Моцарт для эмо

— И раз-два-три, раз-два-три, — громогласно разносится по залу. Каблуки, вышагивающие звонко по старому деревянному паркету, что явно видел не одно падение, противно отстукивают приближение, а голос, скрипучий и донельзя противный, становится громче, ближе и… — Ли Минхо! Вы правда думаете, что с таким плие сможете попасть на большую сцену? Что же, у меня для вас плохие новости, молодой человек. И парень шумно выдыхает, резко сжимая глаза. Икры гудят до невозможности, пульс в висках выстукивает какой-то немыслимый ритм, словно в голове какой-то рок-концерт знаменитой в стенах их университета группы, а глаза жжет от противного желтого света тренировочного зала. Им давно бы стоило сменить лампочки в люстрах, сделать освещение поприятнее, чтобы можно было находиться без желания умереть как можно быстрее. — Ещё раз! Ли Минхо, я за Вами наблюдаю. Ким Дживон — бывшая прима-балерина Национального театра Кореи. Бесспорно, она — пример того, какой должна быть балерина: статная, высокая, с красивой фигурой, привлекающей внимание, и с сильнейшей харизмой, что вынуждает взгляд падать именно на этого человека, наблюдать именно за ним, не отрываясь, подаваясь ближе и затаив дыхание, лишь бы не спугнуть, не навредить и не испортить. Ким Дживон — эталон и последняя стерва, третирующая студентов на вечных тренировках по двенадцать часов и непонимающая, почему танцоры еще час лежат на паркете и пытаются отдышаться после слов «тренировка окончена». Эти слова — бальзам на душу каждого студента, находящегося в зале и пытающегося присесть в плие так, чтобы не получить длинной деревянной указкой по икрам. — Уже через месяц у вас отборочные на ваш первый в жизни спектакль, где кто-то из вас сможет занять ведущие позиции, а вы даже плие не можете выполнить, — кричит женщина, замахиваясь указкой и приземляясь той на икры одного из парней, что лишь шипит сквозь зубы и опускается немного ниже, отводя колени в разные стороны. Минхо даже морщится, как только видит боль на лице однокурсника через зеркало, висящее перед ним. Он отлично знает эту боль, у преподавателя, видимо, фетиш на избиение указкой именно Ли. Синяки, кстати, сходят ровно семнадцать дней, Минхо помнит каждый. — Я не вижу ни в ком из вас достойного этого спектакля. Ничтожный курс, ничего не добьетесь. Так и хочется ответить, крикнуть, что они талантливые танцоры и смогут добиться всего, что пожелают, но это будет звучать очень жалостливо и отвратительно. Будет звучать так, словно в них нет стального стержня, мотивации и желания доказать всем остальным свой талант не словами, а действиями, танцем, что пробьёт даже самые прочные стены ненавидящих балет людей. Минхо хочется кричать от усталости, нежелания что-либо делать. Минхо хочет сдаться каждый раз, когда слышит, что он не достоин называться танцором балета, но парень всегда сжимает крепко зубы и тренируется ещё усерднее, чем мог бы. Тренируется, потому что обязан доказать каждому, кто в него не верит, что он сильный, и он сможет. — Все свободны, тренировка окончена, — раздаётся выстрелом в помещении, и Минхо позволяет себе слабость: он обхватывает ладонью станок и медленно, чтобы не повредить и без того ноющие мышцы, опускается на пол. Спина прижимается к холодной бетонной стене, так освежающей вспотевшее от тренировки тело, а ноги вытягиваются вперед. Ноют безумно, но это ничто в сравнении с приятной тяжестью победы на душе после. — Хорошего всем дня. Дживон уходит из тренировочного зала, а сразу за ней и остальные студенты, не желающие оставаться в «зале слез и крови». Это название дали сами студенты, и оно отлично подходит к тому, что вообще происходит в стенах помещения. Вечные слёзы проигрыша, стертые в кровь ноги и пот, стекающий градом по телу от изнурительных тренировок. Тяжело, но никто не ноет: они знали на что шли, выбирая балет в качестве будущей профессии. Работать в театре будут не все, но боль и мучения определенно стоят того, чтобы побороться за звание ведущего танцора постоянной труппы оперного театра. — Ты идешь в общежитие? — раздаётся над головой, и Минхо лениво голову вскидывает, с усталостью в глазах осматривая веснушчатое лицо друга. Феликс даже после четырёхчасовой тренировки выглядит как яркое солнышко, выглядывающее из-за туч посреди грозы. Блондинистые волосы, выбившиеся из хвостика на затылке, мокрыми прядями свисают на лоб и глаза, вынуждая парня вечно громко и крайне раздраженно вздыхать, пока пальцами он откидывает волосы назад, чтобы вновь хотя бы видеть. Феликс выглядит чудесно, и Минхо мог бы даже влюбиться, но на это нет ни сил, ни времени, ни желания. — Хен? — Извини, задумался, — выдыхает шумно парень, откидываясь затылком на стену, и качает головой отрицательно. — Мне нужно снова протанцевать программу для отборочных. — Хен, ты танцевал её вчера десять часов подряд. Тебе не кажется, что лучше она уже не станет? — Станет, — заметно холоднее отвечает старший, резко раскрывая прикрытые на секунду глаза. Такое безответственное отношение Феликса к приближающимся отборочным порядком раздражало Минхо. Он бы тоже хотел ходить на глупые вечеринки, устраиваемые продюсерским факультетом, но тренировки куда важнее глупых пьянок, приукрашенных сексом в тёмных углах чьего-то дома и алкоголем, льющимся в каждом миллиметре дома. — Ты отлично знаешь, как для меня важно пройти эти отборочные и выступить на концерте. Мой отец сотрёт меня в порошок, если я не займу ведущую роль в спектакле. — Я знаю, хен, но ты уверен, что вечные тренировки не навредят тебе и твоим навыкам? — Мастерству нет предела, — качает головой парень, отталкиваясь ладонями от деревянного паркета. Встать на ноги не составляет труда, хоть те и отказываются уже работать, а живот отчаянно требует еды. Он не ел уже два дня, но нельзя. Нельзя сейчас набирать вес, который точно скажется на поворотах, нельзя набирать вес, чтобы не выглядеть ужасно в узких трико, красиво подчёркивающих фигуру. Ему нельзя показать Дживон, что он набрал вес и стал неповоротлив. — Я потренируюсь пару часов и вернусь в общежитие, ладно? Напишу, как буду в комнате. Феликс в ответ может лишь шумно выдыхать, наблюдая, как лучший друг без малейшего труда склоняется, чтобы завязать ленты мягких балетных туфель потуже. Парень только и может, что достать из рюкзака недавно купленный для Минхо овощной салат и бутылку воды, которые сгружает возле вещей старшего. Феликс знает, что друг ничего не ест, что снова сидит на диетах и снова попадёт в больницу с проблемами, но сделать ничего не может. Он может лишь покупать еду, отчаянно надеясь, что Минхо не идиот и съест хотя бы что-то. Феликс уходит, а Минхо тренируется. Тренирует пируэт, который в середине постановки абсолютно не выходит, кружится снова и снова, отчаянно пытаясь выполнить все идеально. Идеально — девиз Минхо. Его жизнь, внешность, еда, одежда — все должно быть настолько идеально, чтобы ни один человек в мире не нашел в нем изъян. И он кружится, кружится и кружится. Сгибает колено, прижимая стопу к бедру, приподнимается на пальцы, облачённые в чешки, и вновь кружится. Раз поворот, два, три — и он уже идёт к тому, чтобы облегченно выдохнуть, принять свою победу и убедить самого себя, что танец идеален, но… Резко открывшаяся в зал дверь пугает. Сквозняк, резко поднявшийся в воздухе, вынуждает кожу покрыться мурашками. А удар ручки двери, которую открыли так безмятежно и безалаберно, вынуждает дернуться, сбиться со счета, потерять равновесие и полететь на пол, сбивая в кровь коленки и ладошки, выставленные, чтобы предотвратить сломанный нос. — Ой, — тихий голос разрывает тишину, громкий топот ног, вышагивающий по паркету, выводит Минхо из себя. Он резко глаза зажмуривает, пережидая жгучую боль в ногах и руках, а после приоткрывает веки и устремляет взгляд на запылённые носки грубых ботинок. Взгляд ползёт выше, по узким ногам, облаченным в кожаные узкие штаны. Настолько узким, что кажется, что одно нелепое движение может их порвать. Минхо медленно голову поднимает, осматривая футболку с принтом в виде ярко-розового черепа, кожаную куртку, накинутую небрежно на плечи, а после взгляд устремляется на лицо. Безупречное когда-то лицо, сейчас усыпанное пирсингом. Серьги были буквально везде: губа, пробитая прямо посередине, правая бровь, которую явно бить было больно. А ещё Минхо уверен, что пирсинг есть даже в языке, но проверять это чисто из любопытства глупо и опрометчиво. Он с интересом лишь осматривает ярко-синие волосы, вызывающе спадающие на подведённые чёрной подводкой глаза, и непонимающе склоняет голову, как только встречается с внимательным взглядом парня напротив. — Ты в порядке? Извини, не хотел тебя пугать, но я думал, что тут всё ещё Феликс тренируется и… — Феликс уже в общежитии, — прерывает этот словесный поток Минхо, отталкиваясь наконец ладонями, ободранными до крови, от пола, и медленно поднимается на ноги, выпрямляется и смотрит на парня перед собой немного уставшим и обозлённым взглядом. Он хотел потренироваться, а не калечиться из-за какого-то бесцеремонного панка, не осознающего понятия «личное пространство». — Так что лучше поискать тебе его там. — О, — хмыкает панк, вскидывая бровь, пробитую серьгой, отчего та вверх взлетает заманчиво, а за ней и взгляд Минхо, все также устремлённый на лицо незнакомца. — Странно, он говорил, что будет здесь. Ну ладно, спасибо и, э-э, ещё раз извини? — Все нормально, просто уйди уже, — просит Минхо, даже не пытаясь вести себя вежливо, и панк хмыкает удивленно, но все же кивает, медленными шагами отступая к дверям. — Грубо, — а после долгожданный хлопок двери, сообщающий, что незваный гость ушёл, и можно продолжать тренировку. Возможно, и правда грубо, но Минхо сейчас немного все равно: он терпеть не может, когда его репетиции прерывают из-за незначительных вещей, которые уж точно могли бы подождать до конца танца. Парень раздражённо выдыхает, отлично понимая, что танцевать уже нет ни сил, ни желания, ни времени. Общежитие закроется через сорок минут, а Минхо бы ещё дойти до комнаты и улечься в мягкую кроватку, так призывно стоящую по утрам. Возвращаться в нее хочется всегда, но у него нет на это времени, ему нужно танец учить. Минхо медленно проходит к сброшенным в углу вещам и с мягкой улыбкой, вмиг растянувшейся на губах, подхватывает небольшой контейнер с салатом. Феликс все же очень хороший друг, даже несмотря на вечную грубость со стороны уставшего старшего. Живот утробно урчит, прося открыть этот контейнер и поесть, но уже довольно поздно, так что еда совершенно точно откладывается на завтра, а там уже как пойдёт. Он лениво разминает икры, медленно снимая чешки со ступней, и вновь задумывается о танцах на пуантах. Минхо к этому точно не готов, не сейчас. Но в будущем — обязательно попробует встать на пуанты. Даже если для этого придётся просить Феликса о помощи, что точно будет очень неловко.

***

— Хен, это ты? — приглушённый крик из ванной, и Минхо тихо хмыкает, сгружая свой рюкзак возле входной двери в комнату. Феликс вновь навёл ужасный беспорядок по всей комнате, даже не пытаясь прибрать за собой, но и к этому старший уже давно привык. — Я, — громко тянет в ответ, чтобы друг точно услышал, и проходит вглубь комнаты. Кровать так призывает, что парень не может сдержаться, заваливаясь на ту лицом вниз. Шум за дверями ванной резко затихает, а после — тихий щелчок двери, и Минхо отчетливо слышит запах любимого парфюма Феликса, которым тот вечно пользуется, когда куда-то идёт. — Куда ты собрался? — Я же говорил, что у Чана сегодня вечеринка, — вздох, а после в затылок Минхо прилетает подушка. Ничего нового и удивительного, потому что такие вечеринки для младшего — лишний повод выпить, а для Минхо — закатить глаза и лечь спать. То, как развлекается Феликс, с кем встречается и вообще проводит время, Минхо не нравится абсолютно, но и высказывать свои недовольства не имеет права, это личная жизнь друга и его личный выбор. — Со мной не хочешь? — Если я принимаю твоего парня-байкера и даже позволяю ему сидеть в нашей драгоценной комнате, не значит, что я приму всю его компанию наркоманов. — Они не наркоманы, хён. Минхо ради такого даже на кровати разворачивается, отталкиваясь ладонями от матраса, чтобы после удобно усесться, скрещивая ноги. Не наркоманы, знает, но издеваться над друзьями Феликса, что абсолютно не подходят в их красивый и эстетичный мир, словно наркотик, с которого уже не слезешь. Уж слишком сильно его раздражают эти громкие панки-байкеры, постоянно тусующиеся под окнами общежития в ожидании Феликса, который никогда особо не торопится. Ли устраивает поудобнее подбородок на колене, притянув ногу к лицу, и наблюдает за другом с мягкой улыбкой на губах. Феликс красив. Это та красота, которую называют очаровательно пугающей: пухлые губы, вечно растянутые в искренней улыбке, и яркие глаза, смотрящие на всех с добротой, довольно сильно разнятся с характером, который парень иногда проявляет по отношению к людям. Феликс в гневе довольно страшен, Минхо лично видел, как этот милый одуванчик с веснушками на щеках (которые никто, к слову, не видит из-за огромного слоя тонального крема) довёл парня с факультета продюсирования до слез. Ли натягивает на плечи кожаную куртку, усыпанную небольшими шипами, и становится похожим на своего парня и компанию, а старший лишь вздыхает шумно и лениво поднимается с кровати, грациозно выгибая поясницу и потягиваясь. На голове у друга сущий кошмар, и лучше это исправить, пока Феликс сам не заметил. — Будь умничкой, — просит тихо, разворачивая друга к себе и принимаясь выкладывать пряди, залитые слоем фиксирующего спрея для волос. — Много не пей, обязательно с Чаном предохраняйтесь и… — Пойдем со мной, ты никогда не был на таких тусовках, хён. Это же студенческие тусовки, что ты как старый дед? — возмущенно пыхтит друг, покорно дожидаясь, пока стилист Ли Минхо разберется с волосами. — Поверь, котенок, мне куда интереснее лечь в кровать с недочитанным романом и пачкой яблочных чипсов, чем провести ночь в доме какого-то незнакомца, где меня явно будут доставать глупые парни или девушки. — Хотя бы на пару часов? Завтра же выходной, можно отдохнуть. Когда Феликс надувает губы, внутри Минхо что-то умирает, потому что кажется, будто он забирает у младенца последнюю игрушку, такую любимую и важную. Когда Феликс надувает губы, Минхо хочется просто умереть, потому что отказывать попросту стыдно. Когда Феликс надувает губы, Минхо не отказывает, а Ли этим пользуется. Редко, но, как говорится, метко, потому что в ту же секунду, как только младший надувает губы, Минхо отчаянно скулит от разочарования в самом себе. Он снова не может сказать «нет», снова не может противостоять этому маленькому паршивцу, вьющему веревки как только можно. И этим Феликс страшен: с его милой мордашкой ничего не стоит попросить убить человека. Никто не откажет. — Ты паршивец мелкий, — шипит парень, сжимая резко веки, пытаясь отыскать успокоение внутри себя и подавить нарастающую агрессию. Не выходит, но на Феликса слишком долго злиться не особо получается, как бы долго Минхо ни старался. — Два часа, Феликс. Я зайду туда на два часа, а потом ты делаешь, что хочешь, но я должен буду уехать оттуда и спать к трем часам ночи в своей уютной и теплой кровати. Понял? Феликс в ответ лишь качает головой как болванчик, солнечно улыбаясь. А Минхо хочется умереть прямо здесь и сейчас, потому что такие вечеринки не его стандартное времяпрепровождение, Феликс снова сбежит целоваться со своим парнем, а Ли останется один на один с кучкой пьяных людей, в жизненные цели которых входит переспать с как можно большим количеством людей. Минхо грустно, он никуда не хочет идти, но почему-то молчаливо надевает ненавистные кожаные штаны, которые младший убедил купить ещё год назад, и рубашку винного цвета, потому что «хен, это вечеринка, а не похороны, сними толстовку и надень это». А ещё Феликс рассказывает всё, кто бы сомневался, Чану, и очевидно, что сегодня никто от него на этой вечеринке не отвалит. — Я буду с тобой, чего ты разнылся, — бубнит друг, вырисовывая на глазах Минхо аккуратные, едва заметные стрелки, а тот умудряется лишь выдохнуть, в усмешке расплываясь. — Что? Я буду болтать с тобой, честно. — Твой язык будет занят языком Чана, Феликс, тебе будет не до разговоров. — Ну, мы можем найти кого-нибудь, язык которого ты сможешь занять своим. У нас есть Джисон, он очень хороший и… — Феликс. — Ну, хен, нет ничего плохого, если ты отпустишь себя на этой вечеринке, с кем-нибудь поцелуешься и поедешь домой. Я же не подкладываю тебя в постель к Хану, да и. — Феликс. — Молчу я, молчу, — тянет друг, доводя линию, и отходит на пару шагов назад, с интересом осматривая Минхо, склонив голову в бок. — Но Джисона я всё же попрошу за тобой следить, он единственный там не пьёт. — Зачем? — Потому что тебя точно захотят трахнуть, — пожимает плечами Феликс и кивает на висящее на стене зеркало, словно намекает другу, чтобы тот подошёл и удостоверился сам. Минхо это и делает: медленно проходит к зеркалу и замирает, с удивлением осматривая себя в отражении. Он уже и забыл, насколько привлекательным может быть, стоит лишь скрыть огромные синяки под глазами и уложить волосы, вечно собранные на макушке в маленькие хвостики, чтобы те не мешали тренировкам. Феликс прав, потому что сейчас Минхо думает, что он трахнул бы сам себя, а это дорогого стоит.