Ангелочек

В эту ночь, томительно долгую и пустую, так же горела лампочка под синим абажуром, как и в обычные ночи в пансионе, и звонкая тишина вздрагивала и пугалась, разнося по комнатам тихое сонное дыхание хозяев дома и беспокойные шорохи замешкавшейся прислуги. Где-то в коридоре или на кухне, а может быть еще все в том же праздничном зале упала на пол чайная ложка, и звук получился чистый, как от колокольчика, и долго еще жил в тихом и неподвижном воздухе. В комнате же, где расположены были кровати детей, где равномерно поднимались и опускались со вздохами их здоровые груди, где в воздухе веяло тайной великого праздника, никто не спал, но все лежали тихо и походили на спящих. Один Аркадий, не думавший о присутствии соучеников в комнате, забыв о Ламберте и о своем перед ним страхе, беспокойно ворочался, ложась то на спину, то ниц, громко вздыхал и поправлял сползавшее одеяло. Раза два он тихонечко опускал свои маленькие ножки с кроватки на пол, оглядывал занятые койки своим быстрым зорким взглядом, привыкшим к темноте, аккуратно брал в свои горячие ладони хрупкого ангелочка, и быстро-быстро, точно мышонок, боящийся всевидящей кошки, пробирался на балкон, заканчивать начатое вечером дело — вглядываться в даль, внимательно следя за узеньким кончиком дороги, который уходил в город взрослых, который привел бы к Долгорукому отца. Аркашенька с замиранием сердца подходил к открытому каменному балкону, так неприятно холодившему его босые ножки и с полными надежды и счастья глазами некоторое время глядел на дорогу, готовясь увидеть Андрея Петровича, приезжающего совсем не изменившимся с их первой встречи. Аркадий с наслаждением тогда начинал что-то шептать, наверно, ангелочку, несильно зажатому в маленьком кулачке мальчика, а потом жмурил глаза, представляя чуть подзабытый образ Версилова, и, дрожа от холода, все еще с закрытыми глазами, тянул вперед свои маленькие ручки, готовясь, видно, к неожиданному подарку от ребеночка, точно-точно такого же на самом-то деле маленького, как и он сам, Христа, — готовясь к внезапному объятию с Андреем Петровичем, незаметно прошедшим мимо лакеев в передней, мимо Тушара, спящих детей, его самого, точно угадавшим чувства его, тотчас же подхватившим на руки и зацеловавшим. И Аркадий представлял, широко улыбаясь, как он хочет очень многое сказать Версилову, крепче обнимая его шею, но, удивительно, не про то, что терпит в пансионе, не про себя, а вот про… ангелочка… Андрей Петрович бы тоже назвал его милым, подивился бы его выражению лица, захотел бы взять в свои большие ладони, и, конечно, заметил бы удивительное сходство его с Аркадием! Заметил бы и вновь начал хвалить, только теперь с бóльшим чувством, с широкой улыбкой, ласково поглаживая мальчика по спине. И не передать словами, как радость Долгорукого, дрожащего всем телом на морозе, поёживающегося и переступающего с ноги на ногу, была велика, а наслаждение глубоко, сказать можно лишь то, что долго еще Аркаша не решался открыть зажмуренные глаза и посмотреть вокруг себя. И пусть, нечаянно отвлекшись от мечтаний, явственно ощутив холод, пробежавшийся еще одной волной мурашек по худенькому тельцу, он понял, что никого рядом нет и не слышно цоканья лошадиных копыт, с лица его все никак не могла сползти улыбка, очень грустная безнадежная улыбка. Но ледяной ветер, допустив улыбку мальчика, не позволил ему помечтать подольше, не позволил надежде и счастью задержаться еще на несколько мгновений в душе Аркадия, — пришлось открыть глаза и в последний раз быстро-быстро окинуть взглядом тихий ночной пейзаж, пустую дорогу, белые сугробы, и, наконец, вернуться обратно в комнату, стараясь заснуть, сначала беспокойно ворочаясь, а потом под влиянием тяжелого позднего часа зимней ночи, все же засыпая, готовясь пробудиться от любого шороха или скрипа. И пусть сон Долгорукого не был крепок, — грудь его подымалась ровно и легко, должно быть, сны вдруг пришли к нему хорошие и на губах у Аркаши появилась новая улыбка, странная и трогательная, но неуверенная и короткая…

***

Пробило четыре часа на кухонных часах, когда в ухо начавшего дремать Ламберта, в эту ночь забывшего о раздражающем глаза и ум мальчике-лакее, отвлеченного своими думами, вошел тихий, дрожащий и загадочный с одной стороны, а с другой довольно знакомый и ясный звук. Он родился тотчас за музыкальным боем часов и в первую секунду показался нежным и красивым, как далекая печальная песня. Ламберт прислушался: звук ширился и рос и, все такой же мелодичный, походил теперь на тихий плач ребенка, которого заперли в темную комнату, и он боится тьмы и боится тех, кто его запер, и сдерживает бьющиеся в груди рыдания и вздохи. В следующую секунду Ламберт отвлекся от прежних неизвестных нам дум своих совсем и разом понял загадку: плакал ненавистный ему Долгорукий, плакал некрасиво, давясь слезами, задыхаясь. — Да когда ж пгхегхатишь ты гхеветь! — громким шепотом рявкнул, не поворачиваясь, Ламберт, ожидая тихих невыносимых душе его извинений и сладкой тишины. И плач, действительно, на несколько секунд замер, но от этого в комнате стало не покойно тихо, а как-то вдруг ужасно печально и тоскливо, что немного покоробило всегда решительного и несправедливо строгого ко всему сентиментальному Ламберта, предполагавшего в эти секунды видеть приятные сны, а не чувствовать вместо этого, что белые стены окружающие его, неподвижны и холодны, и страшны своей белой, чистой неподвижностью и холодом. Вместе с тем мальчишка как-то резко, в одно мгновение, на долю секунды ощутил, что в эту волшебную Рождественскую ночь у него, как и у Долгорукого, как и у других трех учеников пансиона, оставшихся почему-то на праздники здесь, не было никого живого рядом, кому можно было бы пожаловаться на одиночество и просить защиты, но главное, и что всего хуже — Ламберт почувствовал страх, пуще всего из выше названного разозливший его. — Замолчи, дугхак! — испугавшись, собственных мыслей, сжимающих его злое сердце, произнес вполголоса Ламберт, вскакивая с кровати и прищуривая глаза, стараясь в темноте разглядеть Аркадия. А рыдание, словно прячущееся все это время где-то тут же, возле недоумевающего подростка, теперь, будто бы ничем не сдерживаемое, будто бы переставшее бояться, вырвалось на свободу. Одеяло, укрывавшее с головой Аркашу, заколыхалось, а хрупкий ангелочек, так бережно положенный спать рядом со светлой головкой его хозяина, с тупым звоном приземлился на пол, и часть его прозрачного стеклянного крылышка треснула, и эта трещина, этот тупой звук вдруг лишили голоса Аркадия, он поднял с подушки свое заплаканное личико, похлопал своими красными большими глазками, смотря сначала на сбитого с толку Ламберта, потом на игрушечного ангелочка, и вдруг с новой силой зарыдал, дрожащей рукой поднимая сломанный подарок, сквозь слезы рассматривая осколок и саму фигурку ангельчика. И ему еще явственнее, чем днем, наполненным томящим ожиданием, чем вечером, когда вложена была ему в руки прелестная елочная игрушка, чем часом назад, во время бесплодных мечтаний, представился Андрей Петрович, расплывающийся в доброй улыбке, своей большой теплой ладонью поглаживающий его, такого же расстроенного, обессиленного слезами, как и сейчас, по кучерявой голове, шепчущий успокаивающие, подбадривающие слова, а потом вдруг берущий его сломанную куколку, ангелочка, и в момент чинящий его. — Ну, что ты? Что ты! — бормотал Ламберт, все больше и больше удивляясь силе рыданий Долгорукова, и все больше и больше раздражаясь. А Аркадий рыдал с новой силой, и сотрясалась койка под его бьющимся телом. — Ах, папочка! Папа! — жалобно застонал и дрогнул от рыданий Аркаша. — Да успокойся, ну в конце концов! — медленно и недоуменно продолжал повышать голос Ламберт. Жалость к себе, к сокурсникам и к Долгорукому быстро вспыхнувшая, вдруг начала проходить и сменялась мучительным недоумением. Он вопросительно переводил глаза с лица Аркаши на испорченное крыло ангелочка и не без некого отвращения замечал, как, успокаиваясь, бессильно, беззвучно трепыхается худенькое тельце мальчика. — Чего ты загхевел? — спустя некоторое время, проговорил серьезно Ламберт. Но Долгорукий не ответил ему. Он снова закрылся одеялом и, зажимая в одной из ладоней фигурку ангела, а в другой осколок его хрупкого прозрачного крылышка, продолжал неровно дышать, шмыгая носом, уж и не мечтая оказаться утешенным Версиловым, и в эту святую ночь о нем позабывшем.