Дельфин и синабоны

—Целуй! —ты кричишь и костяшками давишь на мои губы. Не понимаешь. Чонгук! Ты делаешь мне больно! Но я целую твою руку, стоя на коленях, не благоговейно, не как святыню. Роняю всё своё сокровище, которое со звоном осыпается на родину и целую, с силой впиваюсь в твою ладонь, сжимаю её, ломаю тебе пальцы, всё равно целую. Ты причиняешь боль мне, я причиню боль тебе. Что мы делаем? Не понимаю. Может сумеешь объяснить мне? Поднимаю глаза, ты продолжаешь смотреть на меня и только на меня. Но как?! Что в твоих глазах происходит? Там будто ураган, он сносит всё внутри, от него не скрыться. Он сводит меня с ума. Дай мне время. Дай спрятаться от него? Не позволишь, знаю. Меня тешит лишь то, что после любой бури настанет затишье и покой. Подари мне их? Сколько времени продолжалось это безумие? Не знаю, но вижу: ты обижен и мстишь. Я будто осознаю, что веду себя, словно грешник, раскаявшийся за содеянные грехи, которыми приколачивал своего Бога ко кресту, всякий раз пронзал Его ребро копием и причинял сумасшедшую боль. У меня жар. Я извиняюсь, успокаиваюсь, начинаю ровнее дышать, вдох-выдох, укутываю твою руку ладонями, пытаюсь согреть, когда самого начало знобить. Чувствую, как полностью оседаю на колени от резко нахлынувшей слабости, продолжаю редко целовать раскрасневшуюся кожу. Мой дельфин отворачивается. Спасение. Ты не увидишь стучащих зубов. Жалеешь? Уверен—да. Дышишь неестественно торопливо, твои глаза бегают, не могут успокоиться, аккуратно высвобождаешь ладонь из моих рук и губ, медленно убираешь её в карман. Она дрожит. Ты точно не хочешь мне показывать, что с тобой что-то не так. Ты сильный и гордый, да, Чонгук? Ты такой для них, но не для меня. Я тебя насквозь вижу, и знаю лучше каждого. Я чувствую тебя. Осмелюсь и спрошу: —Почему ты так надрываешь? —продолжаю сидеть внизу, и лбом упираюсь в твою ногу. Надеюсь, ты не против—Почему это так важно? —Ты хоть представляешь, какие возможности мы получим, стоит нам только взять гран-при? —мой дельфин успокоился и говорит тихо, из-за ветра его почти не слышно, но так красивее—Мы сможем улететь в Америку. В Америку, на несколько месяцев! Ты хоть понимаешь это? —вдруг снова весь вспыхивает. Понимаю, Чонгук, понимаю.—Тебе не говорили, что у нас будет шанс познакомиться с известными пианистами и сыграть с ними на одной сцене? Тебе учитель разве не сказал? Нет?! —уверенно мотаю головой, а Джон резко присаживается прямо передо мной, из-за чего я почувствовал, как сам отдёрнулся назад. Ты долго-долго объясняешь мне на пальцах, какая это невероятная возможность будет для нас обоих. И это «обоих» трогает меня где-то внутри, глубоко. Но, Джон, я понял тебя. Остановись. Ты начал слишком много говорить. —Почему со мной? Неужели ты не можешь попросить кого-то другого выучить с тобой эти произведения? —резко перебиваю тебя. —Потому что! Потому что! Ты хорошо играешь! Мне нравится! —лепечешь не понятно и глазами бегаешь в сумасшедшем темпе по моему лицу. —Не правда! —что ты такое говоришь?! Я не выдерживаю и вскрикиваю от этой неискусной лжи. Что с тобой? Ты хоть сам слышишь себя, дурашка? Что за идиотская причина? Будь она действительно таковой, ты бы не носился за мной. У каждого студента на моём факультете можно найти в игре что-то своё. Каждый из них хорош, каждый имеет свою особенность, нельзя никого из нас сравнивать—Скажи почему? —Хочешь знать, почему ты?! —впиваешься пальцами в моё пальто, резко притягиваешь к себе. Не нужно так грубо! Я и так пойму тебя, и так сумею услышать. Но вот, кажется, ты не веришь—Ты единственный кто не даст мне проиграться. Потому что ты любишь меня! —О, нет, Чонгук. Не люблю! —говорю сквозь зубы, понимаю, что пора уходить. Нужно давно это было сделать—Я сделаю всё, чтобы ты проигрался. —Так, значит согласен? —выпускаешь на мгновенье меня из своих когтей. Это мой шанс. Поднимаюсь на ноги и с сожалением о том, что пришлось оставить все свои собранные драгоценности на берегу, иду прочь. Подальше от тебя. Ветер безжалостно теребит волосы, заставляет вернуться. Зачем? Я не буду обращать на него внимания. Меня поедает обида. Иногда мне жизненно необходимо каменное сердце, настоящее часто стало подводить. Твои слова ядовитые, колкие, они делают больно. Не видишь, но я убегаю от тебя и хромаю, словно раненый зверь. Мне нужно прочь и только прочь. Если это не остановим, то однажды погубим друг друга. Поэтому ты прав, дельфин. Прошу рань меня снова и снова, а я буду в ответ калечить тебя до тех пор, пока не образумишься. И только тогда мы сможем покончить с этим. Чонгук, если ты окажешься умён, то залижешь свои раны, поднимешься и пойдёшь дальше, если же глуп—умрёшь, как тот слон. На этот раз устанавливаю правила игры я.

***

Срочно в постель. Мне срочно нужно в постель. Чёрт! Как же ты меня вымотал, Чонгук. У тебя ужасное воспитание и характер. Ты творишь безумные вещи, не понимаешь. Всё от того, что ты не столкнулся с последствиями. Так. Градусник. Да куда же я его положил?! Ты, дельфин, не даёшь отчёта своим действиям. Отсюда и все-все катастрофы. Отсюда и всё это безумие, а я им живу, мой милый, я питаюсь им, ты подпитываешь меня, будишь чудовище. Не то чудовище, которое днём прекраснее Луны, а ночью—монстр. Страшнее, Джон. Намного страшнее. Ах вот! Нашёл. Теперь одеяла. Нет! У меня только одно. Плед! Холодно. Чувствую, будто меня обдувает со всех сторон северный ветер, у него явно сумасшедшее желание заморозить меня. Дрожу и раздеваюсь. Быстро-быстро. Моё тело раскалённое. Поджимаю ноги под себя, сжимаюсь и обжигаюсь. Мне бы прикоснуться к чему-нибудь тёплому, а не к жгучему, к тебе, Чонгук. Щёлкает дверь в коридоре. Звон упавшей с крючка куртки не даёт погрузиться в сон, я переворачиваюсь на другую сторону, поджимаю под себя ногами одеяло и прикрываю глаза. Ты ходишь всё ещё где-то там, где-то на кухне, в ванной, проходишь в гостиную и только потом останавливаешься в дверях моей комнаты. Смотришь. Долго-долго. И снова… В коридоре щёлкает дверь. На этот раз надолго там задерживаешься, куртка уже не слетает с крючка, я не слышу её, но ты спотыкаешься о мою обувь и тихо материшься. Заходишь на кухню, медленно и неуверенно—не нашёл. Снова коридор, гостиная, выключаешь тихо работающий телевизор, который я оставил утром и по которому шло какое-то комедийное шоу. Останься там на подольше! Ты не слушаешься, тут же уходишь в мою комнату. Снова стоишь в дверях, смотришь. Проходит минут пятнадцать. Опять считал. Чонгук, ты знаешь, что я не сумею уснуть, и поэтому подходишь, ложишься на кровать, обнимаешь со спины своими большими руками, греешь. Спасибо. Я засыпаю. Гримёрка. Почему она таких огромных размеров? Будто это не простое плохо освещённое помещение, а целый мир… Я поднимаю голову: громадные своды цветного картона ужасают, на потолке висят ленты, жёлтые, красные, зелёные, чёрные, розовые, голубые. Или нет. Наверное они имеют совершенно другие цвета, не поддающиеся описанию существующих слов. Эти ленты теребит какой-то сквозняк, отчего они разлетаются в разные стороны и шуршат. Неожиданно пригибаюсь, почувствовав что-то большое. Страшно. От того и присаживаюсь на корточки, прячусь под гигантских размеров бумажный куст. Динозавр. Великан из фанеры будто подвешен. Чудовище не касается земли своими лапами и двигается совсем неестественно. Как я раньше не сумел заметить ещё одного? И ещё! И ещё! Сколько их здесь?! Они все зомбированы. И я знаю. Знаю! Знаю, что если все эти твари заметят хоть одну эмоцию на моём лице, то непременно убьют. Убьют! Надо бежать. Снова. Туда? Нет. Не туда. Замечаю лоскуток чёрной ткани, поднимаю моего и хочу завязать им глаза, но это не тряпка, а змея… Она опутывается мне руки, я слышу пронзительный вой моего слона, который вновь умирает где-то под камнями и зовёт меня, но мои руки туго-туго перетянуты и гадина шипит: «Убьём… Убьём!» Она шипит и кричит. Я просыпаюсь. Чувствую, как со лба течёт обильный пот. Тебя нет. За окном громко кричат дети. Видимо, за их возгласы я принял шипение змеи. Раскутываюсь, смотрю время–19:34. Обида оставила уже давно, но на смену ей пришла грусть.

***

День. Второй. Температура не хочет оставлять меня, мы сумели сдружиться. За это время клавиш я не касался и одному сделалось настолько привычно, что начало казаться, будто в мире я действительно остался один. Одновременно мечта и ужас. Но голоса и другие звуки часто уводят от этих мыслей. Я должен благодарить, но не стану. За время проживания в Петербурге, я полюбил, как ни странно, гречневую кашу. Вся еда в квартире кончилась, но зато остались целых четыре пачки с крупой, поэтому от голодной смерти точно не скончаюсь. Таблеток не пью по ряду причин: врачей я не люблю, а точнее не их, просто сам по себе не переношу больницы и всё, что связано с ними и сам не лечусь, потому что не умею. И так обычно я болею дольше, чем бы мог. Слышу звонок в дверь, красивый и мелодичный. Кто там? Растерянно ищу что-то серое, свой серый махровый халат. На стуле, на рояле, под ним. Нет. Ах вот! Звонок раздаётся во второй раз. Кричу с каким-то странным акцентом, что сейчас подойду. Скрещиваю края халата на груди и пьяной, после долгого лежания на кровати, походкой иду в коридор. Надеюсь, что это курьер привёз посылку, а не хозяйка, которая пришла за квитанциями. Открываю дверь. Да что ты делаешь, чёрт, возьми?! Не спрашиваешь разрешения и по-хозяйски заходишь в мою квартиру, задевая меня своей громоздкой спортивной сумкой. Чонгук, кажется, я уже говорил, что ты хамло. Но сейчас не об этом. Меня больше волнует, что ты забыл здесь. Запинаешься о мою обувь и тихо материшься.