И я все еще здесь

Will you make my pain revive feeding it with your smile

With a lie to make you come back. Spiritual Front — No forgiveness

[......]

Корн не не может уснуть всю ночь — то ему слишком душно, то слишком холодно, то сушит горло, то мучает мигрень. Он злится на себя, когда вылавливает взглядом часы, понимает, что до будильника всего час, а он так и не сомкнул глаз. Досадливо откидывает одеяло. На лекцию приходит одним из первых — выглядит помятым, хмурым, упорно молчит. Чанг с Мо сперва набрасываются на него с любопытством, но быстро остывают, когда Корн несколько раз посылает их откровенно нахуй. Друзья осторожно переглядываются, а затем отсаживаются на несколько мест дальше от него и до конца дня больше не решаются с ним заговорить. Корн рад этому, потому что говорить сейчас хочется меньше всего: от недосыпа болит голова, он чувствует голод, но не может заставить себя поесть, все занятия почти не может сосредоточиться, пялит в одну точку, будто поймав какую-то ошибку. Он все смотрит, но смотрит сквозь, а не куда-то конкретно, и чувствует, как каждый атом его тела помнит тот унизительный, ровный голос: Понятно. Черт бы его побрал. До конца дня Корн не может прийти в себя, охваченный попеременно то гневом, то стыдом, то жалостью к себе. А всю следующую неделю упорно избегает Вая. Да и не то чтобы тот искал встречи, конечно, так что все в порядке. Корн бы солгал, скажи, что Вай изменился — все выглядит, как и прежде между ними, как ему самому кажется, если не думать о том, что произошло в баре, и о том, насколько он теперь перед Ваем уязвим и беспомощен. Вернее, между ними ничего нет и нечему меняться. Они даже не говорят. Не смотрят друг на друга. Не остается совсем ничего. И пока за окном яркими красками распускается весна, и безудержно ласкает кожу солнце, Корну кажется, что внутри него все заметает снегом. Он оглядывается воровато, как если бы совершил преступление и теперь боится возмездия, тревожно ходит по знакомым — родным уже — коридорам, заламывает пальцы, едва только завидев знакомую фигуру, и всякий раз старается ускользнуть куда подальше. На смежных занятиях даже не смотрит в сторону архитекторов, жмется к стенам, сбегает по лестницам, перепрыгивая ступеньки, упорно перечитывает конспекты по вечерам, чтобы забить чем-то свою голову, приходит в университет одним из последних, точно зная, что Вай предпочитает приходить пораньше. И уже не считает эти медленные сухие дни, что выжимают его до последней капли. — Чувак, да что с тобой? — однажды удивляется даже Мо. — Конечно, этот тип тот еще придурок, но ты его никогда раньше… не боялся. — Я не боюсь, заткнись, — раздраженно сплевывает Корн, бросая хмурый взгляд на друга. — Просто не хочу видеть эту ублюдскую рожу. — То есть, мне показалось, что ты бегаешь от Вая? — Показалось. — Между вами что-то случилось? — встревает Чанг, поднимая взгляд от телефона. Корн застывает всего на секунду, пропуская через себя все, все, все — все, что действительно случилось. Ему становится тошно и смешно в одночасье от всего сразу — от абсурдности ситуации, от этого тупого вопроса, от такого тупого себя. Хочется рассмеяться, но звук не идет наружу, губы не удается разжать, поэтому Корн выпрямляет спину, медленно вдыхая воздух через нос. — Между нами ничего нет, — говорит затем твердо он, отчеканивая каждое слово, — и случиться не может. Все, идем. Его бесит, что даже недальновидные товарищи подмечают выходящую за рамки нормальности нервозность, пытаются о чем-то расспросить и еще, скорее всего, из желания поддержать, в последние дни с особым остервенением перемывают косточки Ваю, поддакивая друг другу, насколько же этот архитектор отвратителен: ну какой он псих со своими перепадами настроения и непредсказуемым нравом, ну какой же лицемер, ну просто мерзко смотреть, как он строит глазки девчонкам, как кланяется вежливо преподавателям, а в следующий момент за спинами у старших посылает кому-то из инженеров средний палец и шлет к чертям. Они все болтают и болтают об этом, голова гудит, перед глазами — пелена. Корн старается не слушать, потому что, как бы ни было смешно, но старания их дают абсолютно обратный эффект: по итогу Корну не становится легче, вместо этого Корн борется с желанием заехать Мо по довольной морде, когда тот в очередной раз смеет сказать «Да этот Вай…». Корн останавливает себя, понимает, что не сможет никак оправдаться позже ни перед собой, ни перед ними, ему придется провалиться сквозь землю от стыда и отчаянной злости на самого себя. А потому он только считает про себя до двадцати, сбивается, считает снова. Ненавидит себя в эти моменты, думая о том, какое вообще ему дело, что люди говорят о Вае. Даже пусть это его друзья. Ему должно быть плевать. Не должен ведь он в самом деле защищать его, пытаться кого-то переубеждать. Да и в чем переубеждать? В том, что Вай не псих? Или в том, что он не лицемерный эгоист, не «волк в овечьей шкуре», как он сам накануне о себе же выразился? Не жестокий палач хрупких человеческих чувств? Так это все правда, Корн уж знает. Или что ему тогда сказать в противовес? Вы не понимаете, парни, я сам лично — не понаслышке — видел в нем проблески человечности! Поймите же, я схожу по нему с ума уже больше года! И Корн просто молчит на все распаленные речи друзей — никак не поддерживает, но и не находит в себе смелости остановить. Такой вот он трус. Их же с Ваем игра в догонялки превращается в нечто совершенно противоположное: словно теперь целью обоих сделать все, чтобы ни за что не столкнуться случайно на улице или в учебном заведении. Они справляются на ура, Корн должен признать. Он даже пропускает тренировки по регби, только бы не видеться лишний раз, ему очень везет, что под конец учебного года никаких матчей не ожидается, и тренер может закрыть глаза на временную плохую посещаемость, стоит только сказать, что Корн неважно себя чувствует. Проходит почти неделя, и за это время только однажды они полноценно пересеклись в буфете. Корн почувствовал его взгляд на своей коже, он может поклясться — тяжелый, пристальный. Медленно поднял голову и увидел его в толпе однокурсников: Вай не ухмылялся, не строил рожи, он просто смотрел на Корна, и лицо его было нечитаемым, но казалось, будто Вай не просто смотрит, он изучает, анализирует. Словно видит Корна впервые, словно и не Корн перед ним вовсе, а незавершенный архитектурный проект, и Вай должен решить, что с ним делать: достраивать или снести к чертям. Удалить, уничтожить. Их взгляды тогда встретились всего на несколько секунд, показавшиеся вечностью, но Корн застыл в легком оцепенении, не уверенный, стоит ли пройти мимо с полным равнодушием, либо же подыграть легенде о перемирии и сдержано кивнуть в знак приветствия. Но только Корн всерьез задумался об этом, как Сэйф толкнул Вая локтем, привлекая внимание к теме разговора. Вай отвел взгляд, натягивая на губы свою красивую лживую улыбку, как-то легко отшутился, вызывая смех у друзей, а когда он посмотрел на Корна в следующий раз, это был уже совсем не тот Вай, что рассматривал его всего полминуты назад. Плечи его напряглись, он сделался ледяным, колючим, прищуренные глаза демонстрировали враждебность, и, когда он вскинул с вызовом бровь, Корн отчетливо прочитал в его жестах грубый вопрос «Хочешь проблем?». Корн уже ничего не хотел, а потому лишь прошел в стороне и даже не ответил на этот откровенный вызов. Вай не пытался поговорить, разумеется, Корн не пытался сделать больше вообще ничего. Просто ходил на занятия и запирался по вечерам в своей комнате общежития, отказываясь от любых тусовок и походов в бар, метался из угла в угол в таких, как ему казалось, пустых стенах и обещал себе завтра взять себя в руки, чтобы вернуться к прежней беззаботной жизни. И на следующий день все, конечно, повторялось. Но Корн понимал, что не может предаваться самобичеванию до конца жизни, распластанный на дне своего сознания, с оголенными нервами, перебитыми костями и бесконечными мыслями, такой жалкий, что самому тошно, как бы не хотелось ему перестать жалеть себя, он все же жалеет — за ту слабость, что позволил себе перед лицом бывшего врага, за ту жестокость в глазах и тоне Вая, что ранили его настолько, что, казалось, мерещились теперь по ночам; за ту несправедливость, обрушившуюся на его плечи словно в наказание за что-то. Он просто глупый подросток, решивший, как и все они в таком возрасте, играть во взрослых, но необдуманно заигрался, не зная, куда несется. Пусть тело его было крепким, закалено тренировками и студенческими драками, душа его все еще оставалась юной, ранимой, живой. Корн весь — живой, искрящийся прежде, теперь — только тлеющий уголек. Теряет дни безвозвратно, но эта потеря для него последняя, о которой хочется думать в этот период. — Тебе нездоровится? — спрашивает однажды Па, встретившись с ним на крыше университета после окончания занятий. — Есть немного, — говорит уклончиво и вовсе не про простуду. А затем Пран и Пат разрушают эту угрюмую рутину своим возвращением. Счастливые, загоревшие, влюбленные до безумия, они смотрят друг на друга, но распускают слухи для всех о расставании, чтобы родители больше не донимали никакими упреками. Но Корн знает, что это неправда, потому что ему доверяют эту драгоценную тайну, а Корн, он хороший друг, слишком хороший друг для Пата, поэтому, конечно, он прощает эту выходку, радуется за него и обещает сохранить секрет. От Пата Корн наслышан, что Вай действительно исполнил то негласное обещание — врезал обоим, когда они вернулись. До полноценной драки не дошло, но Пран и Вай сперва сильно поругались, затем — крепко обнялись и на весь вечер заперлись в квартире Прана за алкоголем и разговорами. Пата не пустили, конечно. Но, рассказывая об этом, Пат даже не выглядел оскорбленным, потирая скулу. Корн не сдерживает смеха, будто бы впервые за полторы недели прорвавшегося сквозь грудную клетку. По случаю возвращения парни затевают тайную вечеринку для избранных, куда приглашают Корна. Корн знает: приглашен будет и Вай тоже. Корн не сомневается, что тот придет, ведь Вай тоже, черт возьми, хороший друг, каким бы ни был человеком в остальном. И даже после всего, что Пран скрывал от него, после того, как несколько раз предал его хрупкое доверие, они все еще оставались лучшими друзьями. И потому, конечно, конечно, Вай тоже придет. Корн не знает, что думать на этот счет, но ожидание встречи тяготит его весь следующий день, и он не находит себе места совершенно, пропуская вообще любые вопросы товарищей мимо ушей, только размышляет о том, как же ему теперь повести себя, что делать, как разговаривать. Лучший вариант — игнорировать. Сделать вид, что ничего не случилось совершенно. Вай, должно быть, поступит так же, он и сам не захочет поднимать эту тему, едва ли станет насмехаться над ним перед Праном, потому что то, что Вай знает о Корне — не повод для гордости обоим. Это то, чего лучше бы никогда вообще не существовало. И именно так Корн в следующий раз оказывается в стенах этого злополучного бара. Ему кажется, что потолок здесь стал ниже, стены, мрачнее, воздух — гуще. Этот бар помнит его позор, его оплошность, помнит, как чувства его были беспардонно выкорчеваны и размазаны по углам, а потому быть здесь хочется меньше всего. Но Корн ведь хороший друг. Он не позволит себе поступить так эгоистично. И глядя на то, какими ласковыми и восторженными Пран и Пат были друг с другом, как они бесконечно переглядывались со счастливыми улыбками, как касались, прямо-таки липли друг к другу — у Корна щемит сердце, но он чертовски рад за них. В баре они собираются ближе к восьми, как понимает Корн из разговоров, Вай каким-то чудом (может, и с помощью денег) договорился с владельцем, чтобы выделить помещение только для них этим вечером, и собираясь вместе, Корн оглядывается по сторонам, и абсолютно все, особенно отсутствие посетителей, делает его беспокойным, напоминает о последнем визите сюда, о тех последствиях этого визита. В полутемном баре витает запах пива и кисло-сладких закусок, кажется, словно за окном бушует ветер, ударяясь в небольшие окна под потолком, но Корн точно знает, что гремит не снаружи — у него внутри, и, с тревогой вслушиваясь в собственное чуть рваное дыхание, он надеется сосредоточить внимание на музыке, на голосах Прана и Пата, на шуме воды из служебного помещения, на чем угодно, только бы не упускать точку опоры, что-то, что будет держать его в сознании, в этой реальности, где он не разбит вовсе, где он собирается веселиться и отмечать их прекрасное воссоединение. Вай на него ожидаемо даже не смотрит, когда они сталкиваются около стойки, только кивает Прану и разливает выпивку. Пран тут же предлагает свою помощь с напитками, по-хозяйски уходя к стеллажу с посудой, Пат же ведет Корна в середину зала, где уже сдвинуты для них столы. Там же очаровательно щебечут Ин с Па, заваливаясь друг на друга и обмениваясь короткими поцелуями. Если не считать разбитую душу Корна, то все вокруг до удивительного приторное, пропитанное любовью, нежностью. Корну неуютно, стыдно за то, что не может поддержать это настроение. Падает на ближайший стул напротив Ин. — Милуетесь? — вместо приветствия спрашивает он, натягивая добрую улыбку на лицо. — Ну а разве можно не миловаться с такой шикарной девушкой, а? — восторженно вопрошает Ин и тюкает носом куда-то в волосы Па. Корн смеется почти искренне. — Твоя правда. — Фотки рассматриваешь? — Пат садится недалеко от сестры и без стеснений заглядывает в экран фотоаппарата. Та чуть отпихивает его, чтобы не давил всем весом, но улыбается ярко, откидывает длинные прямые волосы назад и принимается переключать снимки. — Да, мы только сегодня отснимали, смотри, какие крутые ракурсы. Пат с важным видом кивает, комментирует, словно что-то в этом деле смыслит, а Корн, когда ему тоже демонстрируют самые удачные кадры, растеряно хвалит подругу, но даже не вглядывается в краски. К ним подходят архитекторы, опуская на стол последний штрих этого вечера — выпивку. Закуска на столе уже расставлена. — Спасибо, дружище, — добродушно говорит вдруг Пат Ваю и опрометчиво кладет свою широкую ладонь на плечо. Вай весь напрягается настороженным зверем, это Корн улавливает моментально, глаза его сужаются в хищном прищуре, и Корну отчетливо видится, как Вай в следующий момент отгрызает Пату руку по локоть просто за то, что посмел его коснуться. Пат, этот слепой дурак, не замечает же ничего вокруг, возможно, он даже действительно не вкладывает в этот жест ничего лишнего и тем самым пытается просто наладить отношения с лучшим другом своего парня. Но обратный эффект наивности уже почти готов его настигнуть, только в ситуацию сразу вмешивается стоящий в шаге от него Пран, вернее, он даже не вмешивается, делает страдальческое лицо и одними губами шепчет Ваю «не надо», чуть протягивая руку к нему, словно готовясь разнимать парней. Но разнимать никого не приходится, этого оказывается достаточно, чтобы Вай остыл. Он медленно вздыхает, собирая остатки терпения, и просто сбрасывает неприятную ему руку с плеча. — Ага, — сухо отвечает на благодарность и занимает место справа от самого Корна. Корну кажется, что он слишком близко к нему. Корну кажется, что кожу начинает щипать от фантомного ощущения прикосновений. Он делает вид, что не смотрит на Вая, наблюдает, как облегченно расслабляется Пран, как растеряно улыбается Пат, словно даже не подозревая о том, что чуть не развернул в этих стенах очередную катастрофу. Никому бы не хотелось этот вечер заканчивать дракой, и, как бы омерзителен Ваю ни был Пат, он тоже явно не желал портить праздник друга своими разборками. Корн наглядно видит, как Вай делает все возможное, чтобы держать себя в руках и не сделать глупость. После их возвращения Вай принялся ненавидеть Пата даже не с прошлой, а с удвоенной силой, словно вся злоба и неприязнь, что прежде была направлена на весь факультет инженеров, теперь сконцентрировалась только на одном лишь Пате, и Корн понимает, что было тому причиной, а потому даже не обижается — все-таки, Пат сделал уже достаточно для того, чтобы его можно было назвать не лучшей парой для Прана. И тем не менее, они все еще вместе. Тем не менее, они любят друг друга — только слепой не заметит. Любят самозабвенно, окрыленно, любят так, что их уже невозможно оторвать друг от друга, разбить эту связь и представить их порознь. И поэтому все просто мирились с обстоятельствами и приняли их. Когда все рассаживаются по местам, Пат улыбается во все зубы: — Ну, признавайтесь, скучали? — По твоим выходкам? — фырчит беззлобно Па. — Ни капли. — А я вот по вам скучал! — Пат хлопает по столу и поднимает другой рукой свой стакан. — Выпьем за то, что этот путь окончен, и мы все снова вместе! Чокаются они со звоном, улюлюкают и дружно закусывают. — А вы тут не разругались, пока нас не было? — с притворной невинностью интересуется Пат чуть погодя, переводит взгляд с Корна на Вая очень бегло, но Корн замечает. — А то вы какие-то… тихие? — Все супер, — заявляет Вай, не задумываясь ни на секунду. Выражение его лица остается равнодушным, голос ровным, гладким, как отполированный камень. — Мы даже не заметили, что вас не было. Ложь виснет в воздухе густым, удушающим запахом. Корн чувствует, как по спине бегут мурашки — от его тона, от его легких слов, лишенных всякой эмоции. Недели личного ада Корна были сведены к этой одной насмешке, и он не знает, злится ли он сейчас на Вая за это, либо же хочет поблагодарить за то, что намеренно игнорирует все произошедшее за это время. Вычеркивает это из их жизни. Это гнетущее напряжение не замечают остальные, а потому Ин следом переводит тему: — Ну так что, засранцы, а где вы были все это время? — ехидно интересуется, повертев в воздухе ломтиком нори, прежде чем с рук покормить свою девушку. Пран и Пат медленно переглядываются с искрами в глазах, и в этом взгляде читается столько всего одновременно, что становится понятно — эта совместная поездка изменила их сердца и жизни полностью, многому их научила и породнила души окончательно. Спаяла их вместе. — Да как тебе сказать, — уклончиво начинает Пран, чуть смущенный. Ему на помощь приходит Пат: — Мы были там, где океан научил нас слушать друг друга и самих себя. На его слова девушки умилительно смеются и закидывают парней салфетками, словно цветами у алтаря, Вай смеется с этого едва ли не громче всех и предлагает снова выпить за эту приторно-слащавую идиллию. Они поднимают стаканы, снова чокаются, распевают песни и хохочут на весь бар. Все же через некоторое время любопытство Ин окупается, и им удается вытянуть чуть больше подробностей о побеге друзей: Пран рассказывает, как они засыпали под шум прибоя, а ветер соленый, но такой приятный, обдавал их волосы; как они выпивали вечерами у костра на пляже, устраивая соревнования и глядя в безоблачное небо, как общались с интересными и мудрыми людьми, играли на гитаре и пели. Это ли не счастье? Это ли не любовь? Корн слушает его слова, картинки так отчетливо всплывают в сознании против воли, и ему противно от себя в этот момент до невозможного, потому что ему так глупо, так банально хочется тоже. Чего-то такого. Чего-то безмятежно трогательного, чего-то чарующего, общего на двоих. Корн явственно ощущает, что он — черная дыра в центре этого праздника любви и радости, но он не имеет никакого права испортить этот вечер друзьям только потому, что собственное сердце трещит натужно и грозится вот-вот разлететься на части. Он в порядке. Он держится. Когда они допивают по первому стакану и с расспросами покончено, Ин перехватывает их внимание, втягивая в разговор об учебе и студенческих мероприятиях, что запланированы на конец учебного года, а Па спрашивает: — Вай, не против, если включу какую-нибудь другую музыку? Эта уже приелась. Вай легко кивает: — Без проблем, там включен плейлист, что собирал наш бармен, мне все равно. Пойдем покажу? — Конечно! Они отходят вместе, и у Корна колет где-то под ребрами — не ревность, конечно, но что-то близкое к ней. Корн подмечает, что Вай ведет себя с ней совсем иначе: действительно нет ни намека на прежнюю симпатию, он общается приветливо, но без волнения, без желания очаровать, без какого-то либо подтекста. Не смотрит на нее влюбленно. В его глазах нет в этот момент совсем ничего. Но даже зная все это, Корну не хочется отпускать их вдвоем, так не хочется… но, конечно, кто он такой, чтобы воспротивится и встрять между ними, кто он вообще такой, просто раскидывается псевдо-расслабленно на своем стуле и хрустит чипсами, даже не пытается вникать в суть разговора, отсчитывая против воли секунды отсутствия Вая, прислушиваясь к их шагам и смеху за спиной, а затем, музыка сменяется, и Вай плавно возвращается на свое место. — Па решила побыть сегодня диджеем? — смеется Пат, поигрывая бровями. — Да пусть развлекается, — отмахивается от него Вай и осушает свой стакан полностью. Корн хочет вызваться помочь, когда приходит пора обновить напитки, но Ин опережает его всего на долю секунды, и оказывается куда решительнее его, не просто предлагая помощь, а буквально не оставляя Ваю выбора. Тот кивает, и они собирают стаканы. — Ты че хмурый такой, дружище? — Пат тянется почти через весь стол, едва не опрокидывая тарелки, чтобы потрепать Корна по плечу, и Корн сосредотачивает свое внимание только на воспоминании о том, как около часа назад Вай готов был разорвать Пата на части за этот же простецкий жест. — Да не высыпаюсь просто, — убеждает Корн, изображая на лице легкое выражение. — И что же не дает моему другу спать по ночам? — А, может, кто? — вклинивается вдруг смешливо Пран, и что-то, но Корн не ожидал подобных вопросов от архитектурного мальчика-зайчика. Он поджимает губы, прежде чем успевает уследить за своей реакцией. — О-о? — Пат разевает рот, оглядываясь на Прана, словно ему действительно стоило верить в таких вопросах безоговорочно. — Да ну? Что, чувак, это правда? Твое сердце уже несвободно? К столу именно в этот момент возвращаются Вай и Ин. — Погодите сплетничать без меня! — визгливо прерывает их Ин, с грохотом размещая стаканы с выпивкой, и упирает любопытный взгляд в Корна. — Что же, Корн, это правда? Рассказывай нам срочно! Справа от него Вай издает тихий-тихий смешок, почти неуловимый и столь непохожий на тот, что сопровождал его прежде. Этот жест не подмечает больше никто, но Корн не позволяет себе посмотреть на него, не решается даже двинуть головой, сбитый с толку, обескураженный внезапным интересом к его личной жизни. Ему начинает казаться, что за последнее время эта тема привлекала слишком много постороннего внимания. Конечно, Вай знает — это все из-за него. Конечно, Вай смеется над ним, какой он идиот, что убивается. Вай, неделю назад не ответивший на его признание совершенно ничего, теперь смеет хихикать над ним и его чувствами в кругу друзей, словно его эта тема никак не затрагивает. Корн делает большой глоток, чувствуя, как пиво обжигает горло, старается смотреть на Пата, на Ин, куда угодно — только не на того, кто сидит по его правую руку. Но периферией зрения он видит все: как Вай откидывается на спинку стула, как его пальцы медленно водят по конденсату на стакане, как его лицо остается непроницаемой маской вежливого безразличия. Корн ощущает четко, как раздражение закивает в нем, но старается придать голосу шутливый тон: — Вы что, рехнулись, нет у меня никого! Это Пран вот придумал! Пат, не желая отпускать тему, вертится на стуле и улыбается до ушей. — Да ла-а-адно, ты замялся на секунду, я видел. — И давно ты знаток? — чуть жестко парирует Корн, надеясь, что в голосе не мелькает волнение. — Еще бы! — соглашается охотно Пат и обхватывает Прана рукой, прижимая крепко к себе. — Посмотри, какого парня я себе отхватил. Пран же фырчит на этот жест, ловко изворачивается из его рук и бодает лбом в плечо. — Я сейчас сам тебе отхвачу, если будешь меня так дергать, — отвечает он без единого намека на серьезность. А Ин, эта любознательная и яркая девчонка, не отстает совершенно и склоняется над столом. — Корн, ну как же, — говорит она с запалом, — тебе никто не интересен сейчас? Я могла бы тебя познакомить со своей однокурсницей, она просто прелесть. Соглашайся. Корн смеется с ее слов, как с дурной шутки, но собственных смех звенит в ушах, словно ножом по стеклу — так медленно и неуверенно. Запивает скопившуюся от тревоги слюну, скрывая все за веселым жестом. — Да, приятель, соглашайся, — ехидно подхватывает включившийся так некстати Вай, и в этот момент Корн смотрит на него во все глаза, и ловит каждую колючую смешинку в его ответном взгляде. Сказанное им рябью расходится по его сердцу, словно листья на мутной воде в затяжную осень, чуть колышутся на ветре и расходятся в стороны, легкие, сухие, брошенные необдуманно. Но Корн уверен — Вай никогда не говорит ничего необдуманно. Корн рвано выдыхает и скрещивает под столом лодыжки в беспомощном жесте. В этот момент он так ненавидит Вая, так хочет вломить ему по лицу, опрокинуть со стула, вывалить на него всю ту обиду, что носит в себе с тех пор, как Вай ловко выудил из него чувства, а затем вывернул все наизнанку. Теперь же ему еще хватает наглости говорить нечто подобное, будто он забыл. — А сам-то… — отчаянно пытается поддеть Корн, но Вай его тут же обрывает: — А я самодостаточен, мне никто не нужен. И делает новый глоток из своего стакана, даже не закусывая. Он продолжает смотреть на Корна, даже когда прикладывается губами к стеклу, словно вокруг больше никого нет, и они переплетаются в этом молчаливом противостоянии впервые за долгое время. Мимика Вая всегда такая живая, красивая, но демонстрирует он, как правило, напускные эмоции. Яркую фальшь. Обворожительный обман. Зато раздражение его, если удается уловить, оно натурально и очень красочно. И Вай смотрит на него, смотрит прямо и с вызовом, долго. И, боже, как же Корн скучал. Он хочет остаться в этом моменте, продлить его до бесконечности, чтобы были только они и полумрак на плечах, даже пусть это будет так же невыносимо больно. Но Ин бестактно прерывает этот момент между ними, должно быть, даже не понимая, какую же грубую ошибку допускает. Просто ласково напутствует: — Не говори так, Вай. Просто ты еще не нашел того человека, кто зажжет в тебе пожар. Но ты еще увидишь, как это, обязательно. И смотрит на него так по-доброму, словно старшая сестра. А Корну хочется удушить себя своими же руками, хочется сбежать, хочется что-нибудь разбирать. Потому что, к его великому сожалению, он уже знает — каково это, и хотел бы эти воспоминания вырвать из себя с корнями. Вай же переводит с него взгляд на подругу, примирительно поднимает руки, будто ему есть, за что извиняться, и загадочно произносит: — Может, может. В этот момент к ним возвращается Па, довольная собой, наваливается опять с озорством на Ин, и та, отвлекаясь на возлюбленную, больше не предпринимает попыток лезть в чужую личную жизнь, а обсуждение плавно перетекает сперва в сторону музыки, затем, как это и бывает по обычаю, возвращается к учебе. Корн больше не смотрит на Вая, но упорно чувствует его присутствие совсем рядом, пытается отвлечься за шутками и подхватывает любую тему даже слишком рьяно и с весельем, но старается при этом пить медленно, не желая опьянеть. Ему страшно сказать лишнего, страшно посмотреть неудачно, выдать себя еще больше. Не хочет давать Ваю еще больше поводов для злостных подстебок. — Так а что же теперь будет с враждой факультетов? — интересуется внезапно Па, болтая выпивку в стакане. Пран пожимает плечами. — Думаю, все вернется на круги своя, — говорит он. — Снова будете разбивать друг другу лица? — опасливо уточняет Ин. — Ну это вряд ли. — А вы? — Па окидывает внимательным взглядом Корна и Вая. Корн не знает, что ответить на это, потому что так далеко он еще не думал, да и пока не было у него в планах возвращаться к тому этапу их жизни. Нет, еще недавно он бы наверняка с энтузиазмом поддержал эту идею, надеясь на то, что все между ним и Ваем можно просто взять и вернуть к тому, с чего у них все начиналось, и что они снова будут отдавать друг другу достаточно эмоций, с запалом ввязываться в драки и бросаться оскорблениями. И чтобы этого было достаточно. Но сейчас, когда уже произошло столько всего, когда он знает о том, что Вай знает о его чувствах и что он об этом не забудет — казалось, что вернуть все, как было прежде, просто невозможно. Между ними не будет ничего. И Корн не хочет. — Не обязательно, — Вай неопределенно улыбается, и в его глазах в этот момент пляшут черти. — Можно ведь вести холодную войну. Все, кроме Корна смеются, услышав в этих безжалостных словах какую-то хорошую шутку. Они чокаются бокалами и выпивают под всеобщее веселье, что витает в воздухе. Корн повторяет за всеми просто по инерции, как дурачок, не до конца понимая, что чувствует и что хочет сделать. Последний глоток ощущается на языке вязко, горько, что хочется запить водой и прополоскать горло, слизистую словно обжигает, и он запинается на вдохе, чуть закашливается, прикрывая рот рукавом рубашки. — Так, ладно, пора размяться! — объявляет вдруг Пат, потирая руки. — Давайте-ка проверим, не атрофировались ли ваши руки без драк? Он подскакивает с места, не дожидаясь остальных, и обходит бильярдный стол стороной, останавливается у стены с мишенью и дротиками. — Отличная идея! — воодушевленно поддерживает Па, звеня браслетами на руках. — Победителю: почет и уважение! Общее оживление мгновенно пробегает по столу. Ин и Па с энтузиазмом уже поднимаются со своих мест. Пран улыбается, но в его глазах мелькает легкая тревога, когда в следующую секунду Пат оборачивается к ним и говорит: — Играем парами! Так и быть, Вай, Корн, — он медленно обводит их по очереди взглядом, — будете в одной команде. Я прям чувствую, как вы коситесь друг на друга весь вечер. Как на дуэли! Он сам смеется со своей же неудачно остроты, а Корн, заламывая пальцы под столом, следит за реакцией Вая, а точнее — за полным отсутствием какой-либо реакции. Вай выглядит слишком равнодушно, словно не слышит его совершенно. И даже не предпринимает попыток ни подняться, ни возразить на идею Пата. Пат произносит это так весело и безапелляционно, словно предлагает им вместе сходить за пиццей, а не бросить в одну команду двух людей, чье общение последние недели состоит из взглядов-кинжалов и взрывоопасного молчания. У Корна пересыхает во рту, но Пат уже радостно вертит дротики в руках и улыбается хищно, когда делает несколько шагов в сторону их стола. Смотрит и обращается по большей степени именно к Ваю и Корну: — Только чур друг в друга дротиками не кидаться! Вай поднимает на Пата холодный, оценивающий взгляд. Кажется, он вот-вот откроет рот и произнесет что-то ядовитое и обидное, что порушит всю атмосферу сегодняшнего вечера, но за спиной у Пата вырастает тихонько Пран, он смотрит на Вая умоляюще, почти испуганно, делает это свое невозможно жалкое лицо, и Корн знает, что Вай не может противится другу, когда тот смотрит на него именно так. Это всегда удивляло Корна: несмотря на то, что Вай был мастером лжи и манипуляций, даже у него были свои слабые места с некоторыми людьми, и Пран был одним из, а еще умел пользоваться этим в нужные моменты. Корн подавляет приступ отвращения и ревности, пытаясь взглядом найти что-то интересное на противоположной стене, но слышит, как Вай медленно и тяжело вздыхает, Корн повторяет за ним просто по инерции, и ему кажется, будто из его, Корна, легких, выходит абсолютно весь воздух, оставляя его беспомощным и погибающим. Корн невольно бросает взгляд на Вая: он откидывается на спинку стула с видом человека, соглашающегося на глупую, но неизбежную повинность. И ничего совершенно не говорит. Они двое остаются единственными, кто еще сидит за столом, и Корну странно, неловко, он не знает, как повести себя сейчас, хочется избежать любого внимания, но при этом не подчинятся дурным идеям Пата. Ни он, ни Вай не отвечают ничего не слова друзей, но их молчание, должно быть, принимают за согласие, потому что уже в следующую минуту друзья разбираются на вполне очевидные команды, делают музыку громче для атмосферы и девушки собирают волосы в высокие хвосты, чтобы не мешались. Первыми бросают Ин и Па. Их игра была больше похожа на веселое дурачество с милыми подбадриваниями, поцелуями за каждое попадание в «яблочко» и театральными возмущениями при промахе. Ин, несмотря на это, справляется неплохо, тем самым, давая их команде приятный старт. Следующими выступают Пран и Пат. И именно выступают, потому что их игру невозможно не сравнить с цирковым зрелищем: это хаос смеха, подталкиваний и драматических промахов, они смеются друг над другом с ехидцей, соревнуются между собой несмотря на то, что составляют одну команду, вешаются друг другу на шею и пытаются отвлекать. То Пат защекочет Прана, то Пран сделает вид, что собирается целовать его в момент броска. Играют они просто отвратительно, но выглядят самыми счастливыми на свете, и девчонки, вышедшие в лидеры, умиляются с них и только сильнее прижимаются друг к другу, одурманенные не столько алкоголем, сколько этой чарующей атмосферой беззаботности, смеха и ласки. Корн наблюдает за ними со стороны, не решаясь попросту вклинится, но и не имея возможности сбежать. Рядом с ним такой же тихий сидит Вай, он раскачивается на стуле в излюбленной манере, кажется до ужаса расслабленным, но Корн боится смотреть ему в глаза в этот момент совершенно и припадает губами к стакану. — А теперь, друзья, самое горячее! — Пат ухмыляется, пародируя манеру комментаторов спортивных матчей, развязно приваливаясь к их столу, он нависает над головами. — Давайте, парни, покажите нам настоящую командную работу архитектора и инженера! Воздух в баре, все еще наполненный смехом и музыкой, вдруг становится для Корна густым, почти тягучим. Он чувствует, как все взгляды обращаются на них, и хочет провалиться сквозь землю. Хочет отказаться, выдумать причину, но его тело, будто против воли, уже поднимается со стула. Избегать — значит показывать слабость, значит, признать, что тот разговор неделю назад в этом же баре что-то изменил. Корн неуверенно смотрит на Вая, а тот, не говоря ни слова, медленно встает следом за ним. Его движения плавные, почти ленивые, но в глазах читается та самая опасная искорка, которая всегда зажигалась в нем за секунду до того, как он бросался в драку. Он проходит мимо Пата и сразу к мишени с небрежной уверенностью хозяина положения. Проводит кончиками пальцев по лакированному дереву бильярдного стола, что стоит рядом с линией броска, и только после этого оборачивается к Корну. Смотрит тяжело. — Идешь? Корн на ватных ногах идет навстречу, чувствуя себя как на эшафоте, пока Вай, уступив ему первенство, наблюдает за ним из-под полуопущенных ресниц. Корн берет в руки три дротика, и они кажутся ему неожиданно тяжелыми. — Давай, дружище! — подбадривает его раскрасневшийся от щекотки Пат, и закидывается закусками, накрошив при этом на футболку. Корн отводит от него взгляд и пытается сосредоточиться на мишени, чтобы не видеть ничего, кроме разноцветных кругов. Его пальцы влажные и плохо слушаются. Это просто игра. Просто мишень. Они не раз и не два собирались компанией играть в дартс, это привычное дело — все знают правила, все знают, как именно нужно прицелиться, чтобы не оплошать. Он проделывал это столько гребанных раз… Но сейчас он чувствует присутствие Вая где-то по правую руку от себя. Вай стоит, прислонившись копчиком к бильярдному столу, и он, черт возьми, слишком близко, слишком невозможно рядом, в зоне видимости, на расстоянии вытянутой руки, и Корна ведет. Он не пытается помешать Корну, терпеливо ждет, пока тот настроится, даже не подшучивает никак, не вторгается в личное пространство, но его присутствие в эти секунды невозможно выносить, оно настолько физически ощутимо, как статический заряд перед грозой, что Корн почти не видит перед глазами мишень, перед ним раскрываются воспоминание: холодный взгляд черных глаз, тонкие губы, говорящие: «Понятно». Он резко выдыхает, когда сердце пропускает удар, бросает. Дротик с глухим стуком втыкается где-то на краю доски, едва задев краску «удвоения». Следующие его броски оказываются едва ли лучше первого: один раз он попадает в «девятку», а затем, зачем-то нацелившись на «двадцатку», и вовсе, уходит в «молоко». Ин утешительно хвалит его, Пат беззлобно подтрунивает, опуская тяжелую медвежью лапу на спину и заставляет слегка прогнуться. — Инженер, — раздается тихий, насмешливый голос справа, — а в цель попасть не можешь. Удивительно. Корн сжимает кулаки, впечатываясь взглядом в Вая, делает несколько шагов назад, уступая место Ваю и бесцветно отвечает: — Да завались уже. Вай подходит с кошачьей грацией, занимает позицию у линии, не торопится совершенно. Он изучает мишень, вес дротика в руке, несколько раз подбрасывая. А затем слабо усмехается. Его бросок быстрый, резкий и точный. Дротик вонзается в «утроение двадцатки» с таким сухим, уверенным щелчком, что у Корна по спине пробегают мурашки. Это не просто удачный бросок, а настоящая демонстрация превосходства, ведь именно сюда не смог попасть Корн. А Вай сделал это просто играючи, даже будто и не стараясь. И в первую очередь нацелился именно на этот сектор, дабы задеть Корна, в очередной раз ткнуть его мордой в то, насколько они разные и насколько Корн от него отстает. Корн не может отвести от него взгляда, и Вай такой красивый в этот момент, такой недосягаемый для него, что ему почти тошнит. Когда Вай, сделав свои ходы, оборачивается, он смотрит только на Корна. Игнорируя восхищенные комментарии друзей и кряхтения Пата, он смотрит на него, и взгляд его выражает слишком много всего, чтобы это можно было облечь в слова. Но секунду спустя Вай делается снова высокомерно-отстраненным, улыбается одними уголками губ, и тень падает на его лицо, когда он говорит снисходительно: — Не нервничай. Ты напряжен, как на экзамене по сопромату. Это всего лишь игра. И Корн понять не может, говорит ли он про дартс или про их странные взаимоотношения. Когда в следующий раз очередь доходит до их команды, они занимают первое место, лишь немного обходя девчонок по очкам. Но все это только стараниями Вая: его игра действительно безупречна, заслуживает аплодисментов, никто из ребят и не заикается о том, чтобы ровняться с ним в меткости, не будь у них парного соревнования, он бы уже точно вырвался вперед с ошеломляющим отрывом. Но Ваю просто не повезло оказаться в одной связке с Корном, который сегодня не то что попасть в нормальные сектора не может, едва стакан в руках удерживает. Да и не команда у них вовсе, так просто, два случайных человека, которых судьба на время склеила в неудачную, совершенно невообразимую комбинацию. Корн отчетливо осознает, как тянет Вая на дно своей неумелой игрой, они держатся только благодаря тому, что Пат играет просто отвратительно, да и не пытается как будто стараться, а Вай, в противовес ему, никогда не ошибается. Становится стыдно за себя, но Вай не обвиняет напрямую ни в чем, только наблюдает за ним, прислонившись снова к бильярдному столу, уже со стаканом в руке, его поза кричит о полном расслаблении, но взгляд прикован к Корну, тяжелый и неотрывный. Корн подходит к линии, и пальцы сами находят в корзине холодный металл дротика, он поднимает руку, пытаясь поймать в прицел красный центр мишени, пытаясь дышать ровно и не думать ни о чем. Про себя повторяет это дрянное: «это всего лишь игра», проглатывает ком в горле и бросает. Дротик впивается в «тройное восемнадцать», и друзья за спиной торжественно звенят стаканами. В груди вспыхивает короткая вспышка гордости. Но затем он слышит короткий, тихий смешок Вая. Не громкий, не для всех, только для него. — Неплохо, — говорит он тут же. Голос его ровный, без единой нотки искреннего одобрения. — Ну, для инженера. Корн стискивает зубы. Это не похвала. Это напоминание о том, кто они есть, и, что главное, кто они друг для друга. Два последующих броска Корна приходятся в «зеленое яблочко» и «двадцатку», и, несмотря на то, что это довольно неплохой результат, особенно, сравнивая с просто отвратительным стартом, он жутко собой недоволен. Вай делает шаг вперед, когда приходит его очередь, Корн молча уступает ему место. Движения Вая плавные, почти гипнотизирующие. Он берет дротики, перекатывает один из них в длинных пальцах, оценивая вес и баланс. Его поза — воплощение абсолютного контроля и собранности, он почти не целится даже, просто смотрит на мишень, и его рука совершает короткое, отточенное движение: дротик вонзается в «яблочко». Затем, чуть подумав, он закрывает своим броском сектор «тройного восемнадцать» и добивает всех «тройной двадцаткой». Абсолютная, бездушная точность — та же, с которой Вай привычно выкручивает чувства других людей под свои хотелки. В баре на секунду воцаряется тишина, настолько все поражены его меткостью, а затем раздаются восхищенные возгласы. Пат свистит и улюлюкает, подскакивая на месте. — Вот это да, архитектор! Ну просто снимаю шляпу! — Видишь? — Вай поворачивает голову, и, проигнорировав похвалу в свой адрес, взглядом скользит по лицу Корна. В уголках его губ играет тот самый, знакомый до боли, хищный изгиб. — Это не так сложно. Постарайся хоть немного. Выброси все из головы. Корн в ответ тоже не смотрит ни на кого, кроме него. Видит только Вая перед собой, даже не слышит обсуждения друзей за спиной. Звуки смеха, возгласы Пата, музыка — все это тонет в оглушительном гуле в его ушах, где все еще рикошетом бьется это надменное «выброси все из головы», словно Вай не знает, что это невозможно, словно Вай не понимает, что он и занимает все его мысли. Он видит только Вая перед собой. Черные глаза, в которых только что плясали насмешливые черти, становятся иными, снова выражают слишком много всего и будто бы на непонятном никому языке. Ему кажется, что все люди просто исчезают из этого бара, с этого мира, оставляя их наедине на бесконечно долгие секунды. Он чувствует, как каждый мускул на лице Вая напряжен под маской равнодушия, подмечает легкое движение его гортани, прежде чем тот сглатывает. Это не триумф и даже не насмешка. Это что-то другое: тяжелое и невысказанное, что висит в воздухе между ними, гуще дыма и алкоголя. А затем к ним вприпрыжку не подлетают девушки, разбивая хрустальный пузырь их молчаливого противостояния, и все прекращается. Вай, сбросив с себя неясное оцепенение, отводит от него взгляд, медленно возвращается на свое место, отпивает из стакана долгими глотками, и его пальцы сжимают стекло так, что костяшки белеют. Он переключает внимание на то, как готовится к броску Па, но его взгляд немного отсутствующий, а Корн, лишившись даже этого неясного противостояния, кажется самому себе совсем опустевшим. Ему все больше и больше не по себе, воздух в баре сладкий и удушающий, как сироп, пачкает кожу, затекает за воротник, наполняет легкие. Ему нужно пространство, ему нужно уйти. — Черт, — вырывается тихое и болезненное, никто его не слышит, никто на него даже не смотрит, и он, разворачивается в сторону уборной. Уже почти открывая дверь, Корн ощущает все же на себе чей-то тяжелый, пристальный взгляд, но обернуться и проверить не решается. Запершись в кабинке, он несколько минут просто сидит, сцепив руки и уставившись в одну точку, слушает приглушенную музыку и голоса за стеной, слушает собственное дыхание, ему кажется, что даже слышит сердцебиение. Лишь приведя немного чувства в порядок, он встает и решает все же использовать туалет по назначению. Затем же медленно выходит в общую зону уборной, почему-то опасаясь столкнуться с кем-нибудь в таком виде, но облегченно вздыхает, осмотрев пустую комнату. Вода, ледяная и резкая, бьет по коже, когда он с силой умывается, пытаясь смыть с лица жар стыда, чувств и поражения. Он поднимает голову, вслушиваясь в тихое журчание воды, и встречает в зеркале свое отражение. Лицо бледное, волосы мокрыми прядями липнут ко лбу, глаза — два темных, потерянных пятна. Он смотрит на себя и не узнает. Где тот самоуверенный парень, который получал кайф от драк и думал, что контролирует все вокруг себя? Который думал, что пишет сценарий своей жизни сам и уже наперед знает, каким будут его студенческие годы? Где тот Корн, что не боялся, не отступал, не ошибался? И Корн, глядя на себя в зеркале, попросту его… не находит. Его размыло, растворило в одной-единственной навязчивой мысли, в одном имени. В чувствах, которые не поддаются никакому логическому осмыслению и не вписываются ни в какие рамки его принципов и устоев. Ведь Кон, он — инженер, и привык, что у всего есть чертеж, формула, логичное объяснение. У каждой задачи есть четкий алгоритм решения, у каждой поломки — схема починки. Даже в самой жестокой драке был свой порядок: вызов, напряжение, разрядка, синяки как осязаемый результат, который можно пережить и с которым можно мириться. Но любовь, особенно такая токсичная и всепоглощающая, не вписывается ни в одну схему, ведь в ней нет совершенно никакой логики. Ни чертежа, по которому можно было бы собрать счастливый финал, ни формулы, чтобы вычислить, как заставить кого-то, вроде Вая, посмотреть на него иначе. А лучше: как заставить себя перестать смотреть и чувствовать то, что он сейчас чувствует. Корн не знает, что делать с этими чувствами, кроме как пытаться «починить» ситуацию, становясь мишенью для ударов. Это была его убогая, отчаянная попытка найти хоть какое-то применение этим чувствам. Если Вай должен кого-то ненавидеть, пусть это будет он, если Вай должен на ком-то вымещать свою ярость, пусть это будет он — хотя бы какая-то роль, хотя бы какая-то схема: «причина — следствие». Его существование — причина гнева Вая. Его боль — следствие. Но и это не работает, ведь Вай не система, которую можно понять и починить. Он живой, неповторимый, непредсказуемый. Его нельзя описать словами, нельзя запечатлеть чертежом и изобразить на макете. Вай — это воплощение чего-то запредельного, хаос в ангельской оболочке, шторм, который не подчиняется законам физики. Он может разбить Корна в драке, а потом принести ему пиво. Может вырвать у него душу с корнем одним лишь взглядом, а потом сделать вид, что он для него пустое место. Может выудить почти против воли Корна признание в чувствах, а потом ответить на это обыденным «понятно». И это то невероятное, невозможное, просто душераздирающее сочетание в Вае, которое он ненавидит и любит всей душой. И поэтому именно сейчас Корн, удушенный этими чувствами, стоит перед зеркалом, и его острый ум, привыкший к порядку и расчету, впервые в полном, оглушительном ступоре. Он перебирает все возможные варианты развития событий, все эти чертовы «если…» и «то…». Если Корн пойдет напролом — Вай непременно ответит на его провокацию, и в равном бою он его окончательно растопчет, зная все болевые точки на которые нужно давить. Если Корн продолжит эту игру в том же ритме — он сведет себя с ума. Если Корн отступит окончательно и не будет даже пытаться смотреть в сторону Вая — у него есть вполне неплохие шансы переболеть этим пиздецом, но период ломки может оказаться слишком разрушительным для него, и он не уверен, насколько он вообще сейчас в порядке, чтобы предпринимать такие попытки, насколько он в состоянии отступить окончательно. Корн смотрит в глаза своему отражению — потерянному, разбитому парню с мокрыми волосами — и не находит там ответа. Только одну немую, отчаянную ярость от собственного бессилия. Он выключает воду, и внезапная тишина оглушает его. Из зала доносится смутный гул голосов, чей-то смех. Смех Вая. Корн сжимает край раковины и глухо произносит в никуда: — Долбаеб. И проводит влажными ладонями по волосам, зачесывая челку назад. Улыбается на пробу, наблюдая, как отражение напротив строит в ответ кривую гримасу. Выдыхает и резко поворачивается к двери. Ему нужно идти, вернуться и снова делать вид, что он — просто Корн, а не сломанный механизм, в котором застряла одна-единственная, ни на что не годная, но всепоглощающая деталь по имени Вай.