Ангелочек

Оставшихся отмечать Рождество в пансионе детей еще не пускали в залу, где находилась елка, и они скучали в спальне, болтая ногами, сидя на своих высоких кроватях: Ламберт с презрительным высокомерием прислушивался к наивным речам своих соучеников и ощупывал в кармане брюк уже переломавшиеся папиросы, которые удалось ему стащить из кабинета Тушара, Николенька Сестринский громко всхлипывал, бормоча что-то себе под нос, наверняка, обижаясь на занятых маменьку с папенькой, не смогших забрать его на праздники, и хмурился, смотря в пол, а не на своего приятеля, Виктора Кериевского, внимательно вслушивавшегося в бормотание Николая. Еще один мальчик, самый равнодушный из всех к сложившимся обстоятельствам, расхаживал из угла в угол, дожидаясь когда позовут в гостиную, и иногда тихо-тихо что-то напевал, искоса поглядывая на Долгорукого, которого искренне жалел, но никогда не утешал. Сам же Аркадий, приняв удобную позу на кровати, глядел в покрытое инеем окно, стараясь разглядеть в синей темноте извозчика и лошадей, издалека оповещавших своими тенями о прибытии гостя, который даже не догадывался, чтó своим приездом сделал бы для этого маленького мальчика. Но время подошло, и в детскую вошли, отвлекая Николая — от ворчливого бормотания, Петра — от напева милой душе песенки, Ламберта — от злых шуток и едких слов, готовых обрушиться на жалобы Николеньки Виктору, Аркадия — от давней мечты, которой сегодня срок исполниться. Вошла молодая, красивая женщина с гладко зачесанными волосами, скрывавшими часть ушей, наверное, родственница Тушара, потому что никто из детей ее ранее не видел. Она улыбнулась своей славной улыбкой каждому по отдельности, произнесла своим приятным спокойным светлым голосом несколько хороших слов и неторопливо подошла к дверям, ведущим прямо в гостиную, к елке, и отворила их. Дети медленно прошли в ярко освещенную залу, неторопливо переставляя ноги, и тихо обошли сверкающую ель. Она бросала сильный свет, без теней, на их лица, старательно прячущие восхищение, и минуту царила тишина глубокого очарования, быстро сменившаяся восторженными восклицаниями Николая и Виктора, первых бросивших затею не показывать своего восторга только потому, что богатая яркими огнями и игрушками елка не должна удивлять маленьких барчонков. А необычайная минута восхищения, несмотря на прерванную тишину, росла и росла, превращаясь в бесконечные часы, наполненные восторгом, веселя души, и даже Ламберт, — теперь уже точно от волнения — мявший в кармане сюртука три последние целые папиросы, удивлялся, и за своим тупым удивлением скрывал неподдельное любопытство, старающееся вырваться из под собранных на лбу морщин, сказываясь в дрожащем и звонком голосе, отчетливо слышном в огромном золотом из-за света и игры драгоценных камней зале. Ламберт в привычной своей манере говорил, оглядываясь по сторонам: «Уж слишком пушистая и большая у вас елка, а значит вот какая-то не такая! не настоящая!», а сердце его непривычно сжималось, и хотелось хохотать и плясать, и, конечно же, не забывать давать в носы своим товарищам, но только теперь как-то не больно, все больше в шутку. Но голос мальчика уж слишком громко зазвенел во время глупого замечания, сделавшись вдруг тоненьким-тоненьким, отчего мальчишку, услышавшего себя самого, покоробило, да так, что он отчаянно топнул ногой, а елочка рядом затрепетала зазвенела, словно засмеялась на это ребяческое недовольство, а Ламберт, весь раскрасневшийся и всей фигурой недовольно обернувшийся к елке спиной, затопал по деревянному полу и замахал в воздух на невидимого праздничного духа, спеша к праздничному столу, чтобы тогда же в раздражении стряхнуть под стул раскрошенные сигареты. Но плохое настроение в такие вечера было не свойственно Ламберту, привыкшему к веселью и «кутежу», как он с гордостью называл дни, в которые удавалось ему стащить из кабинета Тушара не только сигареты, но и полупустую рюмочку, забытую в стеклянном шкафу рядом с крепким напитком. Потому и сейчас подросток не терял времени, сидя насупившись, а громко гоготал, подзывая Петю, главного своего товарища в праздничные дни, сесть рядом с ним. Николенька же и Володя, тоже вдоволь наглядевшиеся на символ праздничного вечера, к столу не спешили, обходя зал, удачно останавливаясь перед черным блестящим роялем, за который немедленно села хозяйка, начиная играть что-то не слишком медленное, но и небыстрое. Игралась, верно, пьеса; возможно, элегия, потому что уж очень была грустна и легка, а звук непривычно долго растворялся в большом зале. Но в любом случае оба мальчика заслушались, загляделись на то, как ловко длинные пальцы немолодой хозяйки, с тонкой кожей и некрасивыми толстыми венками, бегают по белым и черным клавишам, заставляя рояль петь неодушевленный непрофессиональной игрой романс, а их самих несколько скучать. Однако, за этими романсами, элегиями и прочими музыкальными произведениями, за шумом платьев хозяйки и прислуги, за громким разговором подростков, мы забыли об Аркадии! Да и забыли не только мы с вами, но и выше названная хозяйка с хозяином, и дальняя их родственница, и злосчастный Ламберт, бессознательно нуждавшийся в Долгоруком. Забыли о нем и Коля с Володей, обыкновенно с интересом наблюдавшие за ухищренными Тушарскими способами унижения Аркадия, будь то на уроках или за обеденным столом, забыл про него и Петя, в любое другое время, как приличный товарищ, тайком следящий бы за Аркадием, но, конечно, не сейчас, не в праздничные часы, да и много еще потом. И давно заметивший это Аркаша, этот милый маленький мальчик, самый младший среди товарищей, но всего-то на два месяца, самый чуткий и невинный в высшей степени во всем происходящем с ним, сделался угрюм и печален на весь оставшийся вечер, потупив свою светлую голову, — что-то нехорошее начало твориться в его маленьком изъязвленном сердце, не имевшем покоя даже в праздники. И пусть елка продолжала стараться, ослепляя Долгорукого своей красотой и крикливым, наглым блеском бесчисленных свечей, — так как она была чуждой ему, враждебной, как и собравшиеся вначале торжества вокруг нее дворянские дети, ему только хотелось толкнуть ее так, чтобы она повалилась на Ламберта, драчуна и хулигана, на Колю, визгливого и противного мальчишку, на Володю, подлизу и ябеду. И что-то тогда злое заблестело в его голубых глазках, чьи-то железные руки взяли его сердце и стали против воли выжимать из него последнюю каплю крови. Тогда, забившись за рояль, на часик смолкший, Аркадий сел там в углу, скрытом ото всех сидящих за столом и справедливо подумал о том, что у него где-то, так же, как и у всех этих злых мальчишек, есть отец, мать, свой дом, а выходит так, будто ничего этого нет и ему некуда идти. И узенькие глаза его забегали тогда по елочным веткам, мутнея от подступивших слез, стараясь зацепиться за какую-нибудь нелепую игрушку: смешную обезьянку с маленькой голубенькой шляпкой, миниатюрную лошадку, некрасиво улыбающуюся человеческой улыбкой, или небольшого хрустального солдатика с глупым выражением лица. Но ни этих нелепых игрушек, которых когда-то видел и запомнил Аркаша, ни каких-либо других, страшненьких, не было на елке… Глаза Аркадия тогда вдруг удивленно засверкали не от нелепого, — наткнулись они нечаянно на прекрасное, и лицо Аркаши неожиданно для него самого в мгновенье приняло выражение восторга, спокойствия и счастья, чего последнии часы праздника никак не могло произойти, — на обращенной к нему стороне елки, которая была освещена слабее других и составляла ее изнанку, Аркашенька увидел то, чего, как показалось ему самому, не хватало в картине его жизни и без чего кругом было так пусто, точно окружающие люди неживые. То был хрустальный ангелочек, небрежно повешенный в гуще темных ветвей и словно реявший по воздуху. Его прозрачные стрекозиные крылышки трепетали от падавшего на них света, и весь он казался живым и готовым улететь. Розовые ручки с изящно сделанными пальцами протягивались кверху, и за ними тянулась головка с кучерявыми волосами. И было в ней то другое, чего лишены были все лица и вещи в большом зале да и вообще во всем доме Тушара, — лицо ангелочка не блистало радостью, не туманилось печалью, но лежала на нем печать иного чувства, не передаваемого словами, не определяемого мыслью и доступного для понимания лишь такому же чувству. Аркадий не сознавал, какая тайная сила влекла его к ангелочку, но он тут же почувствовал, что этот ангелочек и он — друзья, старые знакомые, что они молча понимают друг друга. И пусть молчание ангелочка и бесконечное, пусть личико ангелочка неизменное, Аркадий полный недоумения, тревоги, непонятного восторга сложил руки у груди и зашептал: «Милый... милый ангелочек!». И чем внимательнее он смотрел на него, тем значительнее, важнее становилось выражение ангелочка. Он был бесконечно далек и непохож на все, что его здесь окружало. Другие игрушки как будто гордились тем, что они висят, нарядные, красивые, на этой сверкающей елке, а он был грустен и боялся яркого назойливого света, и нарочно скрылся в темной зелени, чтобы никто не видел его. Было бы безумной жестокостью прикоснуться к его нежным крылышкам. — Милый... милый! — шептал Долгорукий. — Милый мой ангелочек! — лаского называл Аркадий волшебную статуэтку, и слезы невольно текли из его глаз, и уж более не могли остановиться в продолжении долгих и мучительных пятнадцати минут, прошедших в воображении самого дорогого воспоминания маленького мальчика, самой желанной мечты его, так что вскоре губы своевольно прошептали: «милый мой мальчик…»

***

Но уже через полчаса голова Аркадия горела. Горела вдохновенно, сосредоточенно и болезненно. Он, заложив руки за спину, в полной готовности к смертельному бою за ангелочка прохаживался осторожными и крадущимися шагами вокруг елки; он не смотрел на ангелочка, чтобы не привлечь на него внимания других, но чувствовал, что он еще здесь, не улетел, и греет его душу, изнывающую от одиночества и обиды. Но в дверях показалась хозяйка — важная высокая дама с светлым ореолом седых, высоко зачесанных волос, и Аркадий вынужденно закончил расхаживать вокруг елочки, внимательно оглядывая жену ненавистного Тушара, всегда поддакивающую ему. Ученики пансиона окружили ее с выражением своей радости, подошел с ними и Аркашенька, не переставая удивляться нелепому платью Антонины Васильевны. Но горло его перехватывало, а голова разгоралась все сильнее не от того. — Антонина Васильевна… Антонина Васильевна, — волнуясь, проговорил Долгорукий, стараясь говорить ласково, стараясь быть услышанным в толпе детей. — Ан... Антонина Васильевна... Но она не слыхала, и мальчик нетерпеливо и невежливо дернул ее за платье, чего никогда бы себе в жизни не позволил при других обстоятельствах. — Чего тебе? Зачем ты дергаешь меня за платье? — удивилась на воспитанника седая дама. — Это невежливо! — Простите, Антонина Васильевна... я только хотел… Дайте мне, пожалуйста, одну штуку с елки, — ангелочка! — произнес, задыхаясь, Аркашенька. — Нельзя, — равнодушно ответила хозяйка. — Елку будем на Новый год разбирать. Аркадий почувствовал, что падает в пропасть. Он не знал, чтó еще можно сказать, он никогда ни у кого ничего не просил, и потому ухватился за единственное средство, которое, казалось ему, хоть сколько-нибудь подействует на хозяйку, рассказанное ему Ламбертом: — Я… я буду лучше учиться, я не буду жаловаться! — отчаянно забормотал он. Но эта формула, оказывавшая благотворное влияние на учителей пансиона, на Антонину Васильевну не произвела впечатления. — И хорошо сделаешь, мой друг, — ответила она так же равнодушно. — Ну, пожалуйста, пожалуйста, дайте ангелочка! — Да нельзя же! — говорила хозяйка. — Как ты этого не понимаешь? Но Аркадий не понимал, и, когда дама повернулась к выходу, Аркаша последовал за ней, бессмысленно глядя на ее безвкусное громко шелестящее платье. В его горячечно работавшем мозгу мелькнуло другое воспоминание, — как Ламберт просил учителя поставить тройку, а когда получил отказ, тот стал перед учителем на колени, сложил руки ладонь к ладони, как на молитве, и заплакал. Тогда учитель рассердился, но тройку все-таки поставил. Долгорукий снова дернул Антонину Васильевну за платье и, когда она обернулась, упал со стуком на колени и сложил руки вышеупомянутым способом. Но заплакать не смог. — Да ты с ума сошел! — воскликнула мадам и оглянулась: по счастью, в кабинете никого не было. — Что с тобой? Стоя на коленях, со сложенными руками, Аркадий с еще большей жалостью посмотрел на нее и дрогнувшим голосом потребовал: — Дайте ангелочка! Глаза Аркаши, впившиеся в седую даму и ловившие на ее губах первое слово, которое они произнесут, были очень нехороши, тусклы и все больше жалки, жалки, жалки, весь его вид выражал только жалость и слабость, и хозяйка, чтобы не наговорить мальчику в праздник лишнего, поспешила ответить: — Ну, дам, дам. Ах, какой ты глупый! Конечно, я дам тебе, что ты просишь, но почему ты не хочешь подождать до Нового года? Да вставай же! И никогда, — поучительно добавила Антонина Васильевна, — не становись на колени: это унижает человека. На колени можно становиться только перед Богом. Но Аркадий уже не слушал ее, спеша к елке, стараясь опередить мадам Тушар и наступая ей на платье. И когда хозяйка все же сняла игрушку, Аркадий впился в нее глазами, болезненно сморщил нос и растопырил пальцы. Ему казалось, что высокая дама сломает ангелочка. — Красивая вещь, — сказала дама, которой стало жаль изящной и, по-видимому, дорогой игрушки. — Кто это повесил ее сюда? Ну, послушай, зачем эта игрушка тебе? Ведь ты такой большой, что будешь ты с нею делать?.. Вон там книги есть, с рисунками. А это я обещала Коле отдать, он так просил, — солгала она. Но терзания Долгорукова были невыносимыми. На ложь хозяйки он судорожно стиснул зубы и, показалось, даже скрипнул ими, тогда Антонина Васильевна, боявшаяся истерик, медленно протянула к Аркаше ангелочка. — Ну, на́ уж, на́, — с неудовольствием сказала она. — Какой настойчивый! Обе руки Аркадия, которыми он взял ангелочка, казались цепкими и напряженными, как две стальные пружины, но такими мягкими и осторожными, что ангелочек мог вообразить себя летящим по воздуху. — А-ах! — вырвался продолжительный, замирающий вздох из груди Аркадия, и на глазах его снова сверкнули две маленькие слезинки и остановились там, непривычные к свету. Медленно приближая ангелочка к своей груди, он не сводил сияющих глаз с хозяйки и улыбался тихой и кроткой улыбкой, замирая в чувстве неземной радости. Казалось, что когда нежные крылышки ангелочка прикоснутся к впалой груди Долгорукого, то случится что-то такое радостное, такое светлое, какого никогда еще не происходило на печальной, грешной и страдающей земле. — А-ах! — пронесся тот же замирающий стон, когда крылышки ангелочка коснулись Аркаши. И перед сиянием его лица словно потухла сама нелепо разукрашенная, нагло горящая елка, — и радостно улыбнулась седая, важная хозяйка, и дрогнул сухим лицом Тушар, и замерли в живом молчании дети, которых коснулось веяние человеческого счастья. И в этот короткий момент все заметили загадочное сходство между неуклюжим, выросшим из своего платья Аркадием и одухотворенным рукой неведомого художника личиком ангелочка. Но в следующую минуту картина резко изменилась. — Я спать пойду, — глухо сказал Долгорукий, и поспешно вышел из сверкающего зала, вбегая в комнату и бросаясь на кровать.