И я все еще здесь

Cause this is torturous electricity

Between both of us and this is

Dangerous 'cause I want you so much,

But I hate your guts,

I hate you.

Daughter — Landfill

[......]

Дело ведь не в том, что Корн — невезучий человек. Не то чтобы он себя таковым считал, хотя как-то никогда и не замечал обратного, поэтому сложно сказать. Ему не удавалось угадывать ответы в школьных тестах, в розыгрышах и лотереях он никогда не выигрывал даже мелкие призы, а всякий раз, когда брал с собой зонт, дождь так и не начинался, и он чувствовал себя обманутым. Но кроме всего прочего, было еще кое-что, что бесило его сильнее прочего, до скрежета, злило, перечеркивало все прошлые неудачи и иронию его жизни, припечатывало его давлением к самому дну Марианской впадины, высекало у него в груди непомерные шрамы, что складывались, как он уверен, в отчётливые слова: «Олух». Или «Долбаеб». А, может, «Еблан». Черт его разберет, на самом деле, но Корн был уверен, что такое клеймо теперь ему и носить. А все потому, что главная неудача в его жизни — это Вай. Гребанный мальчишка в белой рубашке со вступительной церемонии, что в первую их встречу сплевывал кровь на асфальт. Яростно бросался в драку, пока весенний закат обрамлял ссадины на его коже желтоватым, медным цветом, словно он сам был вылеплен из воска умелыми руками Тюссо и вот-вот должен был вернуться в один из вычурных музеев, где на него будут смотреть десятки сотен глаз, фотографировать и толковать о скрытом смысле изгибов его бровей. Их знакомство началось с драки. Да там и должно было все закончиться. Они разбили друг другу лица, отметелили друг друга неясно уже и за что, не зная даже имен соперников, но именно тогда, в тот день, все началось. А ведь Корн просто хотел беззаботную студенческую жизнь, крепкую дружбу, хорошую выпивку, возможно, влюбиться чуть позже, но лишь слегка и без лишних проблем. На самом деле, и знакомства никакого у них никогда не было. Они просто сталкивались и расходились, как корабли, что встречаются посреди моря, отчаянные, забывшиеся: всякий раз, пересекаясь, не удавалось разойтись без потерь, но официально они друг другу так и не представились. — Меня зовут Вай, будем знакомы. — Рад знакомству, Вай, Я — Корн. Так все могло бы быть у них. Киношно, просто, даже мило. Чтобы без вражды и презрения, без сточенных в драках кулаков и мелкой россыпи синяков на утро. Или ещё проще: никогда не пересекаться, никогда даже не касаться друг друга в попытке навредить, не смотреть, не слышать, не знать. Как же была бы хороша его жизнь. Но нет, нет, нет. Конечно, Корну не могло бы так повезти. Он олух. Долбаеб. Еблан. Ведь ему довелось влюбиться в этого парня, влюбиться в того, чей дурной нрав порой все еще пугал, чьи истинные мысли оставались загадкой, чья улыбка острым лезвием прокручивалась в его животе, вспаривая брюхо — совсем не романтично, отвратительно, грязно; в того, кто буквально несколько недель назад не мог терпеть его настолько, что предпочел бы не ходить с Корном по одной земле. Каков статус их отношений сейчас, непонятно совершенно, но точно не то, что нужно бы Корну. Он просто устал, и даже не знает, что ему нужно. Но про себя в последнее время решает на следующий день рождения задуть свечи и пожелать себе хотя бы чуточку удачи. Потому что да, возможно, Корн — тот еще неудачник. Долбаеб. И он опрокидывает в себя последний шот, совершенно не глядя на Вая, но точно знает, что тот где-то неподалеку. Знает, между какими столиками Вай проходит прямо сейчас и где останавливается, чтобы убрать пустые стаканы; затылком чувствует его присутствие, хотя сам Вай за весь вечер на него даже ни разу не глянул, а шаги его, всегда плавные, тихие, сейчас и вовсе тонут в гитарных переливах музыки, что звучат из массивных старых колонок. Что-то тоскливо-мелодичное, сопливое, как выразился однажды сам Вай, но бармену, что сегодня командует за стойкой, нравится, так что Вай, должно быть, терпит. На удивление, они дружат, и Вай всегда в хорошем расположении духа, когда их ставят в смену (не считая последних дней). Корну не то чтобы есть дело, конечно же, ему должно быть все равно, с кем водится этот лис, с кем флиртует, кого очаровывает на этот раз. Его здесь интересует совершенно другое, и он отчаянно пытается убедить себя в том, что это — алкоголь и полное одиночество за его столом. Старается весь вечер не смотреть на него, не обращать никакого внимания, чтобы, ни дай господь, не выглядеть еще более жалким, чем он уже есть. Но это же просто невозможно, конечно, невозможно. И он нет-нет да срывается всякий раз, позволяет себе подсматривать украдкой, пока точно может быть уверен, что Вай не заметит. Корн заключает сам с собой сделки, которые позже нарушает с легкостью Джокера, что устраивал хаос просто ради забавы. Я посмотрю в последний раз. Гляну, но только на секунду. Все, больше никаких… И продолжает. Подсматривает жадно, изучает Вая будто каждый раз по новой и время от времени припадает устало к своему стакану. Пьет сегодня он медленно, но упорно, а когда пиво надоедает, переходит на более крепкие шоты. Сколько он выпил за сегодня, думать ему больше не хочется. Да и вообще ни о чем думать не хочется. Хочется только глупо смотреть на этого парня, любоваться им в открытую, улыбаясь так восторженно-влюбленно, чтобы скулы сводило, и не бояться совсем — ничего. Но Корн только хмурится в свой уже пустой стакан из-под пива, которое он закончил пить около часа назад, стакан этот прозрачно-безразличный, хрупкий, и… давно высохший, вдруг понимает Корн, и следом он осознает совершенно пораженно, что за все время, что он тут торчит, Вай к нему ни разу не подошел. Даже заказывать новую выпивку Корн ходил к бармену, не желая раздражать своими прихотями Вая. Потому что Корн знает, что Вай не в духе — он уже шестой день как не в духе, и кто предугадает, когда будет. Корн никогда не думал, что станет таким… сентиментальным, до тошноты чувствительным и заботливым, но он просто не может, никак не может иначе, глядя изредка на это хмурое, серое лицо, прослеживая напряженные движения острых лопаток Вая всякий раз, когда он шагает между столиками или, стоя у бара, незатейливо перекидывается краткими фразами с приятелем-барменом. Вспоминает взгляд Вая, когда они оба — одновременно от Па — узнали о новой выходке Прана и Пата. Перекатывая все это в своей полупьяной-полуглупой голове, Корн думает только о том, что он хочет сделать все, что угодно, только бы вернуть прежнего Вая и сделать его день хоть чуточку лучше. Хоть на долю. Что ему сделать? Разбить лицо о стол, сломать себе руку — Ваю станет отраднее? Собственноручно отыскать сбежавших голубков и притащить их за шкирку обратно к ногам Вая, словно хищник, что преподносит добычу своему признанному вожаку? Что ему, блядь, сделать, чтобы это не было чересчур, но и было достаточно? И как он докатился до того, что чувствует не сожаление, грусть или беспокойство, а почти что ярость по отношению к лучшему другу, Пату, за то, что смеет расстраивать так сильно этого… ублюдка? В том, что это идея Пата, Корн почти не сомневается — он слишком взбалмошный, необузданный, почти как сам Вай, разумеется, это он шесть дней назад надоумил своего мальчика-зайчика сбежать с ним черт знает куда, не сказав вообще (вообще!) никому. А теперь они все — и семья, и друзья — переживают, злятся, ждут хоть каких-то вестей. Не находят себе места. Сам Корн привык относится к таким вещам едва не с равнодушием, ведь его напрямую это не касается, а за Пата он даже несколько рад (не без доли зависти) — наверное, это сказка и мечта, когда твой возлюбленный испытывает к тебе настолько сильные чувства, что готов бросить всю привычную устоявшуюся жизнь и отправиться только вдвоем куда… куда-нибудь. И будь у Корна такой человек, думает он, он бы тоже вряд ли волновался о чем-то еще, кроме этой хрупкой гармонии между двумя горящими сердцами. Что касается Вая, то еще по прошлым конфликтам стало ясно, что этот парень, хотя и является язвительной сукой, иногда даже кажется, что без единой искренней эмоции, но даже так человечность не чужда и ему. На самом деле, Вай имеет очень чувствительную натуру в некоторых вопросах, и потому он воспринимает молчаливое исчезновение Прана он как жестокое предательство. Наверное, Ваю видится это так, что, раз его не посвятили в эту историю, раз не удостоили даже кратким сообщением после их пропажи, значит, он не заслуживает доверия, не заслуживает дружбы с Праной, которой, на удивление, он даже слишком сильно дорожит по сей день. Вай старается этого не показывать, он не срывается на окружающих, его улыбка все так же обаятельно легка, взгляд с хитрым прищуром заигрывает с каждым посетителем, но Корн знает эти повадки — ему нравится думать, что никто, кроме него, не умеет подмечать такие мелочи. Люди и правда ведутся, Корн — ни на секунду. Приглядевшись, он замечает дергающиеся уголки губ от раздражения, изменившуюся осанку и небольшую морщинку, что совсем не уходит шестой день со лба архитектора, даже когда он идет по университету со своими однокурсниками и на фоне беззаботного весеннего неба кажется таким же легким и теплым. Не может Корн не заметить также и того, что одежда Вая в последнее время выглажена иначе — небрежно, бегло, словно делал он это на последних потугах и совсем не интересовался результатом; волосы уложены не так, кожа становится с каждым восходом солнца чуть бледнее. Небольшие детали, которые способен понять не каждый, но Корн к своему стыду и небольшой гордости подмечает каждую, складывает картину весьма четко. Из-за этого и сам не может спать по ночам, но далеко не потому, что скучает так сильно по Пату — скорее бы, он несколько раз заехал сейчас ему по противному лицу, завидь только на горизонте, потому оставаться безучастным зрителем этого самоистязания Вая ему паршиво, чертовки паршиво. Что мне сделать? Как к тебе подступиться? Он смотрит на него уже который день и вертит эти бесполезные мысли в своей бесполезной голове. Ведь это Вай — к нему ни подойти, ни подъехать, пока тот сам не захочет, даже зная его настолько хорошо, чтобы точно понимать по походке и по движениям рук, что тот в бешенстве, Корн все еще не умеет с ним общаться так, чтобы не проигрывать всякий раз и не благоговеть перед тем, какие шторма сражают грудную клетку Корна сердцебиением. Он понимает одновременно слишком много и не понимает совсем ни черта. И никто не может помочь ему найтись в этом туманном раздолье, потому что никому он так и не доверил свой секрет. И этот секрет разлагается в Корне с каждой ночью все сильнее, превращая его в совсем другого, незнакомого ему доселе человека. Они видятся на общих лекциях тренировках по регби, но не обмениваются даже взглядами, Корн замечает несколько раз, как тот выходит из музыкального класса со своей гитарой, но не решается ни окликнуть, ни пройти мимо, ведь Вай не один, а с друзьями, и улыбка на его лице почти-почти могла бы показаться Корну настоящей. Жизнь Вая идет своим чередом даже без Прана — он делает какой-то проект, торчит в библиотеке, обедает в буфете и на тренировках выкладывается так же, как и обычно — на все сто. И Корн ненавидит тот факт, что Вай действительно настолько чертовски хороший актер, что будто бы верит и самому себе, не прося поддержки, не ища отвлечения. Но на третий день пропажи друзей, встретив Вая у выхода из университета, Корн вдруг решил, что так больше продолжаться не может. Он не хочет делать вид, что все в порядке. Что Вай в порядке. И раз он не из тех людей, чью поддержку примет Вай, он может стать тем, на кого он выпустит всю свою злость, обиду и еще целую кучу самых гадких чувств, которые тот носит на своих плечах, становясь на их фоне совсем эфемерным и обездоленным. Ведь Корну непозволительно быть опорой, он не станет для него другом. Тогда хотя бы, может, Вай позволит быть для него… мусорным ведром, куда можно скинуть негатив. Он должен стать ему хоть кем-то — снова. — Эй, как жизнь одинокая? — бросил он тогда, принимая развязную позу — нарочно, чтобы сыграть на неприязни и увидеть тень прошлого. Облокотившись на перила широкой лестницы, он поиграл бровями, стараясь быть лишь немного колким, чтобы спровоцировать Вая, но не слишком сильно — проверял почву, изучал границы. Вай остановился на несколько секунд, поднимая взгляд от телефона. Плечи его передернулись, как если бы по холлу внезапно прошелся гулкий сквозняк, но такового не было и в помине, ведь перед очередным дождем на улице стояла тяжелая духота. Он скривился. — Свали нахер, — вполголоса и угрожающе. Он почти сплюнул яд в лицо Корну и пошел дальше. — Кто-то совсем не в духе, видимо? — Корн улыбнулся чуть натянуто, но не мог остановиться нести всякий бред, только бы задержать его хоть ненадолго, только бы… — В чем дело, крошка? Твоего принца выкрал дракон? Увидев отражение своих слов во вспыхнувшем взгляде напротив, он осознал, что последнее предложение было явно лишним, но, с другой стороны, он и хотел, чтобы Вая его слова задели, резанули, привели в чувства. Он хотел дернуть за живое настолько, чтобы тот сорвался на нем, пусть это и будет больно, пусть и не в самом удачном для этого месте, но он ведь не мог просто и дальше делать вид, что он не понимает ничего. Нервная усмешка тронула губы Корна, когда он уже хотел рассмеяться над вспыльчивым «приятелем», дабы еще больше приправить свою паршивость, но это даже не потребовалось. Да он и не успел. Вай диким зверем подлетел к нему почти вплотную и затем опрокинул на пол одним очень точным ударом в живот — тот действовал настолько яростно и быстро, что Корн не смог бы остановить его, даже если бы захотел. Но он и не хотел. Этот удар — то, что нужно было ему и, как он надеялся, хотя бы немного нужно Ваю. Сумка Корна оказалась где-то в ногах, когда он упал на спину, скрючившись от разжигающей его боли. Вай возвышался над ним, такой своенравный, но несчастный, его губы были сжаты в одну сплошную линию, острую, не похожую ни на одну из тех, что прежде украшали это лицо. Выдыхал он сплошную злобу вместо воздуха, что аж ноздри раздувались в стороны. Он был свиреп и прекрасен в этой свирепости. Как же она была ему к лицу! В эту секунду Корн почувствовал, что болит уже не столько от тяжелого кулака. — Не суйся ко мне больше никогда, чучело, — прочеканил Вай, не сводя с него взгляда. Он подошел лишь на шаг и внезапно пнул с ноги, да так безжалостно, что даже Корн, будучи закаленным в драках, на несколько секунд потерял дар речи — удар пришелся по лопаткам и выбил остатки воздуха из легких. В следующий момент новым ударом пятки прострелило солнечное сплетение, потом — живот и бедро. Из Корна не вырвался ни один звук, кроме резких хрипящих вдохов и выдохов. Челка упала на лоб, и он подавился слюной. Даже в самых безумных драках, что были на их общем с Ваем счету, Корн не может вспомнить ни одного случая, чтобы Вай бил лежачего противника, да еще и ногами. Это удивило его, треснуло затрещиной. Неужели настолько Вай ненавидел его? Настолько Корн был ему противен, что, по мнению Вая, не заслуживал честной драки? Он не знал, как ему следует реагировать на такие открытия. А по пустынному холлу университета эхом прошелся утробный рык не людской даже — загнанного зверя, от чего Корну словно бы заложило уши, но он послушно распахнул глаза и посмотрел прямиком на Вая, когда тот опустился рядом с ним на корточки и встряхнул за рубашку грубым движением, будто отдирая старую жвачку от пола. — Ты слышишь, урод? Корн слышал очень четко, ему казалось, что, даже пожелай не слышать, он бы не смог. Он видел каждую ресничку Вая, каждую трещину на губах, потемневший взгляд, где было столько всего намешано, что становилось действительно страшно. Когда его лицо было так рядом с ним, Корн не мог вымолвить и слова. Он изначально не собирался бить Вая, пообещал себе не отвечать ни на один физический выпад, позволяя тому лишь выпустить пар, но, по правде говоря, когда днем позже Корн, рассматривал следы на коже и анализировал эту ситуацию, он признался самому себе, что и не смог бы выйти из драки победителем — так не драка это, избиение сплошное. Он был настолько ошеломлен тем, каким Вай может быть, когда уже на грани, что даже пальцем пошевелить было для него — слишком. Он уже и не дышал, не моргал и чувствовал только вес колена, что ударом придавил его грудь к полу. — Если тебе не за кем бегать, пока твоего дружка нет, найди себе нового хозяина, но отъебись уже, наконец, от меня. Понял? Вай откинул его сильным толчком, отчего Корн приложился затылком о кафель, а затем отстранился так же резко, как и схватил его. Сквозь одежду кожу все еще жгло там, где вместо поцелуев Вай осыпал его синяками. Презрительный взгляд на прощание был его коронной фишкой, и здесь он себе не изменил, сказав только: — Мудила. Так он и ушел, нет, даже выбежал из здания, явно не желая выяснять отношения дальше, и вот это уже было на него так непохоже. Вай не любил бросать драку неоконченной, ведь, как он сам говорил, это все равно, что уйти из ресторана, лишь глянув на выбранное блюдо — неуважительно, расточительно. Вай ценил драку. Вай знал в ней толк. Умел бить сильнее всех, с кем доводилось сталкиваться Корну — и особенно сейчас, когда уничтожить Корна он мог не только физически, но и морально, втаптывая всякий раз его чувства в грязь все больше, все отчаяннее, словно видя в нем эту паршивую влюбленность насквозь и ненавидя сам факт того, что кто-то, вроде Корна, посмел смотреть на него — так. Должно быть, для Вая это было бы оскорблением хуже всех, брошенных за их небольшую «дружбу». И все же Вай ценил драку. Вай знал в ней толк. Но тогда он скрылся из виду настолько быстро, словно сбегал от Корна после поражения, хотя все было совершенно наоборот — Корн проиграл ему добровольно, собственноручно вложил превосходство в эти холодные жестокие руки и только ждал, что будет дальше. Но дальше ничего не было, потому что Вай оставил его — снова. Корн не успел его догнать, проследить, куда он пошел, хотя и побежал следом почти сразу — хватило нескольких ударов сердца после того, как Вай отпустил его, и Корн пришел в себя. Тогда же единственным желанием, что стучало в его висках было: не отпустить, задержать еще, сделать что-то. И потому он, несмотря на ноющие побои и легкое головокружение, рванул за ним — бросив свою сумку у той лестницы, бросив гордость и прежнего себя, все, чему был предан раньше — он только хотел догнать его в тот момент и выяснить для самого себя — Ваю стало хотя бы немного легче? Если нет, он был готов еще раз добровольно стать для того мишенью, стерпеть еще сотню таких ударов. Корн точно знал, что сможет не ударить в ответ — наверное, ему потребовалось несколько недель долгих самокопаний, чтобы понять и принять тот факт, что он больше не хочет поднимать руку на этого ублюдка никогда в своей жизни, не хочет наносить никакого вреда. Просто не сможет себе это простить теперь. Но Вай тогда просто испарился. Потирая живот, Корн подпер плечом дерево на выходе, когда понял, что совершенно не знает, в какую сторону ему идти. Целый необъятный мир вокруг, и он полностью потерян перед ним. В груди неприятно жгло, сердце не успокаивалось, противное, истеричное. И затем Корн посмотрел на небо — пошел дождь. С той стычки прошло несколько дней, но все это время Вай избегал его. Корн искал его и не находил. Замазывал синяки и злился все равно только на себя. И поэтому Корн пришел сюда — до сих пор убеждает себя, что это не так. Не из-за него. И теперь Вай здесь, на своей работе, даже не смотрит на Корна и делает вид, что он — пустое место. Хотя ему даже не нужно делать вид. А Корн зачем-то делает вид, что это единственный бар во всем городе, и ему просто больше негде выпить. Так глупо, что смешно даже себя в этом убеждать. Корн смотрит на гору пустых стаканов из-под пива, что накопились за его столиком. К ним одна за другой добавляются рюмки после выпитых шотов. Корн думает и не знает — хочет ли он, чтобы Вай подошел к нему хотя бы как к посетителю и уделил долю своего внимания, или же хочется, чтобы никто его сегодня больше не трогал вообще и даже не смотрел в его сторону. Как бы там ни было, он тоже устал — разумеется, Корн реагирует на все не так остро, как Вай, но все же не будет правдой, если он скажет, что ему совсем плевать — он ощущает мимолетный укол вины перед лучшим другом за то, что, возможно где-то не доглядел и был недостаточно рядом, чтобы поддержать его, слишком поглощенный своими проблемами. А еще совестно за то, что пропажа Пата даже сейчас, на шестой день, волнует его далеко не в первую очередь. Это все съедает его изнутри. И Корну не то тревожно, не то до смешного обидно, но он путается в своих чувствах и просит у бармена еще выпивки. Ближе к десяти сопливая музыка в зале кажется ему не такой уж и сопливой, а как раз под стать. Такая она, что дергает за нужные струны души, откликается отдельными фразами и вообще, вполне талантливо, думает он, и шепотом подпевает ненавязчивый припев о несчастной любви. Временами листает новостную ленту, отвечает на сообщения друзей, обещает маме позвонить завтра с утра, но забывает обо всем на свете всякий раз — стоит только Ваю оказаться где-то рядом. Перед глазами все равно мелькает его лицо, когда он идет в его направлении, но всегда останавливается у чужих столиков; Корн провожает жадным взглядом его спину, и борется с собой, чтобы заставить себя не смотреть. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. Что мне сделать? После одиннадцати вечера людей становится значительно меньше, но даже тогда Корн продолжает сидеть статично, будто не просто не торопится никуда — вовсе не планирует двигаться сегодня да и жить впредь. В двенадцать, за час до закрытия, из персонала остается только Вай. Он крутится у стойки, протирая стаканы, а Корн про себя шипит, каждый раз цепляясь невольно за него своим помутненным взглядом, думает, что был бы умнее, все-таки пошел бы в другой бар и не мучался бы так сильно. Но он не пошел. Вот и дурак. Неудачник. Ноги сами принесли его сюда, и он оправдал себя тем, что это ведь их любимый бар с Патом, они всегда сюда приходили вместе с компанией, чтобы повеселиться. Когда еще Пат был здесь, не принадлежал архитектурному мальчику-зайчику и не планировал никуда от них сбегать. Сейчас нет никакой компании, никакого веселья, даже пива — нет. У него вообще ничего нет. Корн оглядывает тупым взглядом всю пустую посуду за своим столом, с сожалением понимая, что пить ему больше нечего. Он чувствует себя абсолютным чужаком в этих стенах, хотя за прошедшие года изучил в них уже каждую трещинку, все пятна на столах, скрипучие стулья и отполированные стаканы. Сейчас все это — хлам, не воспоминания. Не стоит ничего. Есть только одно, что имеет смысл, но Корн понятия не имеет, что делать дальше с этим смыслом. Они не разговаривали с Ваем три дня, с тех пор, как столкнулись «случайно» на выходе из университета. Отъебись уже, наконец, от меня. Корна передергивает, когда в голове всплывают эти слова. Эта интонация. Рукой он крутит грязный стакан и чувствует себя таким же пустым и ненужным. Думается, что и разбить Корна так же легко — одно движение, и он летит с высоты, разлетаясь на кровавые ошметки, но никто этого даже не замечает. — Эй, ты сваливать планируешь? Или тебе еще налить? Корн вжимает голову в плечи от неожиданности и позорно дергается. Совершенно не замечает, как к нему сбоку подкрадывается Вай — еще секунду назад тот стоял у бара, и как он только так телепортируется? Ведь Корн высматривал его столько часов, буквально сталкерил, а именно тогда, когда он подошел к нему — не заметил. Корн неловко трет нос, скашивая взгляд в стену — на лице Вая очевидная грубая насмешка, и она наждачкой проходится по его сердцу. Весь вечер, гребанных четыре часа, Корн думал о том, что скажет ему, если удастся завести диалог, с чего начнет, как будет держать уверенно голос, не опустит взгляд. Но когда Вай стоит прямо перед ним, когда Вай подходит сам, пусть и недобровольно, а потому что работа обязывает, Корн все равно теряется, словно напуганный кролик перед охотником. Забывает, как дышать. Забывает собственное имя, черт возьми, рядом с этим дьяволом. — Вы разве уже закрываетесь? — спрашивает он, глянув на часы. Была только половина первого. Вай цыкает языком слишком громко. — Нет, но кроме тебя здесь больше никого. Корн оборачивается на зал — все столы пусты, только за одним из них еще стоят пивные стаканы и тарелки из-под закусок. Но больше никого. Они действительно здесь остались вдвоем. Музыка приглушенно заполняет бар, поставленная на минимум, свет по углам помещения выключен. — Сейчас уйду, — бросает хмуро Корн, подтягивая к себе один из стаканов, забыв о том, что там уже ничего нет. — Черт. — Да я не выгоняю, — вдруг говорит Вай без прежних колких ноток. — Можешь сидеть. Я тоже выпью. Вай падает на противоположный стул, в руке у него Корн теперь видит наполненный пивной стакан, который он шумно опускает на столешницу, отпив перед этим несколько глотков. — Ты же… на работе, — замечает озадачено Корн. Вай раздраженно запрокидывает голову, скользя взглядом по потолку. — И какая разница, если никого нет? Вряд ли, кто-то сунется сюда за полчаса до закрытия. Корн задумчиво хмыкает. Его слегка лишь мутит от выпитого за вечер, но он вполне держится благодаря тому, что пил медленно и успевал понемногу трезветь. Ему требуется чуть больше минуты в тишине, чтобы полностью сложить этот пазл. И когда он понимает, что ему не кажется и даже не снится — Вай сам подошел к нему и даже подсел за его стол, чтобы выпить — ему хочется на воздух. Становится жарко, душно. Его тошнит. Но он боится даже двинуться с места, словно Вая, как дикого лисенка, может спугнуть любая мелочь. Или, напротив, спровоцировать на нападение. Корн хочет пить, и, прокашлявшись, зачем-то говорит: — Но я все еще здесь. И я тоже посетитель. Вай осматривает его медленным, внимательным взглядом, тем самым, от которого у Корна всякий раз мурашки по всему телу, а в голове пустеет моментально, словно он просто тряпичная кукла, которую выпотрошили начисто, оставив лишь глупую оболочку. Если бы существовал переводчик с языка тела, взгляд Вая был бы переведен как «Не смеши, ты просто грязь рядом со мной». Но затем впервые за много дней морщинки на лбу Вая разглаживаются — всего на секунду, когда он вальяжно откидывается на спинку стула с бесстрастным выражением лица. Смотрит долго, пока вдруг на тонких губах не проступает легкая, почти приятная улыбка добродушного официанта — обман, фальшь, умелая игра. Но как же это, блядь, красиво. — Хочешь, чтобы я тебя обслужил? — спрашивает он и непередаваемым абсолютно жестом раскидывает руки в стороны, устраивая тем самым локти на спинках соседствующих стульев. Очень, думает Корн, представляя так некстати, как эти невероятные руки скользили бы по его собственной шее — пусть даже с желанием удушить. И черт возьми, он либо действительно перепил и двинулся умом, либо в голосе Вая действительно угадываются игривые нотки? Он подмечает, что в горле еще больше пересыхает, от волнения кружится голова, вместе с тем, вдруг ощущается некое смущение, что одолевает его в те минуты, когда ему кажется, будто все на свете прекрасно знают о его постыдных чувствах к Ваю, и смеются у него за спиной за это. Хочется найти себе занятие — деть куда-то взгляд и руки, но все его естество тянется навстречу этому опасному человеку, и Корн вцепляется в свой стакан с такой силой, что тот едва не переворачивается, настолько ему необходимо найти опору для себя в эти минуты. Не помогает, легче не становится. Вай все еще перед ним, Вай медленно потягивает пиво и кажется абсолютно расслабленным на контрасте с ним. Только, если приглядеться, можно снова заметить маленькие морщинки у него на лбу, что складываются в своеобразную букву «v» каждый раз, когда Вай чем-то озабочен или раздражен. — Просто, ну, все равно могут же еще прийти люди. — Так я запер дверь, — невинно бросает Вай, покрутив на пальце связку ключей с ловкостью фокусника, и Корн, несмотря на напряжение, скопившееся внутри него за все это время, несмотря на не удавшийся день (или всю жизнь), попросту не может сдержать смех — чуть истеричный, но настоящий, ему мерещится в этот момент, что Вай смеется тихонько вместе с ним. Стены в его голове трещат и осыпаются, когда Корн понимает смысл его слов. Вот-вот рухнет и потолок ему на голову, размозжит кости и выбьет весь воздух из легких, но он смеется и говорит, звеня пустой посудой о стол: — Тогда принеси и мне пива хотя бы! Он не говорит «пожалуйста», но Вай и не требует этого. Не говорит «спасибо», когда перед ним оказывается наполненный стакан. Молча пододвигает его к себе и вздыхает. Ждет, когда же обвалится все вокруг и погребет их под руинами нового мира. Ничего не происходит, и Корн пьет. Первый глоток ощущается спасительным, ему кажется, будто именно это пиво вкуснее всего, что он пил за сегодня, хотя на самом деле оно ничем совершенно не отличается. На другой стороне стола Вай молча осматривает помещение и после достает телефон. Снова цыкает. — Твой дружок не выходил на связь? — Если бы я что-то узнал о них, я бы сообщил. Вай язвительно кривится на эти слова, словно не веря ему ни на йоту. — О, как заботливо с твоей стороны, надо же. Быстро допивает, уходит в подсобку. Корн опять корит себя за то, что подглядывает за ним, даже — о господи — душит порыв подорваться следом, чтобы предложить помощь убрать посуду после посетителей. Его немного ведет, и потому он аккуратными шагами идет в уборную освежиться. По возвращению видит, что за его столом уже не осталось пустых стаканов и рюмок. Но музыка все так же играет, его недопитое пиво не тронуто, а это означает, что Вай действительно не выгоняет его даже намеком. Если не знать деталей, можно подумать, словно Вай закрыл весь бар только для них — такая своеобразная вечеринка на двоих. Или свидание. Правда, романтики в этом всем нет ни капли, да и дружбой не назвать даже. Так что больше поминки. Корн и раньше не понимал Вая, но в последнее время и того меньше — то он шипит на каждое слово Корна и будто бы даже за человека не считает, то сам начинает диалог. Вот уж с кем точно не соскучишься — никакие американские горки не нужны. Вай возвращается за уже их общий — кто бы мог подумать — стол в углу бара с двумя наполненными стаканами пива — Корн в этот момент обожает его еще больше, но не успевает даже поблагодарить, как тот сурово заключает: — Они — конченные идиоты, и как только вернутся, я обоим врежу. Корн удивлен тем, что Вай счел его достойным такого разговора. Все-таки, это как раз то наболевшее, что мучает его, и он не обсуждал это, как уверен Корн, ни с кем до этого. Делал вид, что все, как прежде. А теперь сам заводит тему — именно с ним, Корном, с тем, чье имя вряд ли когда-то окажется в списке приятелей Вая. Мы, блядь, не друзья. И никогда ими не станем. Но Корн почти трезв, поэтому понимает, что, подшути он над этим, тем более сейчас — выстрелит себе же в ногу и навсегда упустит шанс поговорить с Ваем по-человечески. Поэтому он только приподнимает недоуменно брови и уточняет: — Обоим? — Именно. — Ну вот и посмотрим. Отпивая, Вай не сводит с него глаз и отмахивается затем, говоря: — В отличие от тебя, у меня кишка не тонка. — Я этого не говорил, — примирительно заключает Корн, выкладывает телефон из кармана, но даже не думает проверить время. Вай усмехается. — Я все вижу по твоей роже. — Правда? — Правда. — Все? — Все, и иди нахуй. Корн не сдерживает доброго смеха, просто радуясь такой забавной перепалке. Даже в этих последних словах он не слышит реальной агрессии и желания оскорбить. Эти новые грани ощущаются совершенно волшебно. Корн не понимает, что происходит между ними в этот момент, но точно хочет запомнить день, когда они вдвоем выпивали в пустом абсолютно баре и болтали так, словно никогда не ненавидели друг друга по-настоящему. Вай только закатывает глаза на его смех, но не злится, некоторое время молчит и уходит в себя. Корн бы хотел, чтобы тот сказал что-то еще, но, должно быть, теперь его черед начинать разговор первым, поэтому он, подбирая слова, осторожно говорит: — Слушай, окей, я тебя понял. Ты злишься. — Вай хмыкает с очевидным не произнесенным «да ладно, блядь?», но во всяком случае не перебивает, и Корн с бо́льшим запалом продолжает: — И не то чтобы не справедливо, да. Но, чувак, их тоже можно понять. Они любят друг друга, а их отношениям противятся родители, и вся эта многолетняя вражда семей и даже факультетов. Для них наверняка это все очень тяжело. Вай долго смотрит на свой стакан тяжелым непроницаемым взглядом и совершенно никак не реагирует, что Корн начинает подозревать, будто Вай уже и не слушал его. Но затем Вай делает небольшой глоток пива и выдыхает. — Я знаю. Но это не помогает. — А что помогает? — растеряно спрашивает Корн, сбитый с толку такой откровенностью. Вай даже не врет, не увиливает. Корн не верит своим ушам, глазам, ничему не верит, но смотрит на парня напротив — и пропадает совсем. Вай же раздраженно ведет плечом. — Откуда я знаю, пока не придумал. Может, я и козел, как ты думаешь, но мне не плевать на них, особенно не плевать на Прана, он мой друг. — Я так не думал. — О? Да неужели? — Конечно, для тебя это слишком положительное определение. И теперь уже смеется Вай — о господи, совсем без злобы как будто, выглядит даже чуть польщенно. Корн присматривается и решает, что после этого стакана пить сегодня больше не будет. — Мне нравится, что ты такого обо мне мнения, — говорит, и в этот момент голос его мягкий, словно шелковая простыня. Он никогда не говорил с ним так. Корн теряется еще больше. Как бы там ни было, сколько бы времени ни прошло и как бы он ни изучил этого парня, по-прежнему остается для Корна загадкой. Их знакомство началось с драки, но за все пройденное время они в действительности так и не познакомились. Они играли, и играли в жестокую игру друг с другом, бегали друг за другом, как идиоты, с самого начала. Вместо «привет» бросались оскорблениями. Вместо рукопожатий были лишь удары. И всякий раз, стоило Корну только надавить, Вай подхватывал нужный темп, давил в ответ с не меньшей силой. Повышал голос. Материл громче. Сыпал проклятиями. Иногда Корн опрометчиво решает, что понял Вая достаточно, но тот всегда находит ту самую ниточку, за которую нужно дернуть, чтобы выбить почву из-под ног. Так и сейчас — Корн глупо спрашивает: — Почему? А Вай в ответ состраивает игривый взгляд и улыбается ему загадочно одними уголками губ. Корн давится пивом, берет салфетку с края стола, чтобы смять ее в руках, а сам не понимает, что такое сейчас происходит и должен ли он как-то на это реагировать. Неужели этот хитрый обольститель пускает против него в ход свое самое страшное оружие — и какой же ужас, что это далеко не колкие слова и даже не кулаки. Какой же ужас — это работает. Корн дуреет, ерзает на стуле от неловкости. А спустя буквально минуту этого тягучего молчания Вай, поставив локти на стол и опустив подбородок на скрещенные пальцы, вдруг говорит: — Да просто. И подпевает шепотом играющей на фоне музыке. Просто так. Да просто. И ничего больше. В голове Корна эти два слова эхом отбиваются от стенок черепа и не находят никакого пристанища для себя. В лексиконе Вая вообще не должно существовать слова «просто», потому что оно ему не подходит совершенно, не сидит на нем, как купленная на распродаже куртка на два размера меньше, которую жаль выбросить теперь, но которую никогда не наденешь. У Вая ничего не бывает просто, они оба это знают. Корн задерживает дыхание, отводит взгляд, только бы не смотреть на него в такой момент — уставшего после смены в баре, но расслабленного, мурлычущего под нос выученные слова. Почти уютного и доброго. Отъебись уже, наконец, от меня. Понял? Корн едва ли не скрипит зубами, но сдерживает себя, медленно вдыхая воздух. Молчит. Он не понимает, в какую игру на этот раз с ним играет Вай. И должен ли он вообще знать об этом? И играет ли он с ним, либо же сам с собой?.. Но синяки на теле Корна еще не успели зажить, кожа все еще помнит острые и точные удары, а вот сегодня эти же руки приносят ему выпивку, тогда как сам Вай почти флиртует с ним, разбрасывая по сторонам свое неоспоримое очарование. Это сводит с ума. Давит на виски. Трещит в голове. Болит, болит, болит. Корн дышит, и воздух вокруг кажется ему кислым, тяжелым, свет от дальнего светильника — слишком ярким, собственное сердце — невероятно глупым. — Так что ты… — ослабевшим голосом начинает Корн, потому что больше не может оставаться наедине со своими мыслями и образами. — Про Прана и Пата там говорил? Вай резко прерывается на полустрочке, тогда как из колонок мелодичная песня продолжает негромко звучать, обволакивая их обоих и погружая в странную атмосферу тепла, что кажется столь противоречивой и чужеродной этим вечером — вечером, когда они с Ваем вдвоем, когда между ними нет других людей и даже кулаков. Корн старается не думать слишком сильно сейчас о том, насколько же абсурдно все происходящее с ними, потому что знает — если начнет копать, скорее всего, найдет какой-то неприятный подвох, что ранит его еще больше. Ведь не может же быть такого, чтобы Вай с ним в самом деле… — Ничего такого, — нарочито безразлично отвечает Вай, и в этом голосе Корн легко узнает ложь. — Я тоже понимаю их в некоторой мере, — говорит он следом, не глядя куда-то конкретно. — Но все-таки они поступают жестоко, Пат с Праном. И не только по отношению к своим семьям, но и к друзьям. К тебе и ко мне, в частности. Они ничего нам не сказали и оставили в неведении — как и тогда. Вай снова откидывается на стуле так, что пара ножек чуть приподнимаются над полом, раскачивается задумчиво туда-сюда, пока мысли Корна так же плавают в его тяжелой голове. Туда-сюда. Туда-сюда. — Тебе Пат вообще что-то сказал перед их побегом? — спрашивает он тихо, запрокидывая голову, и Корн так старается в этот момент не смотреть на его сжатые скулы, на эту красивую оголенную шею, что даже не сразу разбирает суть вопроса. Будто заколдованный, Корн болванчиком мотает головой. — Нет. — Нет. Вот и я о том же. Это слишком тупо и эгоистично. Когда Корн понимает, что ему нужно опять как-то отреагировать на эти слова, он только надумывает сказать опрометчиво: — Но тебе ли заливать мораль об эгоизме и честности? Следом он начинает переживать, что опять ляпнул лишнего, и Вай взорвется от негодования, но ведь они уже давно прошли этот этап их отношений, когда нужно притворяться хорошим хотя бы чуточку, и поэтому Вай даже не протестует. Молчит некоторое время. Не опуская головы, только чуть прищуривается, и этот жест Корн едва рассматривает со своего ракурса. Вай отвечает: — Так даже я никогда бы не поступил. — Слушай, — Корн задумчиво запускает руку в волосы на затылке, и теперь говорит уже не просто, чтобы что-то вбросить в воздух, а вполне искренне: — Ты не можешь знать. Ты не был на их месте. И я не был на их месте. Мы только догадываемся, что у них происходит и знаем то, что нам разрешили знать. — Ты внезапно решил меня поучать? — спрашивает Вай с насмешкой в голосе, но улыбки его Корн не видит. — Даже не посмею, — мягко отвечает Корн, демонстрируя полную расположенность. — Ты имеешь право злиться и, на самом деле, мне тоже обидно отчасти. Но я стараюсь понять их чувства и их любовь. Вай опускает стул на пол с громким стуком и проглатывает сухой смешок, когда его взгляд, тяжелый и изучающий, ложится прямиком на Корна. — О, так ты знаток? — В чем? — тупо переспрашивает Корн, расплавляясь перед этими глазами, чувствуя, как разрядами тока этот взгляд колет его на коже и даже под одеждой. Вай вздергивает бровь и по слогам произносит: — В любви, конечно. Корн чуть дергается — так непривычно, даже чудовищно это слово звучит из уст парня напротив, что его ведет сильнее, чем от выпитого. Он пытается утопить свой волнительный выдох, но пиво не помогает, и потому он только расправляет плечи в желании не казаться жалким в эту секунду. Хочет покрасоваться. Хочет быть таким же загадочным. — Возможно, — говорит Корн, но голос его не так тверд, как должен быть в этот момент, — и побольше твоего. Вай искренне смеется на его слова, полоснув своим голосом по самому сердцу Корна. — Ну конечно. — Хм? — чуть обижено откликается он, потупив взгляд в стакане. Ему совсем не весело и уже не нравится, что разговор перетек в это русло, но встать и уйти не позволяют ни ослабевшие ноги, ни дурное сердце, что продолжает биться навстречу этому паршивому человеку. Должно быть, заметив резкую перемену настроения в нем, Вай притихает. Разумеется, он не станет извиняться, не подумает даже о том, чтобы взять свои слова назад — Корн бы удивился еще больше. Он только разглядывает его и говорит: — Ну, я не в смысле, — и, игриво хихикнув, прерывается. Следом вдруг спрашивает с напором: — Много знаешь о любви, значит? Корн ведет плечом, желая сбросить этот вопрос, как назойливую пылинку, желая не отвечать вообще ничего, но понимает, что не может себе этого позволить, иначе опозорится еще больше — куда уж больше? — Разве речь обо мне? — чуть жестко и с вызовом. — Нет. Конечно, нет, — беззаботно и легко. Вай продолжает улыбаться. — Можешь не отвечать, — говорит радушно он. — Просто стало любопытно. Ты не производишь впечатление чувака, который смыслит что-то в таких делах. — А какое впечатление я произвожу? В глубине души, конечно, Корн не хотел бы спрашивать об этом. В глубине души ему вообще не стоит слышать ответ. Он ощущает, как ступает на тонкий лед, что трещит под ногами и не сулит ничего хорошего. И, затаив дыхание, он ждет ответа, зная заранее, что он его ранит и оставит сломленным, но все равно зачем-то ждет и мажет незаинтересованно взглядом по ломаным теням в дальнем углу бара. После долгого молчания Вай отвечает: — На самом деле, никакого. Корн пожимает плечами, будто его это не касается. Отпивает еще немного пива, будто только это ему и интересно. Не смотрит на Вая, будто его вовсе нет перед ним. И игнорирует рухнувшее куда-то к желудку тяжелое сердце, подстреленное так метко за этот вечер слишком много раз. Он следит за мыслью, с лихвой смакуя в голове это ключевое слово. Никакого. Что еще он мог ожидать, глупый. — Что ж, — бросает он натренировано равнодушно, — ты как всегда мил, приятель. Вай, словно не замечая его разочарования, вертит в руках телефон, не глядя на экран, и продолжает: — Поэтому и обескураживают твои назидательные речи. — Я ничего такого не пытался сказать. У меня… Ну, ничего особенного. — Да неужели? Сопливые истории о неразделенной любви? — А ты совсем не рассматриваешь вариант, что я тоже могу кому-то нравится? Вай невинно склоняет голову. — Не особо. Корн не знает, что ответить на это: смех его в этот момент казался бы слишком неискренним и шероховатым, любые попытки вернуть колкость — жалкими. Весь он — смесь из безутешных чувств, что разбиваются в эту минуту о полупустое помещение, об эти столы и стены, растекаются по его телу и словно бы даже мажут по рукам, что их хочется вымыть, а грудную клетку разорвать, только бы стало тише. Ему правда нечего на это сказать. Он остается пустым и нагим перед этим человеком. Блеклым. Все таким же — проигравшим. Корн понимает, что к этому стоило быть готовым с самого начала. И он, правда, готовился, но этого, как обычно, когда дело касалось Вая, оказалось недостаточно. Они молча выпивают, даже не сговариваясь. Не чокаются стаканами, не перекидываются взглядами, и в этот момент Корну кажется, что пропасть между ними вновь становится невыносимо огромной. Непреодолимой. И только Корн намеревается встать и, наконец, прекратить этот паршивый, до одури странный вечер поминок, как Вай спрашивает напрямую: — А сейчас? Корн непонимающе смотрит на него. — Что? — Сейчас у тебя как с этим? — Сейчас… — Осознав, о чем именно спрашивает Вай, Корн вскидывается в оборонительную позицию, как если бы ожидал, что парень напротив сейчас бросится в драку. — Да какая разница? Он надеется, что прозвучит твердо, на деле — беспомощно и даже тоскливо. Конечно, Вай улавливает это, а потому удовлетворенно хмыкает, пододвигая к себе ближе свой стакан. — Ого, значит, да. — Можешь думать, как угодно. — Да у тебя же, как обычно, на лице все написано. Корн прикрывает пораженно глаза, веки кажутся тяжелыми и горячими, под столом он сжимает кулаки. Про себя считает до пяти, чтобы поразмыслить и не сказать какую-нибудь глупость на эмоциях, да только понимает, что не поможет это. Он весь сам целиком и полностью — глупость. Ему было куда менее больно, когда бил Вай только физически. Сейчас — просто невозможно. С ним находится рядом, дышать рядом, видеть его, слышать смех над ухом. Пытаться быть сильнее, чем он есть на самом деле. Пытаться выиграть у того, перед кем сдался еще тогда, когда впервые сердце его пропустило удар не от адреналина в драке, а от запретных и постыдных мыслей. — Ну хорошо, — слабо хрипит он после некоторой паузы. — Если тебе так интересно, окей, да. Доволен? — Вполне, — кивает Вай с откровенным весельем. — И неужели Пат не знает? — А это тут причем? Корн долго смотрит на него, пытаясь выискать ответы на лице, раз уж Вай не удосуживается объяснять словами, но не видит там ничего, кроме идеально выстроенной обороны из улыбок и насмешливого взгляда. Корн хочет соврать, Корн хочет пресечь разговор, дать понять, что уж кого-кого, но Вая эта тема точно не касается, да только, глядя на него, так тяжело не поддаваться чарам, что заставляют говорить все, что лежит на душе. Словно Вай действительно способен одним взглядом вытаскивать из людей правду. Как же смешно — такой лживый и лицемерный человек умеет находить истину по малейшим движениям. Так опасно. Так красиво. Корн поддается этому безумию снова, и говорит, стиснув зубы: — Я ему еще не рассказал. — Ой, как нехорошо, — журит почти ласково его Вай, покачивая головой. — Скрываешь от лучшего друга. — Просто не пришло время. Вай делает вид, что соглашается, и спрашивает следом все с тем же невинным любопытством, будто ему есть до этого дело и будто бы он имеет право вообще спрашивать: — И кто она? Корн прерывается на вдохе. Заламывает пальцы и отчаянно подбирает слова, как бы красиво послать этого парня, но не разрушить окончательно то, что между ними успело выстроиться за эти несколько выпитых стаканов. Он мог бы назвать имя любой однокурсницы, придумать историю о подруге детства, наплести любую чушь, в которую будет легко поверить человеку, не столь близко знакомому с ним. Но Вай, что-то рассмотрев в нем, даже не дожидается ответных слов, снова выдвигает предположение: — А, или это он? И, конечно, метко попадает в яблочко. Черт. Корн пытается изобразить снова полное отсутствие эмоций на лице, но дернувшийся уголок губ выдает его. А Вай не был бы Ваем, если бы не подметил эту слабость в нем. — Гляди, я даже угадал. Кто же это? Я его знаю? В этот момент Вай напоминает своим любопытством настырного ребенка, которому так наивно хочется познать все секреты мироздания, и этот ребенок готов ради своей цели капать на мозги столько, сколько придется, копать там, где это делать вовсе не нужно. Такой легкий, воздушный, Вай очаровывает его даже сейчас, в эти мгновения забывается, что они не должны вообще вести таких разговоров. Забывается, что еще несколько дней назад Вай избил его в холле университета, стоило только немного задеть его чувства. Забывается, что Вай, вообще-то, не выносит его общества и, в целом, отзывался о Корне не лучше, чем о мусоре под окнами. Корн пораженно смотрит на него и совершенно не понимает, что должен чувствовать. Вай допытывает его, так незатейливо роняет все эти слова, полностью игнорируя тот урон, который каждое из них способно нанести самому Корну. Корн пытается изобразить на лице подобие улыбки, и надеется, что в этот момент она больше смешливая, чем неврастеническая. — Мне кажется, ты уже и сам с собой замечательно общаешься, зачем мне вообще что-то отвечать? Вай смеется как будто бы даже с неподдельным весельем и делает взмах рукой, как если бы намеревался по-дружески пихнуть Корна в плечо, но только рука его не долетает до Корна, и Вай выписывает неопределенный жест в воздухе, а затем закидывает беззаботно локти за голову. — Да ладно, что такого? Ты знаешь, что мне нравилась Па. Я не стыжусь. — Ты сам говорил, что мы не друзья, — все же припоминает ему эти слова Корн, слишком долго они перекипали у него внутри. — Зачем нам это обсуждать? Вай смотрит в этот момент на него открыто и заманчиво, не меняя своей развязной позы. И отвечает просто: — Потому что, видимо, больше тебе некому об этом рассказать. И это, конечно, было правдой. Как именно Вай понял это по его словам и по лицу, Корн даже спрашивать не хочет, но в очередной раз поражается этой лисьей проницательности. Да только вряд ли Вай был хотя бы чуточку подходящим кандидатом для душевных разговоров о его чувствах — и даже не столько оттого, что влюбленность Корна напрямую затрагивают его самого, а именно потому, что Вай — этот красивый и обольстительный человек — временами слишком жестоко обходился с чувствами других людей и едва ли мог бы ему помочь хоть чем-то. Вай в свою очередь все еще поглощен этой игрой в угадайку, а потому он не ждет бессмысленных оправданий, вместо этого вдруг спрашивает с некоторым опасением в голосе: — Только не говори, что это Пран? Корн же давится глотком пива и смотрит на Вая во все глаза с нескрываемым шоком. — Что? — прокашлявшись, слабо выдавливает он. — Ты рехнулся? С чего бы? Вай несомненно потешается над реакцией Корна, рассматривает его пытливо и весело, затем поясняет: — Да кто вас, инженеров этих, знает, — он ведет плечом в сторону игривым жестом и щурит глаза. — Может, у вас у всех заскок какой на нем. Думаю, это потому, что он типа хороший парень. Только пытаясь представить то, о чем говорит Вай, Корну самому становится до одури смешно, и он не сдерживается в желании расхохотаться на это предположение, даже расслабляясь и чувствуя некоторую уверенность в себе. Нет, было бы совсем не смешно, будь это правдой, потому что Корн не простил бы себя, влюбись он в парня лучшего друга. Но сейчас, когда он знает, что это просто невозможно, что об этом не может быть и речи, ему так забавно от такой бредовой догадки Вая, что хочется даже простить ему все оскорбительные слова в свой адрес за этот вечер (да он и так простит). Вместо ответа Корн спрашивает: — А что вообще значит в твоем понимании «хороший парень»? Вай грациозно склоняет голову словно бы в легкой задумчивости. — Понятия не имею. Ну, думаю, такой же как я, только настоящий. Он смеется и принимается снова раскачиваться на стуле, одним коленом упираясь в ребро стола. Обнажая губы в опасной улыбке, он смотрит Корну в глаза. — Я ведь, ну как говорят о таких: волк в овечьей шкуре. Ты понимаешь. Корн тут же подхватывает его смех, и в голосе его почти не слышится горечь: — О, я понимаю, можешь не сомневаться. Они допивают. Наливать еще Вай не спешит, Корн же не собирается просить, сам не знает, стоит ли уже идти домой, либо ненадолго задержаться. Головой понимает: давно пора валить. Но не может оторваться от него. Волнительное покалывание на коже каждый раз, когда Вай лишь скользит глазами по нему — не сравнить ни с чем. Корн пьянеет и пьянеет от этого. В ушах зенит, и он даже не слышит музыки на фоне, когда Вай снова спрашивает: — Так это Пран? Его настойчивости в этом вопросе остается только поражаться, но Корн списывает это на то, что Вай попросту не может позволить кому-то, вроде него, засматриваться на своего дражайшего друга. — Черт, конечно, это не Пран, боже! Вай вальяжно откидывает волосы с лица, улыбаясь. — Ладно, — удовлетворенно соглашается он. — Ну и просто надеюсь, что это не Пат? Корн проглатывает возмущение. Смотрит на него, как на идиота, хотя идиотом чувствует здесь только себя. — Да с чего бы? И, если даже так, тебе какое дело? — Да просто Пат не заслуживает такого хорошего отношения с твоей стороны. Как и не заслуживает Прана. Корн долго и отупело смотрит на него, словно подслушав что-то такое, что для его ушей вовсе не предназначалось. Эти слова звучат обыденно и просто, но это же Вай — с ним никогда не бывает просто. И если вдуматься, то даже можно предположить, что Вай только что поставил его, Корна, на один уровень с Праном, даже если в таком смысле, но это… дорогого стоит. Все-таки Вай очень высокого мнения о Пране. А ведь Корна он терпеть не может. Вай его даже за личность едва ли считает. Так как он может говорить что-то такое? Неужели это все потому, что Корн слишком хороший друг, и даже Вай — о боги, даже Вай! — признает это, как и то, что Пат не заслуживает Корна? Корну требуется немного времени, чтобы взять себя в руки, отрицательно качает головой: — Это не Пат, разумеется. — Но он из нашей компании? Корн не отвечает. Сперва он пытается осмыслить это невесомое «нашей», брошенное совсем уж очаровательно в их диалоге, будто у них действительно есть их общая компания, будто они друзья и просто болтают о привычных для них обоих вещах. Корн все так же не отвечает и косит взгляд куда-то, только бы не смотреть на него. И Вай улавливает каждую его дрожащую эмоцию на лице, он готов на это поставить все свои деньги. — Ну, — уклончиво выдыхает Корн, и обрывается, не зная, что сказать дальше. И затем. Затем Вай — разрушает его полностью. Ломает. Оставляет полностью беззащитным, когда говорит следующие слова. Только чуть подавшись вперед, но все так же продолжая незатейливо раскачиваться на стуле, Вай, наконец, спрашивает: — Так, значит, это я? И в этот момент сердце Корна не просто пропускает удар, не просто падает невесть куда — оно выворачивается наизнанку. И Корна начинает нещадно тошнить. Слова Вая не звучат высокомерно или самодовольно, чего мог бы ожидать от него Корн, в голосе даже не мелькает отвращение, вполне привычное для этого человека; скорее, это простое уточнение, как если бы Вай спрашивал у него, пойдет ли завтра дождь или стоит запастись солнцезащитным кремом. И этот жест кажется столь естественным, сколько же и чудовищным в этот момент, когда Вай продолжает оголять чувства Корна раз за разом все сильнее и, он, кажется, приходит в восторг от того, как же сильно Корн в его власти в этот момент. Корн силится посмотреть на него, но не может. Хочет соврать, но язык не слушается совершенно. И он только говорит побеждено и сухо: — Да. Его собственный голос в этот момент звенит в ушах, рассыпается, будто звучит через плохой динамик. Давит на перепонки. Корну так паршиво, что хочется забраться под стол и накрыть голову руками, ожидая, когда кошмар кончится. — Понятно, — говорит Вай и опрокидывает свой стакан, допивая крохотные остатки пива, что скопилось на донышке. Конечно, Корн бы соврал, если бы сказал, что не представлял прежде нечто подобное. Сколько раз признание рвалось из него, раздирая горло и ребра, он уже и сосчитать не сможет. Иногда ему по-детски хотелось сбросить эту ношу с одного себя и посмотреть, что будет с этим дальше. Иногда даже казалось, что таким образом смог бы не только подставить себя, но и нанести удар по самолюбию самого Вая, который определенно должен был бы оскорбиться на то, что кто-то, вроде Корна, питает к нему нежные чувства, тогда как они всегда были и должны были оставаться только врагами. Он не думал прежде, что все произойдет именно так — даже признанием сложно назвать, так, виртуозный допрос, в результате которого все его постыдные тайны оказались размозжены по стенам этого пустого бара. Но так или иначе, Корн в глубине души хотел, чтобы это когда-нибудь случилось. И Корн ожидал любую реакцию — от смеха и насмешек до остервенелой ярости, готов был снести дюжину оскорблений и ударов, но совсем оказался не готов к этому — полному равнодушию со стороны Вая. Что он просто глянет на него мимолетно и задумчиво, и потом скажет «понятно». Понятно. Что тебе, блядь, понятно? Словно речь вовсе не о нем. Ну какого черта? Когда Вай поднимается плавным движением с места и начинает убирать стаканы с их стола, Корн чувствует, что начинает закипать не только от стыда, но и вместе с тем от дикого раздражения. От обиды? Само собой, он не ждет ответного признания, даже не надеется на понимание и сочувствие, но стерпеть, что Вай не дает ему взамен вообще ничего — невыносимо. Ни крохи эмоций. Просто ноль. Он следом привстает на стуле, чуть проезжаясь ножками по каменному полу с визжащим звуком, что закладывает уши. Так хочет уцепиться за Вая в этот момент, глядя, как тот отходит к барной стойке — кидает его, выведав всю правду, практически вытянув из него ее силой, а теперь жестоко оставляет без какого-либо ответа. Так в духе Вая, но оттого не менее больно. Ладони потеют, губы трогает нервная гримаса, так непохожая, он уверен, на улыбку. — Ты не удивлен. Вай чуть замедляет шаг, медленно оборачивается на него через плечо. И смотрит так, словно вовсе не ожидал, что разговор еще не окончен, словно надеялся, что Корн давно ушел, а он, полный придурок, зачем-то говорит с ним. — Я многим нравлюсь, — говорит беззастенчиво Вай. — Так что да, я не удивлен. И скрывается за барной стойкой, закрывая низкую дверцу. Корн ощущает себя так, будто его ударили по голове и сбросили с высоты. Ноги почти не слушаются, дурные, но он плетется следом, почти не желая этого, но приваливается к столешнице с другой стороны бара, и прожигает Вая взглядом. Опирается на холодную поверхность дерева с таким неистовством, как если бы не был способен больше держать свое бестолковое тело в равновесии. Как если бы он вмиг растерял десяток костей. Остался без позвоночника по милости Вая. — Парням тоже? — спрашивает Корн грубо, чувствуя, как сухой язык ворочается во рту, и царапая не только десна, но и грудную клетку. — А что такого? — смешно вскидывает брови Вай. — Например, Пакин. Ты знаешь, что нравишься ему? Вот теперь Вай пускает легкий самодовольный смешок, не отрываясь от работы. Моет стаканы в раковине рядом со стеклянным холодильником, и в свете синих светодиодных ламп он кажется совсем прозрачным и бледным, словно тающий в тенях мираж. — По его поведению все слишком очевидно. Конечно же, я знаю об этом. Медленными, почти дразнящими, как кажется Корну, движениями, он протирает руки белым полотенцем, вертит кистью, выставляет пальцы в стороны. И Корну хочется наброситься на него прямо через барную стойку, но он исступленно впивается пальцами в края столешницы и пытается дышать. — И что ты… что думаешь по этому поводу? — По поводу Пакина? — переспрашивает Вай насмешливо. Он аккуратно откладывает полотенце, отключает музыку и подходит ближе, почти врезается торсом в барную стойку с противоположной стороны, и подхватывает пылающий взгляд Корна. Давит своим. Смотрит прямо, выжидательно. Это одновременно так похоже на их прошлые перепалки, когда они пытались выжечь друг в друге дыру, и вместе с тем совершенно не подходит ни под одно знакомое Корну определение. Вай, он словно никогда не сомневается в себе, никогда не думает слишком долго, что нужно сказать и сделать в тот или иной момент. И Корн знает, что молчание между ними — не плод задумчивости и борьбы, Вай молчит, издеваясь. Играясь с добычей. И в эту секунду Корн так хочет его поцеловать, только бы ему позволили, только бы у него было на это право. Но у него этого тоже нет — никакого права на Вая. На этого мудака, что проходится по его сердцу с садистским наслаждением палача, как если бы чувства Корна были лишь грязью. Корн не дышит совершенно, выдерживая между ними паузу на расстоянии вытянутой руки, вонзается уже не пальцами — ногтями в лакированное дерево. Он смотрит на Вая. Смотрит на него. А Вай, это дьявольское порождение в ангельском обличии, просто берет и улыбается. — А ты никак ревнуешь, значит? И разбивает стены дразнящим смехом. Корн даже не хочет отрицать, потому что Вай и так это знает и не поверит никаким отговоркам. Да и нет их в нем больше. Ничего у него нет. Корн только щурит взгляд и противно скрипит зубами, ощущая, как этот смех оплеухой долетает до него с такого жалкого расстояния — дальность поражения. Смертоносно, но так чертовски красиво. Взгляд Вая, он такой, что его сложно забыть или игнорировать. Его взгляд — это шторм, извержение вулкана. Когда знаешь, что нужно спасаться, но зачем-то — пялишься на краски стихии и готовишься принять удар, который неспособен будешь выстоять. — Да ладно, — продолжая посмеиваться, говорит Вай, и звучит почти примирительно в этот момент. — Он, в любом случае, мне не интересен. — Но дело не в том, что он парень? — Слушай, это глупо, для меня пол никогда не был проблемой. Парни, девушки — все равно. — Значит, — все-таки говорит Корн, проклиная себя за этот вопрос трижды в следующую же секунду. — Значит, проблема конкретно во мне? — Он спрашивает: — В том, как ты ко мне относишься? Улыбка застывает на тонких губах Вая, когда он смотрит на него чуть снизу вверх, приподняв подбородок. Он снова молчит, и это молчание звенит между ними. Оно для Корна — красноречивее любых слов, тяжелее всех нанесенных прежде ударов. Полосует кожу, выбивает остатки воли. Корн опускает руки во всех смыслах этого слова. Отходит на шаг. — Ладно, лучше ничего не отвечай, — просит он Вая, даже не скрывая, что голос его на этих словах дрожит. Вай лишь на секунду поджимает губы, но выполняет просьбу — не говорит. Продолжает улыбаться, словно эта улыбка у него заклинила, и Корн, глядя на него затравленно и разочарованно, против желания вспоминает все те сумасшедшие разы, когда Вай после их драк подставлял лицо солнцу, размазывая кровь на щеках и губах, и был он в те минуты их истории таким шальным и свободным, что Корну казалось, будто его душу просто невозможно заточить в людскую оболочку, столь хрупкую, крохотную. И эта его улыбка — красивая, острая, контрастом угля в глазах и гранатовой краски — выжигала в Корне дотла все то, чем он был прежде и чем когда-либо мог бы стать, не попадись только в эту ловушку. И это самое взрывное, самое красивое и страшное сочетание, что когда-либо видел Корн. Поэтому теперь он больше на него не смотрит, не может заставить себя поднять глаза на эту улыбку. Он одергивает свою рубашку и бросает тихо: — Пойду уже домой. Бывай. Вай его не останавливает, а Корн вовсе этого не ждет. Он хватает с края связку ключей, плетется неловко к двери, пытаясь на ходу разобраться, какой из них подходит к входному замку, но каждая секунда промедления давит на него выразительно ярко. И, отперев дверь, бросает связку на ближайший столик, даже не оборачиваясь. Толкает дверь от себя совсем ослабевшими руками. Вываливаясь на улицу, Корн ощущает себя разбитым вдребезги. Делая глубокий вдох, он улавливает что-то отвратительно колючее в вечернем воздухе и сладковато-мятное. На четвертый глубок вдох ему кажется, что сердце начинает биться легче. На шестом — проясняется взгляд. На восьмом он позволяет себе поднять глаза к небу. И идет домой.