Невольница

      Раньше Кора — когда ещё носила имя, данное ей отцом… казалось, это было бесконечно давно, словно в другой жизни — любила рассветы, особенно то, что происходило за несколько мгновений до него. Это состояние… Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым… Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания… Кора не понимала, что происходило с ней в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ей случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, в самый пик которого и происходило это необъяснимое явление. Его можно было бы назвать дуновением, неким беззвучным, таинственным вздохом небес. Все изменилось ровно в тот момент, когда покинула родительский кров, но не как жена достойного мужа, а как пленница Рима, разменная монета, оказываясь в Капуе, в лудуса. До сих пор помнила, когда впервые столкнулась с совершенно незнакомым для неё словом «лудус». Спроси значения у госпожи или господина не успела. Ее любопытство проклюнулось лишь тогда, когда осталась наедине с другими рабынями…

«— Что это за странное место? — все-таки решилась спросить Кора, хранившая до этого молчание. При этом старалась не отвлекаться от нарезки трав, чтобы пополнить запасы лекаря. Собственно, надо сказать, что все личные рабыни госпожи были именно этим и заняты, направленные приказом хозяйки. Ловчее всех с ножом управлялась именно Мелитта — лезвие мелькало, превращая пучок трав в умелых и опытных руках в мелкое зелёное крошево. — Ты не знаешь, что такое «лудус»? — изумленно воскликнула одна из девушек. До этого Кора перекинулась с ней едва ли хотя бы парой фраз. Однако представлены друг другу они были. И если память сирийке не изменяла, то это была… кажется, Тиона. — Это место, где из простых мужчин делают Богов! — продолжала она. На этих словах ее подруга Невия улыбнулась, склонив голову так, словно в попытке эту самую улыбку спрятать. Нож замер в руках сирийки. Из мужчин делать Богов? Для Коры подобное звучало в высшей степени странно и даже нелепо. Зачем из них делать Богов, если они ими и являются? Девушка не знала, как в Риме, но в Сирии воля отца или мужа… непреложна. Перечить? Подобной мысли ни разу не возникало в голове Коры — так уж была воспитана. Так что, в разуме укрепилось, что отец и будущий муж, которого ей уже не суждено было встретить, все равно, что Боги, способные решить ее судьбу одним лишь своим словом. И, видимо, смятение отразилось в ее взгляде, так как через мгновение девушка почувствовала прикосновение — рука Мелитты в порыве успокоить и поддержать легла на ее плечо, не сильно сжимая. — Ты скоро привыкнешь, — сказала она с по-матерински тёплой улыбкой. Кора поймала себя на мимолетной и невыносимо печальной мысли, что никогда не видела такую у собственной матери — она всегда была женой царя, а не женщиной, что подарила ей жизнь.»

С тех самых пор Кора узнала не только ранее незнакомое слово «лудус». Вот только любовь к рассветам поблекла, потускнела, пускай и не исчезла без следов. И ведь вставала раньше восхода, но времени полюбоваться тем, как первые солнечные лучи освещают небосвод, не было. Это просто перестало быть чем-то особенным, исключительным, стало рутиной, знаком, что новый день начался и пора приступать к работе. Сегодняшний день, к слову, мало, чем отличался от многих других до него. Впрочем, вряд ли у рабов жизнь вообще могла пестрить разнообразием. Счастьем было уже то, что патриции не обращали на неё внимание эти дни. Сегодня же Коре и Тионе как раз поручили выдраить одну из комнат, собственно, чем они сейчас и занимались. Продолжительное время стояла густая и вязкая тишина, которая разбавлялась лишь скребками щеток, шорохом тряпок, плеском воды, их дыханием и шлепками босых ног по полу. Но в жизни все конечно, так или иначе — Кора хорошо усвоила этот урок. Поэтому прозвучавший голос, несмотря на свою неожиданность не заставил вздрогнуть, лишь сильнее сжать древко щетки, которой соскребала грязь с пола.       — Слышала разговор стражников… — начала Тиона. — Говорят, ты ходила к лудусу вместе с Ганником. Это правда? Каменный пол, нетронутый полуденным жаром, приятно холодил кожу коленей Коры, которые начинали уже неприятно и болезненно ныть. Платье же чуть задралось, едва прикрывая своими краями бедра, чтобы не сковывать движения при уборке. Кора замерла, медля с ответом. И вроде особой тайны не было — девушка и правда ходила к лудусу. Однако не по собственному почину, всему виной было именно что поручение господина: ей было велено сопроводить Ганника обратно после разговора с Батиатом. И воля бы самой Коры, она никогда и близко бы не подошла к обители гладиаторов. Но… Кто её спрашивал? К тому же, перечить господину — глупо, бессмысленно и попросту опасно. Так что, девушка легко могла ответить на столь простой вопрос, что завис в воздухе. Но… Коре не понравился тон, которым тот был задан. Четко слышалось обвинение, а ещё какой-то странный и непонятный вызов. Девушка никогда особо не могла похвастаться тем, что была способна читать людские души. Однако сейчас у неё создалось четкое ощущение того, что её будто в чём-то именно обвиняли. И не сказать, что ей нравилось это чувство, особенно учитывая тот факт, что никакой вины за ней не числилось, тем более, перед Тионой. Кора устала просить прощения при полном отсутствии собственной вины. Конечно, в обстоятельствах, в которых она оказалась, ей ещё множество раз придётся принести свои извинения, даже если ничего не сделала. Однако не перед девушкой, что была равна с ней по положению. Но прозвучавший вопрос требовал ответа…       — Это… правда… — с небольшой заминкой все же ответила Кора.       — И как же так вышло?       — Ты о чем? — не совсем поняла вопроса она, даже немного растерявшись.       — Как же так вышло… — уже знакомо начала Тиона. — …что нам с Невией, выросшим здесь, не дают подобных поручений и нас не подпускают к лудусу, а рабыня, купленная не так давно на рынке, получила знак госпожи, выполняет особые поручения? О-о-о… Это, действительно, обвинение, которое Тиона даже не попыталась хоть чем-то прикрыть или хотя бы завуалировать. И ведь нельзя сказать, что её слова удивили Кору, совсем нет. Чего-то такого от Тионы и следовало ожидать. Пожалуй, среди всех рабынь та оставалась наиболее наивной. Нет, даже не так. Опасно наивной — это больше подходило по смыслу. Эта девушка была одной из немногих, кто гордился своим положением среди рабов и рабынь. А ещё верила, что это ее крайне сомнительное «положение» может окончиться счастливым союзом с гладиатором. Что ж… Каждый волен мечтать о том, о чем мечтается, как говорится. Вот только у самой Коры грёз и обманчивых надежд, таких же ожиданий на сей счёт не было. Она ни на мгновение не забывала о том, что являлась именно что рабыней. Счастливый союз? Очень смешно. Даже та же Мелитта, являвшаяся женой Эномая — скорее, исключение, чем правило. Именно поэтому мечтания Тионы казались ей столь глупыми, бессмысленными и неисполнимыми, по крайней мере, с их положением, статусом. Почему Тиона вдруг заговорила с Корой в таком тоне, словно бы обвиняя если не во всех грехах, то во многих точно? Тут все просто, на самом деле. И это поймёт любой, даже тот, кто не особо сведущ, когда речь заходила о людских душах. За её злостью и обвинениями крылись зависть и ревность. И это было пусть и ожидаемо, зная Тиону, но при этом странно. Кора не понимала, чему можно было завидовать и к кому ревновать? Так и хотелось выговорить ей в лицо: «Да оглянись ты! Возможно, это для тебя и новость, но мы… всего лишь рабы! И у нас изначально ничего нет. Терять нам тоже… нечего, кроме жизни, как и обретать!». Но сирийка сдержала этот крик внутри себя, заранее зная, что добровольную слепоту и связанную с ней наивность не порушить никакими словами, даже если их оглушающе прокричать в самое ухо.       — Мне это неизвестно, — вот, что сказала Кора по итогу. — Тайны мыслей господ неподвластны мне для толкования. Я всего лишь рабыня. Моё дело — не размышлять, а исполнять поручения, — проговорила она негромко, но её голос все равно был прекрасно слышен. И да… «прости» так и не прозвучало. Девушке не за что было извиняться.       — Ну, конечно, — и это не было согласием, два простых слова Тионы буквально сочились ядом, ясно говоря, что та думала о прозвучавшем ответе. — Уверена, что ты не только выполняла поручения. Я вижу тебя насквозь, выскочка, решившая, что ты лучше тех, кто вырос здесь, — последнее она буквально прошипела. — Наверняка, воспользовалась случаем и решила завлечь одного из гладиаторов своей узкой щелью. Или успела и ноги раздвинуть? Кора особенно сильно провела щёткой по полу, из-за чего тишину, установившуюся после едких слов, разорвал в клочки неприятный и весьма характерный звук, отдаленно напоминающий смесь скрежета и шелестящего шороха. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не нагрубить в попытке хоть как-то заставить рабыню замолчать. Почему сдерживалась? Просто неизвестно, чем все закончится в таком случае. Проблем же не хотелось, впрочем, как и других возможных неприятных последствий. Вот, с чего она вообще все это взяла? Завлечь одного из гладиаторов? Раздвинуть ноги? Коре было прекрасно известно о запрете отношений между личной рабыней Госпожи и гладиатором без дозволения. А раздвинуть ноги… это стало бы совершеннейшей глупостью, причём, за неё придётся заплатить непомерно высокую цену. Невинность личных рабынь Лукреции не принадлежала самим рабыням. Она была сродни товару, дару, той же собственности. Поэтому распоряжаться чем-то подобным у Коры никаких прав не было, если потом она не хотела стать одной из шлюх этого дома, сменять хозяев с тем же далеким от почётности статусом «шлюха» или и вовсе отправиться на рудники — подобного у неё уж точно не значилось в списке планов на грядущее будущее. Да и о каких желаниях вообще могла идти речь? «Нельзя хотеть» — вот главное и разумное правило, за которое, действительно, стоило держаться.       — Что? Сказать нечего? — заявила Тиона с каким-то апломбом, а в её глазах заискрилось внутреннее торжество, ликование.       — Не вижу смысла что-то отвечать на глупости, — и хоть говорила Кора спокойно, по побелевшим костяшкам от того, насколько сильно руки сжали щетку, было отчетливо видно, как тяжело ей давалась эта видимость спокойствия.       — Ты… Сирийка уже ждала от рабыни очередную порцию обвинений или и вовсе оскорблений, но они так и не прозвучали. Неизвестно, что Тиона вообще хотела сказать, так как на полуслове её оборвало появление Мелитты, которую она слушалась и уважала, можно даже сказать, равнялась на неё, мечтая тоже когда-нибудь стать «счастливой женой чемпиона».       — Тиона, ты уже закончила? — мягко и с нотками наставнической строгости обратилась к ней Мелитта. Девушка поспешно поднялась на ноги и вытянулась практически в струну ещё на звуках своего имени — это зрелище, честно говоря, немного даже рассмешило Кору, из-за чего она сочла верным отвернуться, с удвоенным рвением продолжив отскребать грязь с пола. Последнее, что увидела, как Тиона часто закивала в ответ на заданный вопрос.       — Тогда иди к Невии на второй этаж и помоги ей, — прозвучало новое поручение. И… Темноволосая светлокожая рабыня не посмела возразить, поспешив прочь, оставляя двух других со знаком Госпожи на своих лопатках наедине. Мелитта, к слову, не уходила, вопреки ожиданиям Коры. Некоторое время просто молча наблюдала за тем, как та старательно оттирала пол.       — Не принимай её слова близко к сердцу, — наконец, заговорила она. — Тиона ещё слишком юна. И, как и у каждого ребёнка, её язык порою позволяет слетать обидным словам в обход разума. Конечно, Кора все понимала. Она не считала Тиону злой, как могло показаться. Однако это не отменяло её наивности, завистливости и желчности. И тут уже виновата не юность. Эта рабыня просто сама по себе была такой. На подобном фоне Мелитта и вовсе казалась идеальной. Впрочем, она и без того нравилась Коре. Нет, жена Эномая не могла похвастаться выдающимся гениальным умом или какими-то особыми талантами, но это не делало её плохим человеком и не очень-то мешало ей по жизни. Женщина обладала мудростью, чуткостью и проницательностью — подобное гораздо ценнее. Исключительно честная, верная и с твёрдыми принципами… она являлась примером для многих рабынь. И Кора была бесконечно рада, что они поладили, хотя подругами их не назовёшь. Девушка выпустила из рук щетку, отложив её в сторону. И посмотрела на жену Эномая снизу вверх.       — Я все понимаю и не обижаюсь, — отозвалась Кора после небольшой паузы. — Досужие сплетни и разговоры будут всегда. Если обижаться на каждого, можно запросто потерять покой и разум. Это того не стоит.       — Ты говоришь здравые вещи несмотря на то, что вы с Тионой одних лет, — сказала в ответ Мелитта. — Когда Госпожа только купила тебя, я ожидала иного. Думала, ты станешь похожей на Невию или Тиону, но ты взрослее, пусть и не телом, и… спокойнее. А ещё ты ответственна и трудолюбива. Это делает тебе честь. Я рада, что тебя назначили моей помощницей, — она мягко и даже с некоторой теплотой улыбнулась. Рада? А вот сама Кора не могла так сказать, когда только получила назначение. Нет, потом она в итоге обрадовалась тому, что её не разжаловали до обычной рабыни и не поставили в пару к Тионе. Что ни говори, а работать с Мелиттой — одно удовольствие. Эта женщина была в меру строгая и требовательная, а еще мягкая и понимающая. Проще говоря, эдакий островок спокойствия и здравомыслия, которого порою так не хватало. Но в начале… в начале состояние было невообразимо далеким от «радостного». Кора безумно нервничала — волнение буквально пронизывало плоть. Она просто не знала, как отнесётся ко всему сама Мелитта, будет ли чрезмерно требовательной и придирчивой. В конце концов, возможно было и такое, что сирийка ей просто не понравится по каким-то причинам, а учитывая это, женщина могла легко выжить её из этого дома. Так что, причины для волнений имели место быть. Но Кора испытывала облегчение и радость от того, как все обернулось в конечном итоге.       — Благодарю за подобные слова, — девушка немного склонила голову, принимая похвалу. — Я буду стараться больше. И надеюсь, не ударю в грязь лицом.       — Пусть Боги хранят тебя, — на грани слышимости. После этого Мелитта покинула ее общество, оставляя Кору наедине с заботами, которыми ту нагрузила Лукреция еще с самого утра.

***

      С тех пор прошло пару дней. То ли это было божье провидение, то ли улыбнулась удача, а, быть может, благодарить стоило Мелитту, но Кора если и пересекалась с Тионой, то мимолетно. Больше не было непрошенных обвинений и разговоров, что выбивали почву из-под ног — это к лучшему, ведь забот у девушки и без того было в достатке. Ночь на Капую опускалась медленно и тягуче — наверное, так же, как перетекает густой мёд через край переполненной чаши. Небеса смуглели издевательски постепенно. Солнечный диск нехотя проваливался за горизонт, разбрызгивая в стороны кроваво-золотистые блики, будто бы стремясь ими зацепиться за свинцовые тучи и задержаться подольше. Сегодняшняя ночь обещала оказаться проще, чем ожидалось. А все благодаря брошенным Госпожой словам: «Принеси кувшин вина. А после отправляйся к себе. Твой усталый вид может навести тоску на нашего дорогого гостя.». Кора перечить не стала. Тем более, рядом с Лукрецией и Гайей было и без того достаточно рабынь, чтобы удовлетворить все желания женщин и желания Солония, который, как вскользь услышала девушка, должен был почтить этот дом своим визитом. А ведь раньше Кора и сама принимала гостей родителей и имела слуг в услужении. Казалось, это было бесконечно давно. Девушка уже давно похоронила воспоминания, приняла новую жизнь и наличие рабского клейма и ошейника, как данность, от которой не отказаться, не избавиться, не убежать. Но все же… видимо, что-то в ней ещё помнило то, как было раньше — в эти моменты ошейник давил неподъёмной ношей, перекрывая дыхание. Но… Кора упрямо продолжала идти вперёд, гоня прочь от себя неуместные мысли и воспоминания. Она больше не дочь правителя Сирийских земель, просто бесправная рабыня, не более — пора бы уже запомнить столь простую истину, позволяя той проникнуть нутрь, в само ее естество, пуская корни. Звук ее шагов в пустых коридорах виллы были слишком тихими, чтобы оказаться услышанными. Честно? Кора всегда любила ночь, буквально с самого детства. С тех пор, как обрела ошейник, это не изменилось. Наоборот, ее любовь к ночи лишь усилилась. В такие моменты девушке казалось, что она и не на вилле вовсе, а где-то далеко-далеко в ином мире. Пожалуй, это ощущение можно было даже назвать свободой. Не полной и безграничной… конечно, нет. Даже такая ее «ночная свобода» была какой-то раненой, покалеченной, едва дышащей, но… эти крохи для загнанной в бесчисленные рамки, правила и обязательства девушке были и правда важны, жизненно необходимы. Но сегодня… сегодня все было словно бы по-другому. Тени, рождённые дрожащим в факелах пламенем, выглядели зловеще. Днём тяжелые камни, лежащие друг на друге, создавая своим единством стену, за бесконечным потоком самых разных приучений не замечались толком, но сейчас… при приглушенном свете все казалось наредкость гнетущим, а сами камни, по которым скользили причудливой паутиной тени, давили. Прикосновение тяжёлой руки к ее плечу — Кора замирает, ее сердце в этот момент будто бы на короткий миг останавливается, сбивается с ровного ритма, чтобы забиться с такой силой, что все внутри содрогается от ударов, воздух со свистом покидает легкие. Девушка оборачивается резко, позволяя своим локонам вспороть воздух единым порывом. Пламя в факелах колыхнулась, вынуждая тени на стенах прийти в движение. Перед ней стоял стражник. Казалось, одно его появление не должно было рождать внутри неё страх, но… его взгляд… он был слишком знаком, воскрешая непрошеные воспоминания…

«Мужчина же, к которому ее привели, отличался от того же Помпея. Не солдат. Не знатный. Он был среднего роста, с почти круглым телом. От него разило потом и выпивкой, как от многих мужчин. Но так ли это было важно сейчас? Подойдя к Ромине, он взглянул девушке прямо в глаза. Она стойко выдержала его взгляд, не отвела свой, не задрожала в страхе, не сжалась. Ещё на корабле в клетке, подобно дикому зверю, девушка дала себе обещание: испуг не мелькнёт в ее взгляде, даже если ей будет очень страшно, даже если внутренности скрутит отчаяние, к горлу подступит ком… прямо как сейчас. Она примет судьбу, которую выбрал для неё отец. Или так, или опустить руки, сдаться, позволив богу Рашапу забрать ее из этого мира… смерть могла стать благословением, но Ромина хотела дышать, хотела чувствовать вкус воды, запах дождя, хотела видеть мир вокруг даже тогда, когда первым порывом было желание закрыть глаза. — Говоришь, сирийская принцесса, да ещё и девственница? В этот момент девушка поблагодарила богов, что знает римский — так хотя бы она будет знать, что говорил этот боров и все другие, которых ей только предстояло встретить. — Это кругленькая сумма. За нетронутых сейчас можно получить целое состояние. А эта, к тому же, молода и красива… Он сжал ее бедра, смял пальцами, будто оценивал кусок мяса. Ромина задрожала. — Не дергайся! — обжег ее крик. — Сирийская сучка! Бесцеремонно задранное платье. Пальцы, сальные, грубые — вверх по бедру, между ног… глубже. Прямо в лоно, царапая острым краем ногтя, оставляя внутри крупицы грязи… Ромина рвано выдохнула, вздрогнув всем телом. Хотелось к воде, к реке, снять платье, отмыться, спрятаться на самую глубину, прочь от глаз, от чужого дыхания рядом, касаний пальцев. В голове кричал собственный голос: «Зачем он лезет глубже?!», но ни звука так и вырвалось наружу. …нашёл. Что бы он там ни искал, нашёл. Вытащил пальцы и уставился на них. Принюхался, облизнулся, будто грязный и голодный пес с окровавленной пастью. — И правда нетронута… Ее бы отмыть, подготовить. За такую сучку много отвалят!»

…стражник смотрел так же.       — Подожди немного, — сказал он, в то время как его прикосновение обратилось в хватку. — Говорят, ты одариваешь лаской местных псов…       — Не стоит верить длинным языкам. Их речи пусты, — отзывается Кора. — Я всего-лишь выполняла поручения госпожи. И ведь знала же, что могла сказать многое. Но она всего-лишь бесправная рабыня. Девушка хочет отступить, сделать шаг назад, чтобы разорвать расстояние. Но чужая рука на ее плече не позволяет ей это сделать.       — Тебе разве разрешали говорить? — пальцы сжали плечо сильнее, подобно живым тискам. — Ты ведёшь себя грубо. А я предпочитаю мягкость. Будь поласковее… Или тебе больше по душе кельт, от которого разит дерьмом и кровью? — шаг вперёд… к ней.       — Не… не подходи… — хотелось звучать увереннее, храбрее, но голос предательски дрожал. Стражник предсказуемо не слушал, не подчинился — да и с чего бы? Он сокращал расстояние медленно, но неотвратимо, будто смакуя происходящее. Отчаяние и паника забили легкие чем-то густым и невообразимым, из-за чего было толком не продохнуть. Стражник одним литым движением уничтожил то жалкое расстояние в шаг, что их разделяло, заставляя девушку буквально вжаться в стену. Он неожиданно аккуратным и почти нежным движением заправил пряди ее черных волос за ухо, обнажая тонкую и длинную шею. Подушечка большого пальца нарочито случайно скользнула по коже от щеки к виску, заставляя вздрогнуть всем телом, настолько интимным и неуместным казалось это прикосновение. Его ладонь незаметно перетекла с плеча на талию. Но ткань рабского платья было недостаточно плотной, чтобы хоть немного притупить ощущение от чужой руки, заставляя тело мелко дрожать — казалось, ещё немного и оно будет способно зазвенеть напряжением. Тошнота снова подступила — рождаясь в ногах, волной поднималась выше, своей едкостью щекоча корень языка, заставляя Кору сглатывать снова и снова… снова и снова, лишь притупить это мерзкое ощущение. Дико. Неправильно. Постыдно. Грязно. Сама девушка отдала бы все, чтобы уйти, сбежать, не чувствовать эту чужую наглую ладонь, которая бескомпромиссно сдвигалась ниже… к бедру, а сам стражник придвинулся ближе, принимая молчание девушки за согласие. Причудливая смесь запахов, состоящая из пота, металла, крови и чего-то солоновато-едкого одной волной ударила по ней, забиваясь в нос, оставаясь неприятным следом на ее собственной коже. Кора чувствовала влажный жар его дыхания настолько близко, что терпеть и дальше подобное стало попросту невыносимо.       — Мое тело… мое тело служит только… только Госпоже! Ей не понравится, если… — голос преисполнен отчаянием, совершенно не слушался, дрожа, вторя хрупкому и слабому телу, что находилось сейчас в жестоком и безжалостном капкане чужих рук. — …если твои руки будут… касаться меня… без ее согласия! Ее руки инстинктивно уперлись в его широкую грудь, защищённую броней, силясь оттолкнуть от себя. Но куда там… Это было изначально обречено на провал. Все же стражник был крепок и силен. И не Коре с ее по-девичьи слабыми руками пытаться сдвинуть его с места хотя бы немного.       — Уверен, Ганнику ты не говорила таких слов, покорно раздвигая ноги и подставляя свою дырку под его член, — слова, которые должны были его напугать или хотя бы остановить, заставить отступить, одуматься, не тронули его. — Или своими дарами ты одарила не только чемпиона? — едкий смешок вырвался сквозь изогнутые в ухмылке губы. — Сирийская шлюха… я научу тебя покорности… Девушка ощутила, как чужие губы коснулись ее шеи. Они были слишком влажными, жадными, оставляя следы, от которых не избавиться.       — Расслабься. Уверен, тебе понравится, — его шепот звучал до омерзительного возбужденно. — Еще будешь стонать, благодарить мой член за такую милость и просить «еще»… Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, как испуганный зверек. Нехватка воздуха — вот, что ощущала девушка. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Она зажмурилась до белых пятен перед глазами. Словно это могло помочь. Кора взмолилась Богам, чтобы… чтобы… все кончилось. И не важно, что бы при этом произошло. Казалось, она бы обрадовалась, даже если бы вдруг земля разверзлась, утягивая стражника в бездну. Девушка вновь уперлась руками в его грудь. Но в этот раз ее действие не было ограничено лишь ее силой, что в значительной степени уступала таковой у мужчины. И если бы он мог предугадать все, то у нее бы вероятнее всего ничего не вышло. Но он расслабился, увлекся. Кора же… в этот раз в свою попытку оттолкнуть вложила всю ту гремучую мешанину эмоций, которую испытывала. Злость, раздражение, обида, отчаяние, безысходность, страх и много чего еще не опознанного, не разобранного на отдельные части, что сплелись в ту единую силу, которая подпитала девушку, позволив не просто сдвинуть стражника, а даже оттолкнуть его. А в следующую секунду раздался звонкий звук удара от того, что ее ладонь уверенно хлестнула чужую щеку, заставляя лицо мужчины повернуться на бок. Оборачиваться же обратно стражник не спешил. Он весь замер в той позе, в которой оказался. Создалось даже ощущение, что время остановилось. Но… нет. Кора видела, как заходили ходуном его желваки. Девушка решила воспользоваться этой передышкой. Она отступила в сторону, чтобы тот больше не преграждал ее путь к побегу. Кора ринулась в сторону. И у нее почти получилось… Чужая рука схватила за локоть неожиданно, так, что наверняка останутся синяки. Одним рывком назад мужчина свел на нет все ее усилия.       — Проклятая сучка… куда пошла?! Удар по лицу. Он не шел ни в какое сравнение с тем, который позволила себе девушка не так давно. Сила широкой ладони, что с оглушительном звоном впечаталась в щеку, оказалась настолько велика, что Кора не удержалась на ногах, с силой приложившись лопатками о каменную стену, прижимая к лицу руку — место удара горело, как при ожоге. Глаза против воли заслезились.       — А я ведь предлагал по-хорошему, — практически выплюнул стражник. — Даже позволил бы тебе выбрать, в какую дырку тебе присунуть… Девушка поморщилась после услышанных слов. Его пальцы сжали ее горло так, словно бы вознамерился отнять ее дыхание, а вместе с ним и жизнь. Кора с животным отчаянием вцепилась в его руку, силясь хоть немного ослабить хватку. Но… тщетно. Коротко стриженные ногти, лишь соскальзывали с чужой кожи, не причиняя какого-либо вреда. Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает огонь, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет нутро и проникает в глаза. И, наконец, этот огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. «Неужели это конец?» — единственная мысли в голове, осознаваемая с болезненной чёткостью. Именно в этот момент она и увидела… Его. Ганник в сопровождении другого стражника как раз вышел из-за поворота — наверное, Господин вновь вызывал его для разговора… впрочем, важно ли это сейчас? Кора никогда бы не попросила его ни о чем, не позволила бы себя стать ему обязанной. Но… не сейчас. Сейчас гладиатор виделся ей последней надеждой, если она хотела встретить новый восход солнца, сделать ещё один вдох…       — Ганник… — на грани слышимости, надсадное… почти мольба. …просто понимала, что если не позволит этому имени сорваться со своих губ, то погибнет, а он так и не заметит их, скрытых тенями пустынного коридора.       — Прикуси язык! И… Он остановился. Услышал ее, несмотря на то, что его имя, слетевшее с ее уст, прозвучало слишком тихо.       — В чем провинилась эта женщина? — звучный голос Ганника волной прокатился по коридору, казалось, даже факелы загорелись ярче, позволяя крохотному ростку надежды прорасти в девушке.       — Тебя это не касается, раб, — стражник даже не обернулся, все ещё сдавливая тонкую девичью шею свои огрубевшей солдатской рукой.       — Я знаю ее.       — Да ей знаком каждый член на вилле, — грязно усмехнулся он. — Иди своей дорогой! Гладиатор не подчинился.       — Назови ее вину! — голос Ганника в этот раз прозвучал громче, а он сам сделал шаг вперёд. И вот тут стражник, наконец, отпустил Кору, будто бы полностью теряя к ней какой-либо интерес, забывая про ее существование. Девушка тут же сделала шаг в сторону, прижимая лоскуты ткани от порванного платья к груди, чтобы хотя бы немного прикрыть своё нагое тело. С уголка ее губ стекала струйкой кровь, оседая привкусом меди на языке.       — Я отдал тебе приказ! — замахнулся на гладиатора кнутом стражник. Дальше все произошло слишком быстро… Мгновение. Щелчок кнута был подобен громовому раскату. Казалось, он даже был в силах расколоть воздух надвое. Ганник уклонился с какой-то хищной, даже звериной грацией, тут же захватывая в плен своих крепких ладоней руку стражника, практически тут же с силой впечатывая того лицом в стену — крик боли заполнил коридор, эхом отскакивая от безучастного ко всему происходящему камня. Стражник, что был с Ганником, рванул вперёд, разнимая их.       — Отведи ее к лекарю, — бросил он гладиатору. — Я тут сам разберусь. Он кивнул, делая шаг к рабыне. Кора инстинктивно сжалась, склонив голову и отвернувшись, словно бы стыдясь заплаканных глаз, кровоточащей губы и следов чужого желания на своей коже. Ей не нужно его бояться — она понимала это. Но телу было страшно, и ему было не важно, что Ганник спас ей жизнь, оно просто не желало больше чужих касаний, дыхания, боли, боялось этого, от того и не слушало доводов разума.       — Все хорошо, слышишь? Я не причиню вреда… — Проговорил он, склоняясь в попытке заглянуть в глаза. — Кора, ты меня слышишь? — подошёл к ней ближе. Она так и не подняла головы. Лишь слабо кивнула, давая понять, что да… слышит.       — Тебе нужно к лекарю… А рядом все еще были слышны звуки возни. Стражник пытался вырваться из крепкой и удерживающей хватки того, другого, пока тот не выдержал и не толкнул его в противоположную сторону под звуки яростного шёпота: «Ты что творишь, идиот? Совсем ума лишился?! Это личная рабыня Госпожи…». Их голоса становились все тише, пока не затихли полностью, затерявшись в ночи и этих каменных лабиринтах. Но Кора перестала слышать их давно, замерев там, где стояла, остановив свой взгляд на мозолистой протянутой ладони гладиатора…