Дельфин и синабоны

Прижимаю папку с нотами к себе, словно какую драгоценность. И чего вцепился в неё? Будто могут отнять. Не смотрю ни на кого и пробираюсь сквозь толпу идущих мне навстречу студентов. Не вижу их лиц, впрочем их и нет. Узнаю каждого по обуви. И твои узнаю. А эти кроссовки я ни с чьими не спутаю. Ты, упрямец, не можешь нормально нажимать на педаль у фортепиано. Знаю, что учителя ругают, и всё равно покупаешь обувь с подошвой в два раза больше, чем вся твоя нога. Меня совсем не трогает, что ты стоишь и не даёшь пройти. Когда ты начал пользоваться настолько приторными духами? Поднимаю глаза. Ты держишь в руках два синабона, один наполовину уже съеден, а второй протягиваешь мне. Твои пальцы все сладкие и измазаны большим количеством глазури, потому что ты не догадался взять в нашем кафе салфетку. Как это похоже на тебя. Эта выпечка твоя самая любимая. —Что это?—спрашиваю, так и не добравшись до чёрных глаз моего дельфина, который, может быть, снова изучал лицо. —Ты уже подумал?—спрашиваешь, уклоняешься от ответа, поднимаешь мою руку, которая снова без позволения не стала сопротивляться, вкладываешь в пальцы тот самый второй синабон и пачкаешь рукав моей рубашки, а затем и всю ладонь. —Ты говорил вчера, что у меня есть время—я всё-таки смотрю на тебя из под ресниц и достаю из кармана бумажный платок, который забираешь у меня из рук. Ладно. Я всё равно хотел отдать его тебе—Но я же уже говорил, что не согласен. Мне интересно, Джон, зачем ты так стараешься? Сколько бы я не думал, никак не могу понять. —Пардон.—извиняешься, а я опускаю глаза и тупо смотрю на то, как вытираешь мою ладонь той самой салфеткой. И снова. Зачем? Дельфин, видимо, замечает мой вопросительный взгляд и начинает улыбаться. У меня должны были порхать те самые бабочки в животе, но ничего подобного не чувствую. Неужели делаешь мне одолжение? Признаюсь, это отчасти приятно. Вокруг нас все куда-то спешат, а мы стоим посередине коридора, испачканные в глазури, смотрим друг на друга, ждём чего-то. Будто фильм. Романтично. Мне же думается, что во Вселенной ничего нет, кроме… Нет, Вселенной тоже нет! Есть только Я в каком-то пространстве. Может и пустоты этой тоже вовсе не существует. Но тогда я бы не стал задыхаться, как сейчас. Почему воздух вдруг сделался настолько вязким? Словно под водой нахожусь. Отвлёкся. И так. Всё—это я сам. Я кукловод, а оно, всё, что есть и не есть, всё, что знаю и не знаю, всё, что вижу и не вижу, всё, что слышу и не слышу, всё, что в моём пространстве и всё, что за ним—оно мои куклы, мои творения. Гениально! Я покажу грандиозное представление зрителям. Моё воображение есть ничто иное, как сцена. Это действительно простое кино, мне выпала роль режиссёра и одновременно роль главного героя. Всё, что вокруг меня – всё это моё подсознание. Я создал и этот полный грусти город, изобрёл музыку, рояль, моего милого учителя. И его. Боже! Я создал его. Я создал того, от кого убегаю, словно великий изобретатель, который в один миг спустился на нижайшую ступень своего совершенствования и развития, создав неправильное, а ещё точнее сказать, неудачное творение. У всего есть последствия. Мне нужно бояться. Но тогда почему я так желаю, чтобы последствия моей ошибки настигли меня? Сотворил Чонгука, который является образом моих грёз, сновидений и одновременно катастрофой. Мой дельфин с чёрными глазами. С глазами акулы, с глазами хищника. Но он не видит во мне жертву, скорее наоборот. Как думаешь, что будет на месте Космоса, когда Вселенная исчезнет? Вот мне кажется, что появится что-то ещё более странное. Меня будоражат эти мысли, вдруг это Оно будет чем-то пугающим и невероятным. Что если после «до» было «до», а после этого «до» было ещё невероятное количество «до», и потом появилась наша необъятных размеров «Вселенная» с огромным числом галактик и планет, и она тоже однажды станет «до» для чего-то колоссального и нового? Мне страшно, Джон! Что если произойдёт взрыв, умрёт моя любовь и появится что-то ещё? Что-то более сильное и опасное. Ещё одна причина, почему я не подпущу тебя к себе. Я буду рассказывать тебе свою маленькую историю во второй раз. Но потом. А пока попытайся услышать так: В детстве я ходил в музыкальную школу втайне от родителей, из-за того что они не одобряли поступка бабушки—она тогда отдала меня на обучение своему старому приятелю. Первой причиной была их нелюбовь к музыке, второй же нехватка денег. Меня заставили бросить занятия. Когда пришёл к учителю, я не сумел сдержать слёз, ведь в моём маленьком сердце поселилась большая детская обида. Он не стал прекращать наши уроки, и я сумел продолжить обучение. Впоследствии мы так сблизились, что я его стал звать «дедулей», и замечал, как это льстило ему. Иногда он даже подкармливал меня, потому что думал, что дома у родителей нечего есть, хоть я и постоянно говорил обратное. Дедушка через шесть лет умер. Потом умерла бабушка, бросив меня совсем одного. Они вдвоём оставили мне старенькое пианино и гору учебников по фортепианному искусству. Родители по разным причинам считали меня «странным», из-за чего я постоянно посещал психолога. За это скажу им спасибо. Один врач посоветовал мне уехать в Россию, и поступить в консерваторию, у этого было огромное количество причин. И вот теперь я здесь, стою перед тобой. Мне снова нужно будет сбежать, Чонгук. Я тороплюсь. Но на этот раз мне есть куда. Позволь уйти. Аккуратно обхожу тебя, нечаянно касаясь твоего плеча. На этот раз у меня получается так медленно, но это неважно, главное—не останавливаться. Я уйду, прижав к себе ноты и твой синабон, завёрнутый в липкую салфетку. Мне предстоит долгий-долгий путь. Но перед тем, как окончательно покинуть этот огромный коридор, я обернусь. Ты уже ушёл. Остался только нескончаемый поток куда-то спешащих людей. Думаю, я тебя огорчил. Но это пройдёт. Обязательно пройдёт. Для чего ты так стараешься? Сегодня я разглядел в твоих глазах что-то другое, тебе это нужно, не просто так, не чтобы пошутить. Оно тебе нужно, потому-то я читаю в них серьёзность и волнение, пробирающиеся сквозь перевёрнутые полумесяцы твоих улыбающихся глаз. Красивых чёрных глаз. Через них, я слышал твою душу, но слишком тихо, слишком далеко, слишком глубоко. Мне не достать. Ты не позволишь, и тем более не позволю я сам себе. Оно ни к чему.

***

Я привязан—очередное моё признание. Я привязан к тебе, как этот трамвай привязан к путям, я—не вольно танцующий автобус. Я зависим от тебя, но от того слаб и беззащитен. Теперь мне нужно к нему, чтобы подумать, чтобы понять. Всех моих мыслей пока недостаточно для того, чтобы отгадать очередной кроссворд, хотя, думаю, сам Раскольников мог бы позавидовать моим суждениям. Я уже чувствую его запах. В отличие от меня у него другой нрав. Им пахнет, где ему заблагорассудится, хоть за сотни километров, а то и за тысячи. Оно плевать хотело на расстояние. Мне же нужно у него учиться. Я не до конца сумел воспитать вольность характера. Вот. Верно. Работа над ошибками выполнена успешно. Ступаю по мокрому и уже давно остывшему серому песку. Иду к тебе. Я, признаюсь, ждал нашей встречи целый вчерашний вечер и всё сегодняшнее утро. Ты взволновано? Чем? Можешь со мной поделиться, пока я буду собирать камни на твоём берегу. Знаешь, у меня уже целый ящик ими забит. А после я расскажу тебе, что тревожит меня, чего боюсь, чего хочу. Но после. Сначала—ты. Я буду слушать. Каждое слово—новый камень, каждое предложение—ракушка. Мне думается, будто волны уносят мою печаль далеко-далеко. Туда за горизонт. Приседаю, чтобы поднять раковину. Опять ты. Дельфин, тебе нравится преследовать меня, или ты шёл не ко мне, а к морю? Тогда я буду ревновать. Проскальзываю взглядом по песку, натыкаюсь на твои вечно большие ботинки. Как я не сумел услышать шуршания под ними? Скольжу выше, по ногам, по бёдрам, не вижу твоего лица, точнее не успеваю увидеть. Ты протягиваешь свою руку ко мне непомерно близко, останавливаешься костяшками у губ, но всё же это так далеко. Кажется, у тебя снова едет крыша. —Целуй.