит кипятится чайник, предлагает гостю тапочки, откинув мокрые ботинки в угол прихожей.       Потирает затылок, смотрит на скомканного Донхёка, обнявшего свой портфель; улыбается, но сам свою неловкость прячет куда подальше, чтобы младшему не стало вдруг ещё хуже.       — Не стесняйтесь, проходите, Донхёк, — продолжает лыбится, вызывая смешанные чувства у студента. Он точно в порядке? Привёл в дом студента и доволен. Маньяк. Донхёковы мысли заставляют и самого себя усмехнуться.       Всё внутри него словно сворачивается. Ноги чуть подкашиваются, всё тело трясёт, а лоб, кажется, горит, что скрывать, даже в таком состоянии его сердце продолжает бешено стучать. Он у него дома. Дома у Минхёна. Живот продолжает скручивать, пока они доходят до компактной кухни аспиранта. Всё кажется просто, со вкусом. Кухня такая же небольшая, светлая, как и вся квартира, что, возможно, логично для человека, который живёт один.       Чайник продолжает шуметь, пока парни стоят, словно вкопанные, не зная, что идёт дальше.       Минхён смотрит на чужое лицо напротив: майка прилипает к его телу, а кардиган спадает с одного плеча, как тогда, в первую их встречу. Он чуть бледный, лишь щёки покрыты румянцем, как и его губы, кажется, всегда находившиеся в идеальном (так считает Минхён) состоянии. Его мокрые волосы спадают на глаза, ресницы, поэтому он часто моргает; заметив, что Донхёк держится за спинку стула, как он часто дышит, старший успевает тысячу раз себя обругать, быстро убежав в другую комнату под вопросительные взгляды второго, вернувшись с чистым вчетверо сложенным полотенцем, белой домашней майкой и серыми спортивками.       — Проходите в душ, я зайду после вас. Гель, шампунь — всё должно быть, и, если будет нужно что-либо ещё, просто позовите меня, я сразу подойду, — Минхён заставляет младшего отложить свой портфель на батарею у окна, заранее проверив, в порядке ли его скетчбук, благо его кожаная обложка не позволила намокнуть; вытаскивает его, кладёт рядом на стол и, недовольно нудя, уходит, видите ли, ему стыдно и мог он принять душ у себя дома позже. Минхён настойчив, поэтому выбора уже не остаётся.       Расслабляется Ли лишь в тот момент, как слышит звуки работающего душа, в ту же секунду звучит щелчок от вскипяченного чайника.       Смотрит на время: без двадцати одиннадцать, поздновато, конечно, для парного чаепития. Минхён садится на деревянный стул, окидывает голову на спинку, поворачивает чуть вбок, когда в глаза бросается коричневая обложка тетради. Прислушивается к звуку воды, приподнимается, выпрямляется в спине.       Считается ли это вторжением в личное пространство? Нет же, правда?.. Он его «препод». Пока он думает, его эмоции сменяются от одобрительного кивка до вопросительного, ну и недовольного.       В итоге, дёргаясь из стороны в сторону, ему кажется, что он не тетрадку открывает, а книгу с заклятиями, как откроет, начнёт вызов демонов.       Резко хватает несчастную тетрадку вспотевшими руками, отдирает резинку, приоткрывает.       Представьте картину: Минхён, талантливый преподаватель рисования, сидит за столом и листает альбом своего студента Донхёка. Страницы заполнены множеством рисунков, каждый из которых демонстрирует растущий талант и уникальную перспективу младшего, чем дальше листает, тем больше влюбляется, поражается, его сердце замирает с каждым разворотом. Когда он доходит до тех самых страниц, глаза Минхёна расширяются от трепета и восхищения.       Его пальцы листают тетрадь, листают до определённой страницы, его сердце замирает. Там, в замысловатых деталях, серия зарисовок, запечатлевших его самого. Самого Минхёна. Аспирант сидит, словно вкопанный, застывший во времени, пока его глаза мечутся по чужим зарисовкам его… в разных позах и настроениях. На одном из рисунков он курит сигарету, на другом он стоит прямо и уверенно. А ещё на другом он изображён мирно сидящим, погружённым в мир искусства, кажется, это тот самый скетч, который Донхёк сделал так, из своих личных зарисовок в голове.       Эмоции, охватившие Минхёна, ошеломляющие. Он поражён талантом младшего, его и вниманием к деталям, но более того, он чувствует глубокую связь с этими рисунками и что-то ещё, что-то невиданное им до этого, странное чувство. Как будто Донхёк улавливает не только внешний вид Минхёна, но и его сущность, саму его душу.       Изучая каждый штрих карандаша, Минхён не может не быть очарован тем, как его изображает Донхёк. Эскизы раскрывают ту сторону его личности, которую он никогда раньше полностью не осознавал. Они показывают ему отражение его страсти, преданности делу и любви к искусству, и к сигаретам… Это открытие, которое оставляет Минхёна одновременно смущённым и очарованным младшим.       В этот момент Минхён понимает, что Донхёк обладает редким талантом, выходящим за рамки технических навыков. Студент обладает способностью видеть людей такими, какие они есть на самом деле, и переводить их сущность на бумагу. И когда Минхён закрывает альбом для рисования, он не может не испытывать переполняющее чувство благодарности за то, что ему выпадает честь стать свидетелем такого.       Пока Минхён находится в своём мире, не замечает, как вода в ванной отключается, как в квартире становится снова тихо, лишь капли дождя назойливо стучат по окнам.       Он находится в ванной комнате некоторое время, обдумывая, что сейчас происходит под шум струй воды. Его трясёт даже под горячей водой, поэтому решает не задерживаться и выйти как можно скорее. Надевает всё, что ему принёс Минхён, чистое, благоухающее запахом кондиционера.       Есть лишь одна проблема. Эта майка. Несмотря на её огромные рукава, они всё равно не скрывают кисти, что заставляет его сердце стучать от тревоги, Минхён не должен это видеть.       Находит расчёску, лежащую где-то на раковине, зачёсывает длинные волосы назад, в итоге всё равно рукой растрёпывает их по длине, смотрит на себя в зеркало, лишь в глаза; так грустно.       Пытается сдержать все нескончаемые подступившие слёзы, часто трёт глаза, успокаивается. Суёт руки в карманы, оставляя мокрые вещи висеть на настенной батарее, наконец выходит.       Минхён дёргается от звука щелчка. Он выводит его из мысленной утопии, переходя в другую — визуальную.       Смотрит на младшего снизу вверх, сдерживает себя от того, чтобы позволить мимике взять верх: приоткрыть рот, не сводя взгляда, провести по всему ему, потому что всё, что сейчас происходит, должно быть запрещено везде, в каждом законнике, а каждом протоколе, в каждой моральной норме, как и то, что он испытывает в этот момент. Запрещено везде, закрыто всеми замками, выброшено далеко, где никто не найдёт ключа.       Чувствует себя более драматично, заинтересованно, вовлечённо после чужих неоднозначных скетчей.       Донхёк стоит напротив, такой свежий, такой красивый.       Минхён изумлённо глядит на Донхёка, пленяющего его взгляд своей непревзойденной красотой. Этот сверкающий блеск его смуглой кожи, ещё мокрой от воды, вожделенно привлекает Минхёна. Мельчайшие капельки воды, стекающие по его совершенным плечам, по тому самому обнажённому участку на ключице, словно призывают к прикосновению. Тонкая серебряная цепочка, играющая на открытой части его ключицы, подливает масла в огонь внутри Минхёна.       Его вещи на нём выглядят так, словно это не обычный размер М, майка свисает на плечах, болтается на локтях. Он выглядит неотразимо: по-домашнему, свежо, мило.       Потрясающий.       Минхён осознаёт, что не может оторвать взгляда от Донхёка, но сам не испытывает желания прекращать это наблюдение. Слишком сильное внутреннее потрясение заставляет его испытывать жажду разделить с Донхёком ванную комнату, чтобы позволить его мыслям забить на всё остальные. Но вслух он это не озвучивает, лишь сажает младшего на своё место, лишь наливает ему горячего чаю и сливается настолько быстро, насколько это возможно, оставляя Донхёка одного, в своём личном непонимании и потрясении.       Невольно шагая в сторонку, Минхён ощущает, как сердце его бьётся с бешенной силой. Он оказывается в ванной, но его мысли всё ещё кружатся около этого Донхёка. Он прикрывает лицо руками, пытаясь успокоиться, но чувствует, что вся его система находится в эмоциональном потрясении.       Шум из душа наполняет ванную комнату, образуя мелодичный фон, который только подчёркивает нервозность и возбуждение Минхёна. Он опускает руки и глядит в зеркало. Его глаза полны страстного желания, а лицо выражает безумную смесь страха и предвкушения.       Минхён чувствует, что не может больше сдерживаться. Он окончательно решает отпустить все ограничения и позволить себе почувствовать исключительность этого момента.       Он понимает, что нужно остановиться, не допустить, чтобы его мысли полностью подчинились Донхёку. Но он не может. Он не может думать ни о чём другом, кроме него. Затем, вернувшись к реальности, он отворачивается от зеркала. Он оставляет позади и предрассудки, и приличия. Минуты несмелости, смутного ожидания наконец-то беззащитно отданы подстановке судьбы. Принимается медленно снимать одежду, сосредотачиваясь на том, как было бы хорошо в тот самый момент обнять Донхёка, почувствовать весь его запах, погладить по спине, утолить его грусть, прогрессирующую простуду.       В итоге, сняв с себя лишь худи, бросив его куда-то в угол, он оставляет воду включённой, резко выходит из ванной, забывает обо всех нормах, ранее изученных, всех адекватных правил дистанции «аспирант/студент», подлетает к ошарашенному Донхёку, обнимает его что есть силы и чувствует. Всё, что так далеко спрятано, он всё сейчас чувствует. Его неугомонное сердцебиение, донхёков запах, чужое сердцебиение, чужие руки у себя на талии.       Сердца бьются в унисон, и Минхён, словно волна, поднимающаяся всё выше, подлетает к Донхёку с сокрушительной силой. Обнимая его так, словно время на паузе и весь мир замирает, Минхён чувствует, что теперь ничто не может нарушить этот магический момент. Он глубоко вдыхает запах Донхёка, отмечает каждую дрожь его тела, каждый его вздох, искренне пытаясь унять его грусть и сбить с толку угрозу простуды.       Обнимает так долго, так чувственно, так ново, так приятно. Описать это обычными словами невозможно, это эйфорично. Отстраняется спустя какое-то время, приковывая взгляд на глаза напротив.       Взгляд Минхёна, наполненный неизъяснимым желанием и страстью, прикован к глазам Донхёка. В этот миг они оба ощущают, как силой бессознательного магнита их взгляды не могут оторваться друг от друга. Они словно говорят на языке без слов, обмениваясь самыми глубокими чувствами. Воздух в комнате становится тяжёлым от напряжения, а сердца парней разгоняется в одном ритме, заметно учащая пульсацию их переживаний, запретности этого момента.       Объятия становятся связью их душ, проникающей сквозь кожу и вливаясь в их кровь. Оно овладевает ими, наполняя каждую клеточку тела теплотой и истомой. Минхён ощущает силу Донхёка, его интимные моменты, которых он никогда не может себе представить. Всё, что кажется таким далёким и недостижимым, сейчас ощущается реальным и насыщенным. Его сердце неугомонно бьётся, отражая его страсть и прогрессирующую привязанность к этому человеку, а руки Донхёка, касаясь его талии, сталкиваются со собственными эмоциями, переполняющими его душу.       Так сильно он желает сохранить этот момент в своей памяти, так сильно боится, что всё это может оказаться слишком кратковременным. Минхён решительно прерывает объятие, но у того, кем он был обнят, остаётся самое незабываемое впечатление на его душе.       Объятия Минхёна и Донхёка становятся переломным моментом, остановившим время, утвердившим их судьбу и ведущим их на путь, который уже не могут остановить ни одни мысли, ни одни преграды на пути их отношений.       Убегает Минхён так же быстро, как и прибегает, запирает ванную на ключ, оставляя младшего одного со своими мыслями вариться, пока он парится в душе.       Донхёк стоит неподвижно, сжимая в руках остывающее тепло от Минхёна. Он ощущает, как сердце его готово выскочить из груди, а кожа покрывается мурашками, словно апрельский ветер пронзает каждую клеточку его тела. Объятия Минхёна такие мягкие, сильные одновременно, что Донхёк ощущает, будто время останавливается в этот миг и навсегда заключает их в свои объятия.       Но когда Минхён вдруг отстраняется, убегает и запирается в ванной комнате, Донхёк ощущает, как будто его сердце лопается. Внутри перескок от тепла и настроения счастья к моменту тяжёлой неловкости. Подходя к замкнутой двери, он слышит лишь шум стекающей воды, подчёркивающий тяжёлый затвор, который отделяет их. Только самозванец и его безумные мысли остаются внутри, а Донхёку представляется возможность остаться одному со своими новополученными воспоминаниями.       Когда Минхён наконец выходит из душа, его взгляд останавливается на Донхёке, словно он теряется в догадке о том, что произошло в предыдущие мгновенья. Они рассыпаются в непонятных эмоциях, словно радуга, цвета которой считаются неизвестными. Как незнакомые путники, они осторожно шагают по тернистой тропе, осознавая, что они больше не могут вернуться туда, где были раньше.       Глаза Минхёна наполнены смутной тревогой и страхом. Он пытается скрыть своё беспокойство за лёгкой улыбкой, но взгляд его выдаёт тысячу оттенков эмоций. А Донхёк видит всё это. Он улавливает непрочности в голосе, крохотные дрожи в руках, которые Минхён скрывает, и понимает, что они оба чувствуют одно и то же — страх перед неизвестностью и непредсказуемостью нового пути, который они должны пройти вместе.       Неловкость сковывает их слова, делая их разговоры запутанными и незавершенными. Они перебивают друг друга, слова теряются на полуслове, и в каждом молчании слышится крик нерешительности. Однако, несмотря на всё это, каждый их взгляд, каждый случайный контакт кожи напоминает им о том магическом моменте объятия, который инкрустировался в их сердца. Они знают, что путь будет трудным и страшным, но вместе они смогут преодолеть все преграды.       Их судьбы связаны не только на уровне эмоций, но и наружностями. Они смотрят друг на друга, словно ищут ответы на все вопросы в этих глубинах, в этих двух парах глаз. Они чувствуют, что каждое касание, каждое дыхание, каждый взгляд сталкивает их с истиной, которую они не могут игнорировать. Волнение бушует в их грудях, создавая ковш, насыщенный страстью и неопределённостью.       Минхён стесняется первым прервать этот мрачный молчание, которое окутывает их. Он нервно протягивает руку и касается плеча Донхёка. Это его способ сказать: «Я здесь. Я рядом с тобой». И Донхёк чувствует это каждой клеточкой своего тела.       Слова снова застревают у них в горле, но этот миг, этот глазной контакт, сокровища их душ, говорят больше, чем любая фраза. Они делятся моментом — моментом, который меняет все, что было прежде, и наполняет их жизнь значением.       Трепет в их сердцах вселяет в них силу и решимость идти вместе в неведомое будущее. Все преграды, все сомнения кажутся мельчайшими каплями дождя на их пути. Они готовы пойти вперёд, держась за руки друг друга, искренне веря в крепость этих эмоций.       Оба ощущают, как распрямляются их мысли и эмоции в парной атмосфере. Уже после душа при попытке растянуть вечер ещё немного они осознают, что слишком устают за сегодня. Это самое сегодня проходит слишком быстро, слишком хорошо, слишком странно. Словно им не хватает друг друга каждую секунду, но они этого не осознают или просто не хотят признавать.       Пока они разговаривают, их слова запутанные и сладкие, словно капли влажного воздуха после дождя. Они не могут отвести взглядов друг от друга, словно читают в глазах своих непрочитанные страницы истории. И в каждом молчании, в каждой эмоции звучит желание быть рядом, продолжать сплетаться в объятиях.       Когда подходит время ухода Донхёку, Минхён прерывает нашествие мрачных мыслей и тихо предлагает ему…       — Останьтесь со мной, не думаю, что вам стоит идти домой в такой дождь, особенно в таком состоянии, — искренне говорит Минхён, аккуратно смотрит на шокированный взгляд напротив.       Что мне ему ответить. Что мне ему ответить.       Пока каждая его мысль смешивается с другой, Минхён мечется в прямом эфире, забыв о том, что Донхёку нужно дать противопростудное.       Взгляд его полон настойчивости и надежды, а сердце трепещет от мысли, что, возможно, они смогут провести эту ночь вместе (в одной квартире).       Донхёк поднимает глаза на Минхёна, видит в них отраженную свою собственную жажду и смущение. Он чувствует, что тоже не готов отпустить этот момент, эту связь, которая объединяет их, и кивает медленно, словно давая своё согласие на это тихое смелое воззвание.       Минхён снова улыбается, подзывает Донхёка рукой и ведёт его в свою спальню. Кровать просторная и уютная, словно приглашение на сон в объятиях любви. Но они оба знают, что этот миг, когда они окунутся в эту ночь, будет далеко не то, о чём могут подумать люди, это лишь кровать, лишь сон, лишь одиночество, сквозившее из каждой комнаты.       Минхён аккуратно стелет новое бельё под возгласы младшего, что он может поспать на раскладушке, получая настойчивый отрицательный ответ.       Их мысли брызжат эмоциями, и каждое случайное касание после настойчивости Донхёка с призывом помощи словно история, которая только начинается.       Закончив со своим делом, Минхён бросает последний взгляд на Донхёка, просит его не стесняться, если ночью станет хуже, прийти к нему, что заставляет младшего залиться краской, просто кивая.       Его всё ещё влажные кудри переливаются в свете комнаты, майка всё так же выглядит огромной, а спортивки свисают с худых мальчишечьих бёдер. Сердце снова стучит, не позволяет себе повернуться снова, за него это делает Донхёк.       — Можете остаться тут?