Часть 2. Ну как так?
— Ну что, лучший друг, за то, что мы уже сколько? Пять лет дружим? — Арсений светится, улыбается широко и искренне, в руках держит стакан с ранее налитым в него виски. — И за то, что тебе уже восемнадцать и ты можешь покупать сам себе алкашку, — Антон светится не меньше, и оба смеются, гремя стаканами.
— Ничего, потерпи ещё два годика и тоже сможешь позволить себе такую роскошь, — отвечает Арсений, чуть кося лицо от горькой жидкости. — Не, без колы все же не то. — Плюсую, — соглашается Антон, закашлявшись и морщась, от чего Арсений не сдерживает смех. Потом они уже не допускают прежней ошибки, и в стакан, наполовину с виски, льётся кола. Ребята смеются, включают музыку и дёргаются под неё пьяные, пытаясь изобразить танцы, подпевают во все горло и снова смеются. И плевать, что завтра обоим в школу, плевать, что внизу уже спят соседи, плевать на в всё. Им весело, они отрываются по полной.
Когда бутылки пустеют, а ноги уже перестают слушаться своих хозяев, мальчишки плюхаются на диван и ведут пьяные речи, смешно рассуждая о будущем. Либо пьяные речи ведут разговор и раскрепощают обоих, особенно потому, что напились они так сильно впервые. Две бутылки — это уже не детские игры. В какой-то момент Арсений удачно шутит, говоря про одноклассника, и Антона, как обычно, уносит: он громко смеётся, берясь за живот и катаясь по дивану. Одно неуклюжее движение, очень резкий поворот — и Антон оказывается слишком близко к Арсению, который, смеявшийся до этого, перестаёт улыбаться и замирает, сглатывая. Антон тоже перестает ржать и утыкается в голубые глаза перед собой. И что самое странное — не возникает никакого смущения, никакой неловкости, которые смогли бы повлиять на развитие дальнейших событий. Либо алкоголь злодейски убил их, либо они сами решили не вмешиваться, уступая виски совершенно добровольно.
Ребята смотрят так ещё некоторое время, а затем Арсений отчаянно подаётся вперёд и...
Антон резко открывает глаза. Перед ним яркое голубое небо и его чуть ли не встряхивает от этого ещё больше, чем от собственных воспоминаний. Он снова видит в нём эти глаза. Его глаза. Арсений сильно изменился, но эти глаза он бы никогда в жизни не перепутал. Они такие же. Как несколько лет назад. Антон чувствует тяжесть, отрицание, злость, ведь вместо того, чтобы обнять некогда одного из самых близких людей, он должен столкнуться и уничтожить себя об его ледовитую надменность, его холодный взгляд, его ненавидящую улыбку. Он должен и у него нет другого пути, выхода, двери, как смириться с тем, что некогда один из самых важных людей в жизни появился снова и теперь ненавидит его. И это... это так дико, непривычно, так плохо, что Антону хочется подойти к Арсению, хлопнуть его по плечу и сказать: "Эй, ты чего?", на что тот бы вдруг засмеялся и ответил: "Чё, повёлся?". И они бы обнялись, так крепко, как никогда до этого. Однако Антон прекрасно знает свою вину и то, что этому не бывать. Он сам лишил их счастливого будущего в тот день, когда испугался, когда так трусливо сбегал от проблемы. Он просто... просто тоже почувствовал что-то и, в силу своей молодости, не смог смириться с этим, не смог принять и согласиться. Он встаёт со скамейки и нехотя бредет обратно....
— Ты, что, и правда уволишься, если Попов откажется? — Дима взволнованно смотрит на Суркову. — Конечно нет, дурак, что ли? Я просто хотела хоть как-то повлиять на Антона, чтобы он догнал Арсения и уговорил работать с нами, — твёрдо говорит Оксана и приставляет палец к виску, показывая тем самым, что эта идея была хороша, а она очень умна. В этот момент в кабинет возвращается Антон, но лишь затем, чтобы забрать свой оставленный на столе телефон, после чего движется обратно к выходу. — Ничего не хочешь сказать? — останавливает того Дима, перехватывая за локоть и переглядываясь с Оксаной. — Я уговорю его, не бойтесь, — язвительно отвечает тот, вырывая руку и все-таки покидая помещение. — Что это с ним? — тут же спрашивает Суркова, но Дима только в недоумении пожимает плечами....
Арсений приезжает домой, совершенно безэмоционально раздевается и вообще чувствует себя на все минус сто, если не двести по шкале настроения. Как так? Ну как так? Он направляется на кухню, берет с полки бутылку минералки, — хотелось бы взять рядом стоящее мартини, но ему ещё за руль садиться сегодня, — и идёт к дивану, валится на него, открывает бутылку, вливает в себя содержимое. И только теперь по-настоящему может обсудить сам с собой случившееся. А именно то, что чувствуется великий прикол, который учудила вселенная над ним. И он бы, может, посмеялся вместе с ней, да вот только рот не растягивается в улыбке. Ну как так? Жил же себе, как в сказке, если не лучше: любимая работа, хорошие друзья, каждый день новое приключение. Каждый его день — это праздник, в прямом и переносном смысле. У него было все прекрасно, сука, теперь уже до. До. До, до, до. Почему его жизнь должна стать этим «до»? Почему? Кто так решил? Почему кто-то решил вставить в идеальный шрифт пробел, после которого почерк больше не будет прежним? Арсений смеётся, откладывает бутылку и задирает голову к потолку, как будто тот знает ответы на его вопросы. Зато на один вопрос ему не нужен ничей ответ уж точно. Его чувства, как семь лет назад, трепещут при виде Антона, сердце замедляется, дыхание останавливается, когда тот рядом. Как семь лет назад. Ебануться... Это очевидный, полный тупик, и Арсений ненавидит себя за это сейчас. Он даже вырвал бы свое сердце из груди, только чтобы избавиться от глупых чувств. Чувств, которые никому нахрен не нужны, и разве это недостаточный позор для них, чтоб исчезнуть? Разве...Он всегда был влюблен? Наверное, всегда. Это был настолько плавный переход от дружбы к совершенно недружеской любви, что даже если разобрать каждую секунду на миллисекунды, не найдёшь, где же произошёл этот переход. Но Арсений никогда не собирался говорить об этом Антону. Никогда. Это должно было быть его вечной тайной. Это были его чувства, они были только его проблемой. Не Антона. Жаль, что об этом он так халатно не предупредил алкоголь в ту ночь. В ту ночь, когда его чувства стали проблемой и Антона. В ту ночь, когда Антон принял эту проблему и ответил взаимностью на поцелуй. В ту ночь, когда уходя, сделал уже свой выбор и поцеловал его сам. В ту ночь, когда Арсений сказал, что влюблен в него, влюблен давно. Фатально, судьбоносно, вычерчивая своими же словами точку невозврата.
А потом наступил день.
День, в котором Арсений попытался поговорить с Антоном, объясниться, расставить все по местам. Он не хотел ничего требовать, ему не нужно было много, он просто хотел поговорить. Но у него так и не получилось этого сделать. Ни в тот день, ни в следующий, ни всю остальную неделю. Антон умело избегал каждой встречи, прятался, не отвечал на звонки, смс, сбегал каждый раз при появлении Попова в коридоре школы. Пока в один день, внезапно, благодаря судьбе, которой вдруг захотелось развязки затянувшегося сюжета, Арсений лоб в лоб не столкнулся с Антоном на улице. Тот, правда, был не один, разговаривал со своими одноклассниками и только поэтому скорее всего не убежал, когда увидел его, рассчитывая, что он не подойдёт к нему при всех, чтоб поговорить. Но Арсений был слишком вымотан, загрызен заживо своими чувствами, выжат виной, совестью, стыдом, чтоб просто пройти мимо этого поданного на блюде с золотой каёмочкой шанса. И вот в этот момент всё замирает, а...
Арсений сглатывает и чувствует, как сердце начинает бешено колотиться в груди, наверняка пытаясь скинуть с себя ностальгическую боль, прекратить пытку памятью. Он снова берет отложенную бутылку и отпивает. Его удивляет, что он все ещё чувствует всё. Как семь долбанных лет назад. Удивляет и бесит, злит, нервирует, выводит, скручивает, режет, колет. Он спрятал их! Закопал чувства далеко в надежде, что они исчезнут, но стоило лишь появиться чёртовым зелёным глазам в поле видимости — и мир позади него уже рухнул, выпуская все скрытое наружу. Ему тогда нужен был просто разговор... Сука, просто ебаный, блять, разговор! Даже если бы финал нельзя было изменить, даже если бы вся их дружба сгорела к чертям, они по крайней мере не были бы сейчас врагами! Шастун бы оставил Арсению выбор. Выбор между любовью и ненавистью, но он не оставил его ему, поэтому...Арсений подходит к весёлой компашке и легко берет Антона за локоть, прося отойти с ним, поговорить. Тот, сначала сильно побледневший, впадает в секундный ступор, а затем грубо отпихивает его руку от себя и сам отходит, усмехается.
— Я не собираюсь никуда идти с тобой разговаривать. Хочешь поговорить? Говори при всех! — отвечает язвительно, разводит руки, показывая, что все готовы слушать. Арсений всматривается в его лицо, пытаясь так глупо узнать, к тому он человеку подошёл или же все-таки ошибся. Ошибся... Ошибся, но в какой момент? — Я просто хочу все объяснить. Почему ты даже не пытаешься выслушать меня? Избегаешь. Зачем? Прошу тебя, просто давай отойдем, поговорим, прошу, — Арсений становится серьёзней, но его голос и просьба звучат жалко. Он делает шаги к лучшему другу, но тот зеркалит его действия в обратном направлении. — Ты, что, русский язык не понимаешь? Или я, может, разговариваю на инопланетянском? — Антон продолжает грубо язвить, вызывая тихие смешки своих товарищей, столпившихся вокруг него, — повторяю для особо одарённых: говори здесь, что хочешь, или вали ко всем чертям. — А ты не боишься? — уже тихо спрашивает Арсений, ощущая, что даже его сердце сейчас бьётся громче самой высокой ноты, выражая свои эмоции, а он не может выровнять тон, жалко проглатывая дрожащие звуки. — Ну, ты же не разрушишь мою жизнь, — таким же шёпотом отвечает Антон, а затем уже громче выплевывает саркастично: — да, лучший друг?
И от этих вот совсем недавно только греющих душу слов, хочется вывернуть себя наизнанку, вернуть время назад и закрыть уши, только бы не слышать их от него. Ни в первый, ни уже в последний раз. Арсений грустно улыбается и мотает головой. — Нет. Никогда. — Вот и славненько, а теперь проваливай и больше никогда не лезь ко мне, ясно? Никогда! — Шастун смотрит в голубые глаза напротив непрерывно, не моргая, и Арсению кажется, будто они становятся влажными. Кажется... Нет, это всего лишь попытки наивной надежды. Ей больно от собственной глупости и не стоит её винить в этом. Арсений чувствует нарастающий ком в горле и с него хватит. Он не шут гороховый, не спаситель утопающих кораблей и людей, свернувших с пути, вечных запутавшихся, не тот, кто будет вытаскивать то, что не хочет этого. Он не должен тянуть один, не будет, не собирается делать выбор за других, поправлять, исправлять чужие поступки, ошибки... — Всё? — единственное, что он может сказать, когда внутри все уже заливается слезами, и эта буря быстро идёт наружу. — Всё. Сердце пропускает удар. Три буквы становятся для Арсения ударом под дых, и было бы не так больно, если бы Антон просто подошёл и врезал ему. Но нет, он достоин всего лишь трех букв. Всего трех. И так смешно понимать, что они вбирают в себя действительно всё, но при этом оставляют зияющую пустоту после. — Хорошо. — Арсений улыбается, и в его улыбке прощание, понимание, поддержка, безграничная теплота и любовь, сочувствие и напутствие, догорающий огонь на тонущем корабле. Он даёт это все Антону, пытаясь успеть до наступления ненависти, разочарования, обиды, злости, которые больше никогда не подпустят того к себе так близко, никогда. Арсений смотрит в зелёные глаза напротив себя в последний раз, пытается запомнить каждую деталь и каждый преломленный, играющий в них яркими бликами свет, и теперь ему не кажется, точно не кажется, что те становятся влажными. Но это уже не его проблема. Не его вина. Не его выбор. Но, противореча себе же, задерживается на них как можно дольше.
— Долго ещё стоять будешь? — обрывает мысли Шастун, не своим, надломленным голосом и опускает голову вниз, пряча разбитый взгляд. Арсений кивает и бросает последнее, что обязан дать ему знать: — Я ни о чем не жалею, — после чего уходит. Быстро, не оборачиваясь. И даже если бы Антон попытался догнать его тогда, то не увидел бы больше в глазах той теплоты. Уже нет. Поздно. Выбор сделан. Всё. Антон его сделал, Антон смог, а у Арсения его просто не было. Шастун оставил только ненависть, это и стало его выбором. Неделями позже Попов покидает родной город от всего этого...
Арсения скручивает пополам на диване, он воет в голос, закрывая лицо руками. Ну как так? Почему? За что ему это сейчас снова? Ебаная заевшая пластинка в голове, которую запустил собственноручно Шастун, так и кричит: "Антон, Антон, Антон". Блять! Как будто нет других слов, имён, букв, звуков. И её бы выбросить нахуй, да только как, если она въелась в мозг стальной семилетней ржавчиной, не отковыряешь даже самой дикой неприязнью. Заела и играет в свое удовольствие, и совершенно насрать ей, что никто не хочет её слушать, заела и всё. Арсений снова приглушенно стонет в руки и трёт ими лицо, может быть, отчаянно надеясь сменить свою личность, а затем резко вскакивает, выпрямляется, отряхивается. Он и так слишком много времени уделил этому. Если уж Шастун и подарил так щедро "после", то он слепит из него то, что хочется ему, и то, что он считает нужным. Становится разве что капельку легче, и Арсений спешит пойти переодеться, чтобы успеть в клуб на день рождения лучшего друга. Но это не вторая часть, не новая глава и не следующий эпизод по типу "Лучший друг. Продолжение". Нет. Там не будет плохого конца. Не будет грустного финала. Там прочная, пуленепробиваемая уверенность, шестилетняя гарантия так сказать. Через два часа Арсений притормаживает около роскошного заведения. Чёрное здание блестит стенами на солнце, проглатывая его лучи и выпуская приглушенное сияние темноты в глянце, лишь золотые ручки, вставки и табличка над головой дружелюбно сотрудничают с лучами и слепят глаза, хвастаясь своими начищенными деталями. Арсений выходит из машины с чёрным пакетом в тон своего костюма и двигается ко входу. Внутри шумно, много света, людей, красок, столов, закусок, выпивки. И найти именинника кажется задачей крайне сложной, даже невоплотимой в какой-то степени, но он не тот человек, который будет смущаться, стесняться и стоять в сторонке. Работа отобрала у него такие качества и тут это скорее большой плюс, нежели разочарование. Поэтому Арсений уверенно движется к небольшой сцене, поднимается и перенимает микрофон у стоявшего там мужчины, который даже не успевает возразить. — Прошу прощения, но мне бы лучшего друга на секундочку. Серж, отзовись! Ты где, мать твою? — смеётся Арсений, ища глазами в толпе виновника торжества. — Да тут я! — Через несколько минут мужчина небольшого роста и с необычной причёской в виде хвостика поднимается на пьедестал, широко улыбается, жмёт протянутую руку и обнимает её обладателя в ответ. — Тут он. Ребят, перед тем как вы меня отсюда прогоните, хочу сказать пару слов про этого, не как иначе, потрясающего человечка. Мы с Серёжей знакомы шесть лет. Из которых три вечно сремся. Даже подрались один раз. У него, кстати, не было шансов против меня, — шепчет Арсений последнее предложение, делая сопутствующий жест ладонью возле горла, подмигивает гостям и смеётся вместе со всеми, когда Матвиенко наигранно недовольно тянет "Эээээ", затем продолжает: — Два не помним, потому что отрывались и бухали так при встречах, что на утро не узнавали самих себя, а про Серёгу вообще молчу. Вы видели его с распущенным хвостиком с похмелья? Там даже родная мать не узнает, — снова останавливается и уже поворачивается к другу с тёплой улыбкой, — и один год я каждый день спрашиваю у судьбы, чем заслужил такого невероятного друга, как он, и молюсь, чтобы наша с ним дружба никогда не заканчивалась. Спасибо тебе за все! С Днём Рождения, дружище! — По всюду слышатся хлопки, а Серёжа машет рукой, смущаясь, и счастливо улыбается, снова тянется благодарно обниматься, принимая подарок. Арсений крепко сжимает его в объятиях в ответ, смеётся громко и приподнимает слегка, вызывая умилительный смех окружающих. — Это мой лучший друг! — кричит Матвиенко в микрофон, когда его отпускают. Арсений чувствует такую правильность от этих слов, такую теплоту и уверенность, что неосознанно улыбается ещё счастливее и шире, забывая обо всем произошедшем ранее. Забывается и отрывается по полной, как он это умеет в компании своих настоящих друзей. Ведь когда-то именно благодаря Серёже он не успел забыть смысл этих слов. Возвращается Попов домой, только когда на часах время неохотно ползёт к одиннадцати ночи. Так же неохотно он останавливается около своего подъезда, глушит мотор, но не собирается выходить, отчётливо понимая, что там наверху его ждёт то, что он оставил днем, последнее во вселенной, чтобы ему хотелось, чтоб его ждало: вопросы, не получившие ответы, злые и раздосадованные. Но ему плевать на них, он не собирается тратить свои нервы. Арсений вздыхает и откидывает голову на сидение. Но наверняка все же придётся. — Сукааа, — шипит он вслух ни о чём конкретно и обо всём сразу. Впереди светят фары, и он, отвлекаясь, жмурится от яркого света прямо в глаза. В это время чёрная тачка внушительных размеров припарковывается рядом с его подъездом, тоже глушит фары и мотор, но дальше ничего не происходит, и Арсений невольно сочувствует незнакомцу, видя сходства в их поведении. Значит, ни у одного него день сегодня не задался. Он снова погружается в свои думы, прикрывая глаза и не замечает вышедшего из машины парня, высокого, кучерявого, светящего множеством разнообразных украшений на теле от играющего с ними света фонарей. Антон, выйдя, мнется около своей машины, не решаясь сделать шаг ни вперёд, ни назад. Так глупо. Пытается успокоить свое дыхание, которое всего лишь подстраивается под взволнованное сердце, но его то он не может взять под свой контроль, слишком свободолюбивое, своенравное. И поэтому остаётся лишь глубоко вдыхать и медленно выдыхать, как будто это кому-то да когда-то помогало. Он так и не решается подойти к подъезду ближе, поэтому достаёт из кармана ветровки сигареты, поджигает одну и затягивается серой зависимостью человечества. Осматривает новую панельную девятиэтажку, примитивно шарясь взглядом по горящим окнам, что хочет найти — не важно, если это действие все равно лишено значения и какого-либо смысла. Вокруг лишь весенняя умиротворенность и теплота, без людей, шума, лишних звуков. Арсений, найдя данную минуту подходящей для того, чтобы наконец открыть глаза и выйти из машины, так и делает. Так и делает, и моментально хочет вернуться в обратное положение, как маленький ребёнок захлопнуть двери машины и спрятаться в ней, поджав ноги, выжидая, пока страшный монстр покинет сумрак ночи. Но он не маленький ребёнок. А Антон хоть и страшный монстр, но лишь в переносном смысле. Поэтому Арсений впадает в минутный ступор после того, как натыкается взглядом на Антона, который его, слава всем Богам, не замечает, занятый своим делом, и проклинает яркие фонари своего района. Ему ничего не остаётся, как быстрыми шагами двинутся к подъезду, принимая правила игры "Тише едешь, дальше будешь". И вообще, у Арсения сердце уходит в пятки, когда до спасительной двери остаётся совсем немного, и миссия вот-вот будет считаться выполненной, а страшный монстр так и не заметит свою жертву. Он дрожащими руками пытается как можно тише достать ключи из кармана, чувствует, как сбивается дыхание и паника охватывает все тело, проходясь мощными разрядами по венам: а вдруг заметит, вдруг не успеет, вдруг схватит и сожрёт заживо. Как будто за ним и вправду гонится монстр, а на кону сейчас его реальная жизнь. Пищит домофон, и Попов хватается за дверь так отчаянно, как за протянутую палку тонущий в болоте. Тянет, но дверь не поддается, пытается ещё раз — никак. Тут уже он медленно разворачивается, ощущая испуганных мурашек, спасающихся в разные стороны, и понимает, что миссия провалена, игра проиграна, объект обнаружен, убит, обезоружен. Прямо перед ним стоит монстр с весёлой смешинкой на губах, а у Арсения в глазах паника настоящая, живая, свежая такая, как булочка, которую только вот с печки достали. Он не дышит, потому что ещё не осознал всего ужаса ситуации. Его поймали, он не успел. "Сука, сука, сука", — лишь отчётливо в голове несётся. — Блядство, Шастун! — рычит Арсений, зло сверкая глазами и находя свой проеб его виной. Он тут чуть душу не отпустил, как птицу в небеса, а этот усмехается над ним! Антон, чья рука упиралась в дверь, не давая её открыть, ставит в то же положение и вторую, запирая Попова в этом кольце, точно маньяк свою жертву. — Ну почему же блядство? Все довольно прилично, — мягко тянет он, смотря сверху вниз, потому что Арсений слегка осел перед ним, сжавшись. Попов кричит, приказывает мозгу что-то экстренно, срочно предпринять, но тот сам путает от волнения все кнопки и теряет управление системой, перемешивая импульсы в хаотичном беспорядке. И он только и может, что глупо смотреть, моргая раз через раз, невольно восхищаясь красотой представшей картинки, ещё и так близко, будто 3-D, а может даже и 5-D, а может и все 7. Шастун шире улыбается, нагло придвигается ближе, вычерчивая себе глазами дорогу в голубом пламени напротив. Любит же он играть с огнём. Сам не понимает себя и своих действий. Что с ним? Что? Тоже пытается достучаться до своего головного управления, но и его мозг туго сейчас разбирается в кнопках и тыкает все подряд, авось попадёт куда следует. Его разматывает сильнее, когда он вдыхает запах Арсения, когда тот под ним сжимается весь, когда смотрит так яростно, когда так близко всем телом. ЧТО С НИМ? Что? Он совсем не понимает своих желаний, движений, чувств. Снова пиликает дверь, но это не дело рук Арсения. Один из жильцов многоэтажки решил так не вовремя прогуляться. Антон вздрагивает и резко отстраняется, отходя. Арсений чувствует толчок в спину и тоже отходит, позволяя человеку открыть железную дверь. Вышедший мужчина мельком смотрит на двоицу и быстро ретируется, наверняка, кожей ощущая фантомную неловкость и витающее в воздухе напряжение, перемешенное с... возбуждением? Ну уж нет, ну уж нет, ну уж нет! Такого предательства от своего же организма Попов точно не ожидал. Мозг, видимо, совсем не туда жмякнул или совсем охуел. Арсений придерживает дверь и вбегает в подъезд, с отчаянием осознавая, что за ним идут следом. Он дрожащими пальцами открывает дверь в квартиру, с позором не попадая в замок с первого раза, и заходит к себе, даже больше не пытаясь удержать Антона, который без приглашения также следует внутрь. Арсений стоит к нему спиной пару мгновений, нервозно крутя ключи в руках. Ну уж нет, Антошка, ты не выйдешь со счётом 1:0 из моей жизни в свою пользу. Он резко поворачивается, обходит того, прикрывает дверь и медленно, вальяжно возвращается обратно, останавливаясь в шагах шести. — Ну и какого хрена ты себе позволяешь, м, красавчик? Я даже не хочу знать, как ты узнал мой адрес, — начинает Арсений, опираясь о стену и пряча руки в карманы. — Хочу поговорить, — коротко отвечает Шастун и, сука, ни капли не смущается. Становится в ту же позу, что и он. Арсений усмехается, потом даже смеётся надрывно так, нервно, устало потирая лицо руками. — Рассмешил, конечно, м-да. Ты бы ещё лет двадцать подождал. Плевать мне, понимаешь? Плевать на все твои слова, на все, что ты там сказать хочешь, предложить, похуй мне. До пизды, понимаешь? — говорит он спокойно и наклоняет голову к стене. — Понимаю. — Чего ты тогда ещё здесь? — Помощь твоя нужна, — тихо тянет Антон, понимая, что не вправе требовать этого. Арсений вздыхает тяжело, обречённо. — Давай так, вот что бы ты сделал на моем месте? А, Шастун? Тот сразу же задумывается, не прерывая взгляда, но Арсений теряется и уводит свой в пол. — Я бы даже разговаривать со мной не стал, — говорит Антон все также тихо, еле слышно, а на лице такая вина и сочувствие, что у Арсения неосознанно колет внутри. Он кивает, соглашаясь. — А ты не изменился. Разговоры все также твоя слабость, — грустно подмечает он, подходя ближе. — Я не хотел, чтоб все... — Замолчи. Мне плевать. Правда, уже все равно. Поздно, — тараторит Арсений, лишь бы заткнуть тому рот и не дать ничего сказать. Ему это больше не нужно, ему ничего от него не нужно. Не нужно, как и он сам. И так слишком плохо, и так все разрушено, и так все не так. — Я тут не ради себя. Я обязан некоторым людям. Обязан сделать все, чтоб спасти свою компанию и их. И если мне придётся стоять на коленях и умолять тебя, я это сделаю, хочешь? — в голосе Антона сквозит отчаяние, а сам он решителен и настроен уперто. Подходит ещё ближе, оставляя между ними два шага, и смотрит потерянно, вопросительно, теряя всю свою былую уверенность. — Ну допустим, я соглашусь, но не просто так, — чувства выбивают из Арсения этот ответ, не выдержав такого его вида, а он сам прикусывает язык, коря мозг за то, что тот не уследил. Идиот! — Всё, что хочешь! Если ты о деньгах, то мы заплатим любую сумму, — оживает Шастун, мерцая надеждой в зелёных глазах. — Мне не нужны ваши деньги, — фыркает раздражённо Попов, — я за утренник получу больше, чем вы сможете дать за весь месяц. Мне тем более не нужна популярность, её у меня тоже достаточно. Мне не нужны связи и новые знакомства, их у меня хоть отбавляй и каждый день становится больше, но есть кое-что, что можешь мне дать только ты, — Арсений тыкает пальцем в грудь Антона, надменно улыбаясь. — И что же это? — совсем неуверенно и с опаской вопрошает тот, сглатывая, но отступать решительно не намерен. — Ты будешь должен мне желание. Одно моё желание, только и всего, — спокойно отмахивается Арсений, испытывающе впиваясь в Шастуна цепким взглядом. — Ну... Хорошо... — не совсем уверенно, но все же соглашается Антон, кивая. — Отлично, но не на словах. Подпишем договор, в котором будет отмечено, что если ты не выполнишь мою просьбу, то твои акции переходят в мои руки. Мне, честно, они нахуй не сдались, я лишь надеюсь, что это единственное, благодаря чему ты не сможешь сказать «нет» на моё желание, — серьёзно предупреждает Арсений. И вот тут Антону становится не по себе. Он понятия не имеет, что можно ожидать от Арсения. Это какой-то подвох? Может, хочет отомстить? Хитрый план? У него есть выбор? Нет! — По рукам, — выдыхает Шастун, подписывая договор с неизвестностью прежде, чем окончательно убедиться в своём ответе. — К сожалению, — тихо отвечает Арсений, уже представляя восходящий, как яркое солнышко на горизонте, пиздец в его жизни. Или просто пиздец его жизни. Или просто пиздец в полном понимании этого слова. Или же просто пиздец без всяких слов.
