Невольница

      Как-то раз — когда Ганник только получил клеймо Батиата… казалось, это было бесконечно давно, словно в другой жизни — он спросил Барку о том, какова Капуя для него, как карфагенец ее видел. Ответ тогда последовал прямой до рези и незамысловатый, но бьющий прямо в точку: «Капуя похожа на мертвую шлюху с червями, выползающими прямо из смердящего и прогнившего чрева.». И вот сейчас, спустя годы, Ганник мог с ним согласиться, хотя… если подумать, был согласен с этими словами много раньше. Несмотря на все свои попытки добиться любви жителей этого города своими победами на арене, кельт считал Капую плохим местом, клоакой. Ганник стоял у кованых ворот, ожидая своей очереди, готовый выйти на арену. И уже сейчас слышал крики толпы, практически рёв. Именно в такие моменты слова Барки в голове звучали тише, становясь почти неразличимыми из-за чужих криков, преисполненных предвкушением зрелища — нет звука слаще! Он вышел на арену, легко и ловко прокрутив в руках мечи. И стоило только людям увидеть его лицо, как оглушающее «Ганник!» беспрестанным и восторженным скандированием заполнило воздух. Тишина рвалась на лоскуты под напором этого звука, который проникал внутрь, прямо под кожу, как тот самый опий, что так любили употреблять римляне, заполняя собою без остатка, учащая пульс, разгоняя кровь.       — Ганник! Я люблю тебя!!!       — Ганник! Ганник! Ганник! Люди бесновались. Некоторые женщины и вовсе обнажали свою грудь, выкрикивая признания в любви бойцу, которым восхищались. Ему нравилось это, нравилось ощущение, рождённое рёвом восторженной толпы — оно пробирало до костей, заставляя нечто внутри трепетать, рассылая приятную вибрацию по всему телу. В такие моменты улыбка уступала усмешке-оскалу, пропитанной довольством и азартом от грядущего боя.       — Ганник! Ганник! Ганник!!!       — Вот это настоящий гладиатор! — вопль Батиата пробивался даже сквозь рёв толпы. Молодой знатный парнишка, на чьих губах ещё не обсохло молоко матери, наконец, дал отмашку. Поединок начался. Ганник под восторженные крики толпы легко принял первый удар гладиатора, что был вдвое больше него, на свои скрещенные мечи. Он буквально летал по арене, играючи парируя чужие атаки.       — Ганник! Ганник! Страх? Его не было вовсе. Кельт был уверен в себе в достаточной мере. Знал, что победит — слишком слаб и неумел оказался противник, чересчур импульсивен и грузен для подвижного Ганника. От того смех и рвался наружу. И гладиатор дома Батиата не стал его сдерживать, ловко уходя из-под очередного удара, делая два быстрых шага вверх по стене, разворачиваясь в воздухе, чтобы тут же провести контратаку, нанести противнику удар в прыжке.       — Убей его! Убей!       — Надери ему его чёртову задницу! Противник не смог защититься, парировать. Удар оказался такой силы, что поставил его на колени, оставляя скользящий порез на шее одним из клинков кельта. Но… он был ещё жив. Ганник не видел этого. Его взгляд скользил по безликой толпе, наслаждаясь собственным триумфом ровно до тех пор, пока этот самый взгляд вдруг… не споткнулся о знакомое лицо. Встреча с той рабыней, с Корой, не должна была стать «значимой» или «хоть сколько-нибудь запоминающейся». Не было ничего особенного, из ряда вон выбивающегося. По сути, подобное даже встречей назвать было нельзя. Столкновение. Случайное столкновение, не более. Оно не должно было запомниться или врезаться в память. С чего бы вдруг? Однако Ганник соврал бы, если бы сказал, что не вспомнил обо всем на утро, чем не ограничилось. Прошло несколько дней, а он все ещё помнил. Точнее, и не забывал. Картина с силуэтом девушки, что стояла на балконе, увенчанная рубинами, обнажив свои груди, осталась в голове где-то на периферии, ловко балансируя на границе между «полностью вычеркнуться из памяти» и, наоборот, «въесться в подкорку так, что не выкорчевать», словно мираж, появляющийся перед глазами, когда на то не было ни повода, ни желания. Скользя взглядом по незнакомым лицам, у Ганника даже не было уверенности, что Кора среди них, а не осталась на вилле. Но она была. Стояла прямо за спинами Лукреции и другой женщины, своими хрупкими руками удерживая зонт над головой госпожи. Взгляд сам нашёл ее, хотя казалось невозможным отыскать ее в безликой толпе с первой же попытки, но глаза гладиатора смогли проложить путь, не сбившись, не заплутав. Их взгляды не пересеклись. Кора не смотрела на арену, на него, повернувшись в сторону Батиата. Мгновение. Лезвие клинка вспороло кожу Ганника на груди — противник, которого тот ранил и не добил, встал на ноги и, воспользовавшись тем, что кельт отвлёкся, нанес свой удар, со звериным рыком пуская ему кровь. Раздражение, почти злость переполнили его до краёв. Даже не мог сказать, что задело его больше, сильнее… само ранение, то, что этот боров вдруг вынул свою голову из задницы, решив продолжать безнадёжный для себя бой, или то, что все это могли увидеть глаза той рабыни. Оставалось лишь одно — перекрыть собственную неудачу победой. И даже если она не смотрела, то он заставит ее опустить взгляд и не отводить его до самого окончания, чтобы увидеть его триумф. Ганник решительно воткнул свои мечи в песок арены, оставляя себя с голыми руками без какого-либо оружия. Толпа настороженно затихла, а, спустя мгновение, тишина сменилась неодобрительным гулом. Никто толком не понимал, что именно происходило и что задумал гладиатор, решивший вдруг после первого же ранения бросить мечи на арене во время боя. Но прямо сейчас кельту не было дела до криков, до рева. Он отплатит за позорную отметину на теле, лишь по какой-то глупости зовущейся раной, без оружия, голыми руками. От первого же удара Ганник легко уклонился. И сам же сделал выпад, зарядив противнику дважды в лицо, из-за чего тот покачнулся. Этого хватило, чтобы неодобрение толпы в один миг сменилось криками, полными азарта от необычного для боев на арене зрелища. Тот другой гладиатор не собирался сдаваться так легко. Взмах меча. Но… лезвие рассекло лишь воздух — Ганник вновь легко избежал возможного ранения. Попытка ударить его щитом тоже провалилась. Боец от дома Батиата провел целую серию последовательных ударов — прилетело и в корпус, и в голову, заставляя противника упасть на спину. К удивлению, тот пришел в себя быстро, поднимаясь на ноги. Но к этому моменту кельт уже перекатился вбок, подхватывая один из своих мечей, второй подобрал так же ловко через пару мгновений. После этого поединок долго не продлился. Не успел один из мечей Ганника толком прижиться в его руках, как нашел свое место в «живых ножнах», коими стало брюхо противника — лезвие без труда пробило его насквозь. Тот упал на колени. Несмотря на тяжелое ранение, казалось, он пытается встать, сделать хоть что-то. Но второй меч кельта поразил его в спину, заставляя кровь вырваться изо рта. Однако… жизнь ещё не была оборвана, хоть и стремительно утекала сквозь пальцы, прямо подобно окропленному кровью песку у них под ногами.       — Да! Убей его! — закричал кто-то из толпы в явной попытке приблизить все к уже очевидной развязке.       — Добей! Добей! Добей! Мечи Ганника скрестились ровно под шеей противника. Именно в этот момент он позволил себе поднять взгляд вверх, прямо на трибуны, без труда находя нужное лицо. Она смотрела вниз, на него, не чувствуя его взгляда, что был прикован к ней. Видела его победу. Хватило одного движения, чтобы чужая глотка оказалась рассечена под крики толпы: «Убей! Убей! Убей!», и кровь хлынула на песок, окропив его и выжившего гладиатора. Лишь только после взгляд Ганника соскользнул с рабыни, а он сам победно вскинул свои окровавленные мечи в воздух. Бой был завершен.

***

      Когда азарт, что заставлял гореть плоть, само нутро, утихает с завершением боя. На смену ему приходит эйфория. Она пьянит, подобно вину, где есть и сладость победы, приправленная оглушающими криками толпы, которая восхищалась им, сравнивая с богом, и терпкая горечь того, что ставкой всему была его собственная жизнь — кружит голову, туманит разум и расслабляет крепкое и выносливое тело. К сожалению, Ганник слишком хорошо знал, что последует после. Трезвость придет неожиданно, сменяясь паршивой тянущей пустотой, от которой будет ломить все тело в то время, как ладони станут гореть из-за того, что не ощущают тяжесть гладиев… вновь появится желание поединка и тех ощущений, что неизбежно ждали чемпиона по его окончанию. И так по замкнутому кругу, из которого не сбежать и не вырваться. Ганник не переносил этой пустоты, что неизменно приходила после пьянящей эйфории. От того в нем всегда оставалась незыблемой тяга ее заполнить. Вино и теплота чужих бедер, ну, или рта… подходили для этого больше всего. Благо, хозяин всегда был щедр, когда речь заходила о награде за особо удачные бои. Отсутствие поражений и умение будоражить и разжигать толпу — верный способ заслужить благосклонность Батиата. Нельзя сказать, что Ганник старался ради нее. Нет, вовсе нет. Просто любил вызов. И чем тот был сложнее и опаснее, тем сильнее и ярче загорались его глаза, а на лице появлялась шальная усмешка. Чемпионский титул? Его получить было непросто. И именно это влекло его, в результате чего цель оказалась достигнута. Благосклонность Батиата — лишь очередная из многих наград. Пускай, гладиатор к ней не стремился, но ему нравилось вкушать плоды собственных достижений. Вернувшись с арены в лудус, Ганник принял поздравления братьев и выслушал порицание Эномая за то, что бросил мечи на арене, но он был рад за друга, одержавшего победу, что нельзя сказать о самом чемпионе, чья радость уже тускнела, а в тело с каждым новым вздохом проникала та самая пустота, становясь тошнотворным комом в горле, от которого не избавиться, не проглотить — даже воспоминание о глазах Коры, смотрящих только на него, не могли заполнить эту бездну внутри. В банях Ганник смыл с себя чужую кровь, песок и собственный пот, шумно выдохнув после. Уже когда выходил, направляясь в свою камеру, по ощущениям было так, словно его победа произошла слишком давно или вовсе приснилась. Однако стоит сказать, что и в этот раз Батиат не подвел. Конечно, тому было плевать на тяготы жизни чемпиона — иллюзий на сей счет у Ганника не было. Но про награды и правда не забывал, к тому же, сегодняшний бой получился особенно зрелищным, если вспомнить, что гладиатор бросил мечи прямо на арене и пошел в рукопашную. Правда, поступил так он вовсе не из-за зрелищности. Скорее, его оскорбил тот порез, что оставил ему противник, которого мужчина способен был победить без руки и обеих ног. В любом случае, как бы там ни было награда оказалась заслужена и пришлась очень кстати. Взяв один из кувшинов, с жадностью приник к нему так, словно был путником, который долго блуждал по пустыне пока не отыскал такую желанную воду, по которой изголодалось и иссушенная глотка и тело. Вино, приятно обожгло язык, смачивая глотку, и очертило собою алые дорожки дорожки, стекая по подбородку и ниже к шее, дальше по груди, останавливаясь и теряясь где-то в набедренной повязке, впитываясь в ткань. Сделав четыре больших глотка один за другим, Ганник отстранил от себя кувшин шумно выдыхая. Полуденное солнце еще жгло тела тренирующихся братьев снаружи, но сейчас ему было все равно. Через несколько мгновений в дверь постучали. Когда же гладиатор отворил ее, то увидел на пороге двух рабынь, которые смущенно улыбались, вот только глаза их горели предвкушением. Девушки были красивы и лицом, и телом — без изъянов. Не нужно было иметь много ума, чтобы понять, что это вторая часть его заслуженной награды. И видят боги, Ганник не был против подобных даров, собираясь заполнить свою пустоту, что разъедала нутро, без остатка. Кельт протянул руку, легко перехватывая ладонь одной из них. Мгновение. И он резко дернул ее на себя, буквально впечатывая в собственное тело, позволяя своей второй руке оказаться на тонкой талии.       — Говорят, ты трахаешься, как бог… — прошептала на выдохе девушка, чьего имени он не знал, да и не имел какого-либо желания узнавать.       — Значит, у тебя появилась прекрасная возможность проверить истинность этих слов, — усмехнулся Ганник. Его руки, руки гладиатора, опустились на ее бедра, с силой сжимая их, именно там, где это важно, где нужно, оставляя отпечатки собственных пальцев на чужой коже. Ловко подхватил девушку на руки, невольно вынуждая ту оплести его ногами для большей надежности — впрочем, сделала она это с готовностью, скрещивая тонкие лодыжки у него за спиной, абсолютно не смущаясь того, что ее платье бесстыдно задралось, а увлажнившееся уже от одной мысли, что она делит ложе с чемпионом, лоно прижалось к каменному прессу мужчины, оставляя блестящий влагой след — и эти жар и влага вытесняли из памяти черные глаза рабыни, не так давно наблюдавшие за его победой на арене. Быстрое, почти неуловимое движение рукой, и платье забытым комком совершенно ненужной сейчас ткани падает к ногам, ровно как и набедренная повязка. Ганник не стал медлить. Перехватив медноволосую бестию под ягодицами поудобнее, он легко удерживал ее одной рукой. Вторая же с обманчивой нежностью скользнула в волосы девушки, но лишь затем, чтобы резко притянуть ее к себе ближе, разделяя на пару мгновений одно дыхание на двоих. Он впился в губы так же жадно, как пил вино. Девушка в ответ прижалась к нему всем телом, практически тут же отвечая, зарываясь руками в его светлые волосы, словно бы заражаясь тем жаром, что исходил от него, проникал под кожу, прямо в кровь, стремительно разгоняя ее по венам. Гладиатор не видел, чем была занята вторая рабыня, но вскоре почувствовал, как та приблизилась к нему. Ее платье, через которое она, подходя вплотную, решительно переступила, так и осталось у двери. Ганник почувствовал, как ее соски скользнули по его коже за мгновение до того, как она сама вжалась грудью в его спину, проводя по плечам ладонями, призывно касаясь губами его шеи, словно бы напоминая о себе. Мужчина разорвал поцелуй так же стремительно, как и начал его, а после запрокинул голову, разразившись мягким и хриплым смехом.       — Не стоит волноваться. Меня хватит на всех, — проговорил он. А после с глухим рыком опрокинул рыжеволосую рабыню на свою постель, придавливая весом своего тела, одним движением раздвигая ее ноги, входя в ее блестящее от сока лоно. Член скользнул во влажный жар ее тела легко, заполняя собой, буквально вырывая стон с ее губ. Но двигаться не спешил. Хотя и чертовски хотелось сорваться в бешеный ритм толчков внутри неё, забыться. Но… нет. В конце концов, у него времени в избытке, чтобы претворить множество своих желаний в жизнь. Его широкие ладони легли на бедра и заскользили выше по тонкой девичьей талии, лаская этими прикосновениями её нежную кожу. Ганник склонился ниже. Винным дыханием обдал шею за мгновение до того, как приникнуть поцелуем к чувствительному месту на сгибе между ней и плечом. Губы сомкнулись на коже, но практически сразу сменились на зубы и язык. Ладонь собственнически легла на грудь, пальцами сжимая ее, заставляя девушку невольно содрогнуться и выгнуться ему на встречу, ни на мгновение не забывая про крепкий, перевитый венами член внутри нее, который так жарко, призывно оказался в ласкающем плоть, живом капкане её лона. Тело девушки трепетало и дрожало под выразительном мастерством крепких и умелых рук, знающих своё дело. Так и не сделав в ней пока ни единого толчка и не выйдя из неё, Ганник оторвался от обласканной шеи, что алела следами его страсти. Отстранился, бросив взгляд на темноволосую девушку, что стояла неподалёку, не решаясь присоединиться. Взгляд мужчины, несмотря на хмель и возбуждение, нисколько не утратил внимательности, замечая полный желания девичий взгляд, прикованный к двум переплетенным телам, и руку, что замерла меж бёдер, хотя та пару мгновений назад ещё ласкала ее плоть, так жаждущую прикосновений. Ганник вытянул свою руку приглашающе ладонью вверх, призывая девушку подойти ближе.       — Захвати кувшин. И она повиновалась, сокращая расстояние. Протянутый кувшин Ганник тут же взял, делая глоток. Девушка оказалась у гладиатора за спиной, знакомым движением оглаживая спину. Он обернулся через плечо, не глядя опуская кувшин на пол, и приник к ее губам, передавая алое, будто сама кровь, вино жадным поцелуем. Несколько капель прорвались через жаркое соединение губ, оставляя влажные следы ведущие прямо к шее, а от неё к проступающим ключицам. И именно в этот момент Ганник сделал первый толчок в лоно девушки, что была под ним, плавным литым движением заходя в неё до упора. Стон сорвался с её губ. Темноволосая рабыня змеей сменила положение, буквально седлая другую девушку, оказываясь к гладиатору лицом, раздвигая собственные бедра. Движения его члена в теле под ним были плавными и медленными, но глубокими, заставляя яйца вплотную приникать к ее влажным половым губам, словно мужчина хотел заполнить девушку с медными волосами на лобке собою без остатка, заставляя ее забыть, как дышать. Одновременно с этим два его мозолистых пальца скользнули в податливо распахнутый рот второй рабыни. Ее умелый язык с готовностью заскользил по чуть солоноватой коже, заставляя ту блестеть от слюны в тусклом свете зажжённых в комнате свечей. Впрочем, надолго в жаре ее гостеприимного рта его пальцы не задержались, покинув его, скользнув напоследок по нижней губе, чуть надавливая на нее, обнажая стройный ряд ее зубов. В следующее мгновение эти же самые пальцы вошли в нее глубоко, расходясь внутри и сгибаясь, сопровождаясь созвучием стонов обеих девушек, что находились сейчас всецело в его власти. Все еще храня ее влагу на коже, заставляя вздох разочарования слететь с ее припухших губ, пальцы вышли из ее лона внезапно, слишком резко, но лишь за тем, чтобы войти в нее вновь, синхронно с толчком члена в жаркой тесноте другой рабыни. Дыхание Ганника, горячее и шумное, обжигало кожу. Он вновь опалил поцелуем губы темноволосой девушки, терзая их на грани грубости, прикусив нижнюю губу, с тихим рыком углубляя поцелуй. Словно зверь поглощал каждый ее выдох, каждый стон. Когда губы все же разъединились, девушка опустила руку вниз, не видя, нашаривая кувшин, после поднимая его. Немного горячительного напитка выплеснулось через край при особо резком и глубоком проникновении в нее пальцев, что заставило ее выгнуться, а кувшин в руках покачнуться. Красные капли оросили соблазнительную грудь с торчащими затвердевшими от возбуждения сосками. Ганник простонал, входя членом в рыжую особенно глубоко, приникая губами к груди другой, скользя языком по коже, обводя один из ореолов такого манящего и чувствительного сейчас соска, чувствуя приятную горечь вина. Темноволосая в это же время приникла к кувшину, делая глоток за глотком, содрогаясь от движений пальцев в ней… вино с каждым таким разом, с каждым проникновением в нее гладиатора, вновь и вновь переливалось через край, частенько минуя припухшие губы, орошая прохладной влагой разгоряченное тело. Ганник был уже близок к финалу. Он чувствовал скопившееся внутри напряжение. Его движения стали быстрее, резче, сильнее, заставляя деревянный каркас его койки под ними противно скрипеть, но этого никто не слышал. Воздух в комнате раскалился. Казалось, он приятно жег глотку при каждом судорожном вдохе. Тишину затопили звуки: стоны, сбитое дыхание, шлепки взмокших нагих тел. Три тела сплелись настолько крепко, кожа к коже, что представлялись чем-то единым. А потом… потом узел у основания его члена растворился в огне, растаял. Он с хриплым стоном кончил, вонзаясь в рыжую особенно глубоко, наполняя ее своим семенем — женские финальные стоны стали прекрасной компанией его собственному, дополняя его. А после пары минут передышки, сбитого дыхания и оглушающих ударов сердце, что билось, казалось, не в грудине, а где-то в ушах, делая другие звуки ничтожными, его член выскользнул из лона одной, пальцы последовали его примеру. Мужчина небрежно выхватил из рук темноволосой кувшин с вином, прикладываясь к нему и допивая все в несколько больших и жадных глотков. Буйство плоти продолжалось еще несколько часов и завершилось к середине ночи. За это время сменялись позы, лилось вино… Был момент, когда и вовсе девушки предоставили Ганнику зрелище для глаз, увлекшись друг другом. Правда, потом они вернули свое внимание гладиатору, искупая все то время, что он оказался лишен жара и отзывчивости их тел. Они покинули его комнату уставшие, вымотанные, однако в каждом их шаге чувствовалось сытое довольство — они запомнят эту ночь на долгое время. Ганник же был уверен, что уже к утру их лица сотрутся из его захмелевшей памяти, как и многие детали этой ночи. Вот только сожаления он не чувствовал. Мужчина предпочитал жить сегодняшним моментом, свято веря в то, что у раба не должно быть особых планов на будущее, ведь оно полностью в руках хозяина. Кельт провел по телу каким-то лоскутом ткани, что валялся неподалеку, стирая ненужные следы. После надел набедренную вылазку и, подхватив кувшин с вином, вышел из комнаты, намереваясь проветрить тело и мысли. Вечера в Капуе были настоящим благословением богов. Нет, спасительная прохлада и ласкающий разгоряченную кожу ветерок… они были далеко не всегда. В этот вечер тоже не почтили своим присутствием. Но хотя бы дневная жара спала из-за отсутствия солнечного света, что уступил место молодому месяцу и звёздам, освещавшим темный небосвод.       — Ты насытился? — знакомый голос заставил резко обернуться, слегка покачнувшись после выпитого вина и прочих плотских утех.       — Эномай! — воскликнул Ганник, одаривая его хмельной улыбкой. — Думал, ты давно видишь сны, готовя тело к раннему подъему.       — Сон не пришел, — угол его губ дернулся в намеке на усмешку. — Сегодняшнюю ночь лишили положенной тишины.       — А, ты про это… — кельт глотнул вина из кувшина. — Мне сказали, что я трахаюсь, как бог. Я не мог не оправдать возложенных ожиданий! Эномай на это ничего не сказал, лишь покачал головой. Однако в этом жесте не было искреннего осуждения. Скорее уж, понимание, а еще… еще волнение за друга, который стал заметно меньше выкладываться на тренировках, чем раньше, да и опрометчивые поступки совершал намного чаще — вспомнить хотя бы брошенные на арене мечи прямо в середине поединка.       — Тебя искали, — сказал Эномай после небольшой заминки.       — И кому же еще понадобилось общество непобедимого Ганника?       — Господин вернулся, — последовал короткий ответ. — И ждёт тебя для разговора.

***

      После вина и плотских утех витиеватые и запутанные речи собственного господина никак не могли попасть под толстый череп, проникнуть в опьяненный наслаждениями разум. В какой-то момент паутина слов затянулась настолько туго, что веки Ганника стали особо тяжёлыми, неподъёмными — дрёма практически сморила его. И лишь тихие шаги за спиной вернули в реальность, срывая тонкую вуаль с уставшего тела и разума.       — …и пусть вино из моих личных запасов станет еще одной наградой за твою победу и все другие, что последуют за ней. Взгляд Ганника упал на вошедшую рабыню и… …честно? Не сразу узнал ее. Она показалась лишь смутно знакомой. Вот только кельт не мог так просто возродить в затуманенном вином и другими удовольствиями разуме воспоминания о том, кому принадлежало это лицо и эти глаза. Но все же… вспомнил. Взгляд ниже, прямо по телу помог. Ведь если лик и вытеснился из памяти жаром чужих бёдер, то не точеная талия, не округлость бёдер, не налитая грудь — они, подсвеченные тусклыми солнечными лучами и украшенные рубинами сохранились в памяти с поразительной точностью. Впрочем, никаких угрызений на сей счёт не испытывал. В конце концов, видел ее настолько близко впервые, хотя и нельзя сказать, что доступные глазам новые открытия были неприятными.       — Отдай кувшин вина нашему победителю! — радостно и даже гордо воскликнул Батиат. — Сегодняшний бой зажег толпу, хоть и оказался трагически недолгим. Взгляд Коры опустился на кувшин, замерев на амфоре на пару мгновений, словно бы в какой-то растерянности, как если бы простой приказ хозяина вдруг оказался до странности сложным, состоял из незнакомых слов. Она больше не поднимала взгляд. Просто спешно протянула кувшин с вином, буквально вложив его в руки Ганника. Это странным образом его позабавило. От чего-то казалось, что она его боится. Или это после того боя на арене, свидетелем которого девушка стала?       — Прекрасно! — потёр ладони между собой Батиат. — Раз мой щедрый дар передан, то… — посмотрел на рабыню. — Проводи нашего победителя обратно в лудус. А после можешь возвращаться к моей жене.       — Да, господин, — коротко и тихо отозвалась девушка. Ганник видел, как губы Коры сжались в тонкую нить, когда она выходила вместе с ним из таблинума. Даже интересно, о чем она думала в этот момент. Хотя… Кельт никогда не был особо силён в понимании женских мыслей. К чему ему они? Ему достаточно плоти, а мысли пусть оставят при себе. Любовь — для свободных, как и любой другой интерес к женщинам, не связанный с плотскими утехами. Поэтому и ограничивал себя Ганник лишь интересом и любовью к их тонким и хрупким телам, не более того. Ему подобного было вполне достаточно. Некоторое время они шли в молчании. Если посмотреть на них со стороны, то можно было подумать, что они и и вовсе забыли о существовании друг друга, просто шли рядом. Вот только… не совсем. Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина была эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно, но они… словно бы не замечали ничего подобного, а точнее стойко игнорировали этот постепенно набирающий силу «треск».       — Видела мой бой сегодня? Ганник заговорил первым. И не только для того, чтобы разрушить сгустившуюся тишину, которая больше давила, чем расслабляла. Это был интерес. Хотел узнать, о чем она думает, но не все ее мысли, а лишь те, что касались взмахов его меча на песках арены. Девушка, к слову, забавно сбилась с шага. Правда, всего на мгновение, почти сразу же беря себя в руки. Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Но Ганник ждал, проявляя чудеса терпения. И только когда услышал едва различимый выдох, понял, что ответ созрел и теперь готов был слететь с языка.       — Ты про тот, где ты бросил мечи на арене? — вопросом на вопрос ответила Кора. — Это было глупо, — припечатала. Ее слова неожиданно задели, зацепили почти за живое. Кельту даже показалось, что та царапина, доставшаяся ему во время боя, когда он позволил себе потерять бдительность, обратив свое внимание на эту рабыню, после ее слов начала неприятно зудеть, напоминая о себе, выступая словно бы подтверждением сказанному.       — Я мог убить его без руки и обеих ног! Вот только Кора на это смолчала, не сказала ни слова. Просто продолжила идти рядом.       — Неужели не удалось впечатлить? Ганник посмотрел на неё в попытке перехватить ее взгляд. Надеясь, хотя бы по нему, понять отголоски нужных ему мыслей. Казалось, что она так и не поднимет своих глаз, не посмотрит на него, словно остерегаясь, но… Взгляды чёрных и зелёных глаз пересеклись. И это вызвало у Ганника почти победную усмешку, что знаменем триумфа расчертила его губы.       — Я не люблю сражения, кровь, раны и смерть, — все же ответила девушка, опуская взгляд. — Мне не нравятся игры. Они уже подошли к заграждению, за которым находился лудус. Казалось, Ганник мог уже вернуться к себе, более приятно заканчивая эту ночь — стражник уже даже открыл ему кованую дверь. Но гладиатор не спешил возвращаться на свою территорию. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние меж ними. Позволяя себе оказаться ближе, но не слишком близко. Слышал, как от этого простого действия дыхание Коры сбилось с ровного ритма. А потом резко стало частым, прерывистым. Подобное льстило, пусть Ганник и не преследовал какой-то определённой цели — просто желал подразнить, увидеть цвет смущения на этих невинных щеках.       — А если я получу рану? Столь серьезную, что ей будет по силам утянуть мира из мира живых… — он говорил негромко, но так, чтобы быть услышанным. — Разве не будешь жалеть? — склонил голову набок, причём, смотрел при этом так, словно происходящее его забавляло, хотя это было недалеко от истины. — Спасёшь ли… если моя жизнь окажется в твоих хрупких руках? Со стороны рабыни послышался вдох. Короткий и едва слышный выдох. И ещё раз… Даже на миг прикрыла глаза. И снова сделала вдох, а после вновь выдох — едва ли длиннее и громче предыдущего. Ганник поймал себя на странном и запретном желании коснуться ее кожи, заправить выбившуюся прядь смоляных волос за ухо. Она, наверняка, опустила бы взгляд, а ее щеки потеплели бы от смущения. Гладиатор крепче сжал кувшин с вином в руке, подавляя внезапный порыв. И сделал это весьма вовремя…       — Твои раны не моя забота, — наконец, ответила она. — Тебя я лечить не стану. Ее слова отрезвили. Она развернулась резко. Хлестнула самыми кончиками своих волос по лицу гладиатора. И, не одарив его и взглядом, буквально сбежала, оставляя кельта стоять в одиночестве у кованых ворот и смотреть ей вслед. Вот только, вопреки всему, на его губах яркими искрами горела широкая и открытая усмешка. Слова… ее слова нисколько не обидели, не задели его — ее тело оказалось много честнее. Но образ невинной, потупившей взгляд девушки, все равно разбился бесчисленным множеством осколков. Нет. Кора бы на вольность с его стороны точно не опустила бы взгляд, наоборот, встретила бы касание пощёчиной и горящим упрямством взглядом, даже если бы ее щеки при этом пылали смущением. И это… странным образом веселило, по-своему интриговало. Так негромко посмеиваясь, сжимая в одной руке кувшин с вином, Ганник и вернулся в лудус с четким намерением закончить уже эту ночи в тёплой компании своих друзей и со вкусом вина, что ласкал бы язык.