И я все еще здесь

I'll be with you til the end,

Through the fire and rain,

I will be your strength.

Tommee Profitt, Sam Tinnesz

[......]

…полтора года спустя... Когда Корн думает о Вае, первым делом он вспоминает его глаза — темные, почти черные. Как у самого красивого, но паскудного демона. С едва различимой радужкой и крохотными вкраплениями серого, словно бы присыпанные песком, они чуть переливаются при дневном свете в отдаленно шоколадный оттенок, и в них так всего много намешано-намучено, что совершенно невозможно в полной мере разобрать. Но затем, когда Корн думает о Вае, он вспоминает еще столько всего. Например, его голос, когда он разговаривает именно с ним, каким вкрадчивым и мягким он может становиться, особенно, если они наедине — ни у кого больше, кажется, нет такой привилегии. Или все разнообразные его улыбки — насмешливые, усталые, ехидно-дерзкие, но теперь неизменно приправленные преданной лаской, что обращена именно в его, Корна, сторону. Его красивые руки, умеющие не только выбивать воздух ударами, но и научившиеся более чувственным касаниям — как Вай умеет обнимать, как он умеет передавать прикосновениями больше, чем Корн смог бы сказать словами; как он может быть одновременно властно-настойчивым в своих прикосновениях, но вместе с тем бережным, нежным, даже терпеливым. Как он умеет и совсем не против отдавать Корну полный контроль во время секса, хотя в остальных сферах жизни на контроле Вай все еще помешан и не любит уступать. Как Вай может заставить Корна хотеть его снова и снова в любой ситуации одним только чуть игривым прикосновением — обманчиво-невинным, совершенно не предназначенным для кого-то постороннего. Когда Корн думает о Вае, он вспоминает его мелкие, но очаровательные привычки: как он смешно по ночам напяливает на глаза маску для сна, чтобы ни один лучик света не пробивался, но во сне всегда неизменно ее стягивает; как изящно он готовит и делает любые бытовые задачи с такой легкостью, словно это ничего не стоит; как он очаровательно курит в приоткрытое окно его, а теперь их общей, квартиры, стряхивая пепел в купленную Корном специально для него пепельницу; как он всегда по утрам требует кофе, но почти никогда не допивает, оставляя кружку где угодно, но только не в раковине — иногда Корн находит ее даже в ванной; как он надевает очки за компьютером, чтобы не портилось зрение, и, боги, как ему идут очки. Сколько раз, Корн уже и не помнит, он набрасывался на Вая, отвлекая его от учебы или переписок, только засмотревшись на его изящный жест, когда он поправляет их на переносице, и сколько раз с благоговением снимал тонкую оправу перед тем, как заткнуть все возмущенные и язвительные слова Вая поцелуем. Раздевал его, целовал долго и глубоко до тех пор, пока сам Вай забывал о том, что были какие-то дела, было что-то еще, кроме них двоих. Когда Корн думает о Вае, он вспоминает то, как Вай может любить. То, каким красивым становится Вай, когда позволяет себе любить. А любит Вай, как и дерется — от души, со всей отдачей. И принимать любовь Вай тоже теперь умеет. Принимать заботу, ласку, комплименты и подарки. Было тяжело первые полгода, временами они откатывались в прежние времена ярости и драк, сцепляясь буквально из-за ничего, распугивая друзей и всех, кто только мог попасть под руку. Провоцировали друг друга, бесили. Но всегда заглаживали вину друг перед другом без слов, одними поцелуями и касаниям рук. Говорили уже после, успокоившись и придя в себя, делились мыслями и страхами, оттачивали навык использовать язык правды. Проходили через это вместе, старались не отталкивать еще больше. Учились. Спотыкались снова. В следующий раз уже думали дважды и трижды. В следующий раз знали больше и умели иначе решать конфликты. С каждым новым испытанием они взрослели и, понимая слабые места друг друга, учились на них никогда не давить. Пат временами недоуменно хохочет: «Как ты терпишь его так долго?» Корн всегда на такие слова злится и отвешивает ему подзатыльник, потому что «терпеть» — совсем неправильное слово по в адрес Вая. В адрес их отношений. Ему не хочется распыляться в жарких убеждениях о том, какой Вай на самом деле, о том, каким он становится именно с Корном, потому что это — только их личное. Но говорить дурно о своем парне даже в шутку никому не позволяет. Потому что Корну не нужно терпеть Вая. Им обоим не нужно друг друга терпеть. Они правда делают друг друга лучше. И хотя среди друзей даже сейчас бытует мнение о том, что ссоры Корна и Вая — это что-то из разряда уличных боев без правил, где в ход идут не только кулаки, но и посуда, вся бытовая техника, а на утро они просто прячут все ссадины и синяки под одеждой, правда в том, что под одеждой они прячут теперь только засосы да следы от весомых, но неизменно нежных укусов. Правда в том, что они и не дерутся больше. Только если в споре могут чуть на эмоциях толкнуть или схватить за воротник, чтобы притянуть ближе или встряхнуть. Но теперь проще прийти в себя, остановиться и попросить прощения. От этих жестов тоже стараются отучаться — постепенно. Корн не скучает по тем временам, когда их с Ваем кулаки встречались чаще, чем они успевали обмениваться фразами. Корн не скучает по тем временам, когда во взгляде Вая он улавливал только презрение и распирающую грудную клетку ярость. Потому что Корн вспоминает взгляд Вая, добрый, почти невинный, как может подуматься стороннему человеку по первости, и Корн знает, что этот взгляд на самом деле абсолютно обманчив. Что невинность этих лукавых глаз — ложь, как и ласковая доброта, которой Вай прикрывает дурную натуру. Очаровательная скромность — ложь. Приторная вежливость — ложь. Учтивость. Сговорчивость. Почти все эти разбросанные улыбки — виртуозная и отточенная годами ложь. Корн знает это, потому что Вай смотрит на него с огнем в глазах, но этот огонь его не обжигает — он греет и распаляет чувства сильнее. Вай смотрит насмешливо или игриво, смотрит устало в самые плохие дни или раздраженно, если у них завязывается спор. Но больше не брезгливо, больше нет враждебности, нет отстраненной издевки. Вай смотрит на Корна искренне. Смотрит совсем иначе, чем на кого бы то ни было, и это правда честнее любых слов, любой его идеально выверенной игры на публику, где он продолжает очаровывать людей одной улыбкой и взглядом из-под полуприкрытых век. Потому что Вай не стал внезапно правильным и безраздельно добрым. Он все такой же самоуверенный эгоист, играющий чувствами других, холодная стихия, умеющая сбивать людей с ног. Но Вай умеет любить, и он дарит свою доброту только самым близким. Корн знает это не понаслышке. Знает его теперь совсем другим. С удивлением открывает раз за разом нового Вая, млея от одной только мысли, что это все — для него. Только с ним. Друзья постепенно привыкли, но сперва удивлялся даже Пран — тому, насколько преданным и отзывчивым его лучший друг может быть в отношениях. Тому, как он может вспыхнуть за секунду из-за чего угодно, но стоит Корну сказать негромко «Вай» и приобнять за плечи, как он успокаивается, слушается — только Корна. Для Вая Корн больше не провокация и не назойливая мысль. Корн становится его пристанью. Становится скалой, о которую разбиваются все бури Вая, пока Корн продолжает твердо стоять, готовый его самого в любой момент подхватить. Или все удивлялись тому, что Вай, прежде никогда не любивший «сопливые нежности», может так легко и совершенно не стесняясь ластиться к Корну у всех на глазах, будь они в баре или в студенческом буфете — за ними все еще иногда наблюдают с интересом, иногда умилением, но теперь ни Корн, ни Вай не обращают на это никакого внимания, полностью поглощенные друг другом. Даже в этих поступках Вай все равно остается собой — хитрым лисом, что чуть дразнится, чуть издевается, но в этом больше нет злобы, обращенной в Корна. Нет попыток отгородиться, доминировать, проявлять превосходство. Все, кто знал Вая достаточно хорошо, видят, что в его словах, голосе, взгляде, обращенных в сторону Корна, нет ни намека на это — только любовь. Корн тоже знает это. И столько всего про Вая теперь знает. Например, знает, что Вай ненавидит острую еду. Знает, что он слушает тяжелую музыку, но вопреки расхожему мнению трогательно сдерживает слезы во время просмотра мелодрам. Знает, что Вай всегда спит с открытым окном и любит обниматься во сне даже в жару. Знает, что у Вая есть потребность время от времени прогуливаться по городу в одиночестве, отдыхая просто от всего, и это совсем не значит, что он расстроен или взбешен. Знает, что больше всего Вай ценит в людях преданность и сам предан без остатка людям, которых любит. Знает, что слово «семья» для Вая значит даже слишком много, и ради нее Вай готов на все. Корн знает, что они с Ваем уже считают друг друга частью семьи. Знает, что отец Вая действительно мудак, и они почти никогда не говорят о нем, зато Вай души не чает в младшем брате, с которым у них, на самом деле, довольно специфическая манера общения, как у давних врагов. Знает, какие запахи нравятся Ваю, какой у него любимый фильм, любимая книга и любимый цвет. Знает, как сделать ему приятно, смывая с него все напряжение длинного дня. Знает, что Вай любит больно кусаться в поцелуй — либо когда зол, либо когда теряет контроль от нахлынувшего возбуждения. Корн столько всего про него знает и хочет узнавать с каждым днем все больше. Ему кажется, что эту книгу ему никогда не раскрыть и не прочитать полностью, но оттого и интереснее. Конечно же, еще Корн просто не может не знать, что прямо сейчас Вай только прикидывается спящим, лежа головой у него на коленях. На деле — просто млеет от лучей солнца, прикрывая глаза и думает о чем-то своем. Корн украдкой любуется им время от времени, продолжая перебирать привычным движением его волосы, свободной рукой водит по тачпаду ноутбука. Предвечерняя духота расслабляет, и хочется тоже раскинуться на лавке посреди университетского двора, но согнать Вая со своих коленей он не в силах — это все равно, что прогнать кота, преступление. Корну слишком нравится. — Не устал? — спрашивает он, опуская полностью взгляд вниз. — М? — Вай лениво приоткрывает один глаз и смотрит в ответ. — Нет, давай еще так посидим. Корн скидывает челку с его лба и улыбается. — Да я не тороплюсь. Мне хорошо. — Мгм, — подставляясь под прикосновения, тянет Вай. И они сидят дальше. Студентов на поляне почти нет, за самым дальним столиком им везет выхватить немного тени от раскинувшегося дерева, но солнечные лучи все-таки настойчиво пробиваются сквозь листву, играют на бледной коже Вая мягкими пятнами, прогревают до самых костей. Не раздражает. Корна теперь вообще мало что раздражает, словно он долго, глупо скитался по миру, но теперь, наконец, обрел свой покой. И этот самый покой, прирученный и ласковый, теперь лежит головой у него на коленях, будто там ему и самое место. Лежит так красиво и изящно, как только он бы и сумел: закинув ноги на лавку и, устраивая лодыжку на согнутом колене другой ноги, медленно, в так ветерку, покачивает кроссовком из стороны в сторону, пока скрещенные руки покоятся на груди. Поза развязная, несобранная, но только Вай умудряется выглядеть при этом одуряюще грациозно. Так ослепительно, словно намеревается посоперничать с самим солнцем. Корн улыбается этим мыслям и тянется к банке с газировкой. — Тебе оставить? — Не, — едва слышно, сквозь дрему, бормочет Вай. — Мне не понравился этот вкус. По дороге домой купим еще. — Напомни только. Легкое покачивание головой служит ему ответом, и Корн наматывает прядку волос Вая на указательный палец, слушая дыхание под собой и отголоски чужих голосов по периметру. Когда Корну приходит сообщение в лайне, он вынужден выпутать руку из мягкого вороха волос, чтобы с усердием напечатать ответ своему новому подопечному — неуклюжему, но покладистому первокурснику, который теперь вертится за ним хвостиком и раздражает Вая слишком частыми сообщениями — иногда даже в выходные. Он не ревнует, Корн знает. За эти полтора года они вполне усвоили это правило: «ревновать — по-еблански», поэтому научились не ревновать. Это довольно просто, когда никто из них не дает повода. А они и не дают, потому что слишком заняты друг другом, чтобы отвлекаться на кого-то еще. Но Ваю парнишка все равно не слишком нравится. И, должно быть, учуяв сосредоточенность Корна, он заинтересованно приоткрывает глаза и рассматривает снизу вверх. — Кто там важный пишет? — спрашивает он, откидывая голову на коленях так, что вверх торчит теперь подбородок. А еще так красиво и сексуально обнажается линия горла, что Корн, бросив только один взгляд, совершенно пропускает мимо и вопрос, и сообщение на экране. Засматривается, все еще влюбленно засматривается, сколько бы времени ни прошло. Хотя он и знает это тело уже вдоль и поперек, хотя он уже целовал его сотни и сотни тысяч раз, помнит вкус его кожи лучше, чем собственное имя — и все равно засматривается. Никогда не перестанет, кажется. Если бы мог, то и сейчас Корн бы просто набросился на Вая, вгрызаясь зубами в кожу, где бьется артерия, и расстегивая пуговицы его идеально выглаженной рубашки. Вай, чуть опустив голову, замечает этот откровенно раздевающий взгляд, смотрит в ответ приторно-невинно, что только выдает его с головой — специально дразнится. Он ерзает затылком на бедрах Корна, словно пристраиваясь удобнее, но Корн знает, знает, что он делает, конечно. А затем Вай ненадолго прижимается щекой к его животу в уже откровенной издевке и закусывает губу, не разрывая зрительного контакта. Корн чувствует, как пересыхает в горле, неосознанно проводит языком по своим губам в искреннем сожалении, что этот язык — его собственный, а не Вая. — Тебя в ремонт отнести? — спрашивает совершенно буднично Вай, изгибая бровь, словно ничего только что не вытворял. — Ты что-то завис. — Ты говнюк, вообще-то, — прочищая горло, отвечает Корн. Вай смотрит самодовольно. — Так и кому ты там ответ строчишь с таким серьезным видом? Взгляд Корна проясняется, когда до него доходит вопрос, и он с особым усилием все же заставляет себя поднять взгляд на ноутбук. — Да Пит просит посмотреть его работу. Отправил наброски. Вай громко цокает языком и перестает покачивать закинутой на колено стопой. — Ты с ним слишком много возишься. — Ну я сам взялся быть его наставником, — Корн пожимает плечом, ничуть не оскорбленный, пальцы порхают над клавиатурой, набирая текст сообщения. — Это интересно, да и, в конце концов, мы теперь четверокурсники, важные персоны. Нужно помогать младшим. В плечо Корну приходится слабый толчок, почти поглаживание. — Ты четверокурсник всего полтора месяца, а как зазнался. — Тебе бы тоже не мешало, — отвечает Корн, и, перехватывая запястье Вая, прижимает тыльной стороной ладони к своим губам, продолжая печатать теперь только одной рукой. Вай руку не одергивает, позволяя целовать. Он, в целом, теперь и сам тактильный до ужаса, никогда не против проявлений чувств, даже если раньше упорно твердил, что от таких сюсюканий, особенно в общественных местах, его откровенно тошнит. Теперь уже никого не удивляет. Теперь уже Корн, взрастив в себе уверенность в этих отношений, знает наверняка, что его не оттолкнут. — Еще мне не хватало возиться с каким-то сопляком, — ворчит Вай, с трудом подавляя зевок. — У меня и так времени почти нет из-за работы. — Но ты ведь скоро уволишься, — с растекающимся наслаждением напоминает Корн, он даже не произносит эти слова, а буквально пропевает, словно самую прекрасную в его жизни песню. Должно быть, увольнению Вая не радуется так сильно даже сам Вай, как радуется Корн. Корн никогда не скрывал своих мыслей насчет этой работы в баре — смены допоздна, не самый приятный контингент, постоянное напряжение и нервотрепка. Это не раз заставляло Корна поволноваться, заставляло сторожить Вая в баре или хотя бы приходить по возможности под закрытие, чтобы провести до дома. Корн не скандалил никогда, давал Ваю возможность выбирать самому, зная как нельзя лучше его упрямство. Но теперь, когда они живут вместе, в подработке больше нет необходимости, и это заставляет Корна радоваться слишком сильно, чтобы это можно было скрывать, да и незачем. Вай и сам улыбается в ответ с некоторым облегчением. Высвобождает руку из слабого захвата и водит пальцами по линии челюсти Корна, с задумчивой пеленой прослеживая движения взглядом. — Да все равно не охота. Мне твоего желторотика Пита хватает. Вечно по пятам следует за тобой и требует твое внимание, которое, вообще-то, — Вай повышает немного голос в притворном возмущении и тыкает Корна в ребро, — все должно быть сосредоточено только на мне. Корн присвистывает, ощущая разливающуюся негу в груди. Вай все такой же эгоистичный, жадный собственник, и за это Корн его обожает. — Ну с твоими аппетитами тебе всегда будет мало, — он легонько, почти невесомо, щелкает в ответ Вая по носу, наблюдая, как тот очаровательно морщится: брови сходятся к переносице, а губы на секунду складываются в недовольную гримасу. Затем Корн с внутренней досадой снова отрывает взгляд от этого зрелища и возвращается к экрану ноутбука, стоящего на столе. Говорит тихо, но оглушающе искренне: — Поверь, никто не сможет посоперничать с тобой. Все мое внимание только на тебе. Всегда. Вай самодовольно хмыкает, но вместо ответной ласки щипает Корна за щеку. Прикосновение не грубое, а требовательное, призывающее наконец-то полностью забить на переписку с первокурсником и смотреть только на него. Чтобы все внимание действительно было только для Вая. Корн послушно отодвигает ноутбук немного в сторону, демонстрируя полную готовность отвлечься, и смотрит на Вая, запуская руку обратно в его темные волосы, такие приятные, знакомые каждым локоном, и он любовно перебирает их, почесывает Вая над ухом, у самого виска, словно котенка. Вай прикрывает глаза, все его тело, до этого слегка напряженное в игривом ожидании, обмякает, расслабляется под умелыми и знающими прикосновениями. Но затем, спустя несколько секунд блаженства, Вай приподнимает веки совсем немного, так что видны лишь узкие полоски темной радужки, блестящие и красивые, словно два обсидиана. — Иногда мне кажется, будто у нас появился сын, которого я совсем не хотел. Корн смеется, но вздергивает брови вверх в ненатуральном ужасе. — Вот так вот? — оскорбленно спрашивает он. — Оставишь меня отцом-одиночной? — Я не сказал, что брошу тебя, — мурлычет в ответ Вай, и его голос становится бархатистым, томным, но взгляд, исподлобья направленный на Корна, трескается знакомым ехидным огоньком. — Но могу бросить Пита. С моста, если надо. Но от тебя я не откажусь. — Да ладно, — отмахивается Корн, продолжая водить пальцами по его виску, задевая волосы. — Мальчишка-то забавный. Вы бы поладили, если бы ты дал ему шанс. — Еще чего, — фыркает Вай, но в его фырканье слышится уже не столько неприязнь, сколько привычное высокомерие. — У меня есть Рам, если вдруг захочется поиграть в старшего брата. Зачем мне тратить время на твоего недотепу? — Вот за такое отношение Пит тебя и боится до чертиков. Видит в коридоре, и шарахается, как от стихийного бедствия. Даже подойти ко мне не решается лишний раз, если видит нас вместе. — Правильно делает, — Вай остро улыбается, явно довольный произведенным впечатлением. — Значит, не в конец идиот. Есть еще инстинкт самосохранения. Корн смеется громче, легко и беззаботно, и смех его подхватывает сухой порыв ветра, шелестящий в складках одежды и волосах. Он склоняется ближе, насколько позволяет поза. Вая и просить не надо, он сам приподнимается навстречу, опираясь на локоть. Второй рукой приобнимает Корна за шею и в то же время использует, как дополнительную точку опоры, когда прикрывает глаза и находит губы Корна. Вай наклоняет голову в бок, чтобы поцелуй получился не смазанным, и Корн выдыхает ему в рот, придерживая заботливо под голову. Губы Вая под его губами теплые, чуть шершавые от ветра, и они сразу же отзываются на немое приглашение углубить поцелуй. Корн чувствует на языке Вая сладкий привкус персиковой газировки, которую они выпили на двоих, но даже эта приторность не может перебить вкус самого Вая. Это вкус, который Корн уже не сможет спутать ни с чем. Который он любит и перед которым рассыпается на части. Корн проводит кончиком языка по линии губ Вая, и Вай отвечает легким, едва уловимым прикусыванием — совсем не так яростно и больно, как он умеет, если злится или ему сносит крышу от нетерпеливого возбуждения. Движения их игривые, медленные, будто расплавленные на солнце, и Корн наслаждается каждой секундой рядом с ним, как в первый раз, отдавая всего себя и забирая в ответ — тоже все. Корн думает о том, что, наверное, никогда больше не сможет его отпустить. И не захочет. Выбившаяся из хвостика прядка раздражающе падает на лицо, заставляя Корна поморщиться и оторваться от губ. Он сдувает ее в безуспешной попытке избавиться от щекотливого прикосновения, но та снова опускается на щеку. — Думаю, пора постричься, — сообщает Корн перед тем, как поцеловать Вая снова. На этот раз Вай больно царапает кожу шеи и тянет на себя ниже, заставляя сложиться едва не пополам. — Но только попробуй отстричь хвостик, — шипит он Вай, поднимая веки. — Я тебе яйца откушу. Он дергает Корна за волосы и накрывает губы Корна своими, выбивая изо рта веселый смех. — Фу-фу-фу! — доносится визгливый голос откуда сбоку. — Ну вы еще потрахайтесь прямо тут, братец! Вай цыкает с особым чувством раздражения, которого удостаивался всегда только этот человек, но несколько секунд еще смотрит только на Корна, будто бы умоляя его прогнать надоедливого зрителя. — Это ты его вспомнил, сам виноват, — замечает Корн и целует Вая в уголок губ, прежде чем отстраниться и выпрямить ноющую спину. Это действительно можно было считать так — младший брат Вая с первого дня знакомства был шумным, вездесущим и совершенно не умеющим держать язык за зубами. Каким-то образом, стоит его только упомянуть в разговоре, он тут же маячил на горизонте или звонил, или писал. Просто волшебство какое-то. — Вы еще и продолжаете! — вопит он, тем не менее, даже собираясь уходить или хотя бы отворачиваться, явно веселится. — Ну жесть. Какие старики нынче тошнотворно-романтичные! Корн поднимает взгляд, подмечая на лице Рама смесь брезгливости и задорного злорадства. Корн отвечает ему беззастенчивой ухмылкой. — Ну что, Вай, покажем ему, насколько мы романтичные? Вай встает с колен с явным нежеланием, но тут же угрожающе смотрит на своего брата. — Лучше я покажу этому попугаю, как жрать землю, когда познакомлю его наглую морду с газоном. Он дергается в сторону мальчишки, но рука Корна тут же ловко обхватывает Вая за шею сзади, не в удушающем захвате, а ласковом объятии. Локоть Корна сгибается, предплечье накрывает ключицы, и Корн мягко опускает ладонь на противоположное плечо, поглаживая выпирающую косточку. — Ну ладно тебе, — миролюбиво говорит Корн и притягивает Вая к себе ближе, заставляя откинуться спиной на его тело. — Такой хороший вечер, дай ему жить. — Вы бы хоть детей постеснялись, — почти пищит Рам в театральном возмущении, но даже не прячет наглую улыбку — совсем как у Вая, только более открытую, не приправленную острыми, изящными шипами. Вай, уже давно переставший реагировать на провокации такого рода всерьез, быстро расслабляется в руках Корна, удерживаемый настойчивым и сковывающим захватом. Он послушно прижимается спиной к боку Корна, но бросает в сторону Рама тяжелый взгляд. — Это ты здесь ребенок? — переспрашивает он с неподдельным изумлением. — Я про тебя знаю и не такую хрень, так что тебе бы заткнуться. — Ну ладно я, — отмахивается Рам, — я видел ваши страстные объятия уже не один раз. Но вы бы хоть подумали о том, что находитесь на территории знаний. — Поступил десять минут назад, а уже поучаешь старших товарищей? — Десять минут назад это ты в туалете приспустил, а я с гордостью учусь в этих стенах уже сорок девятый день. Вот и подумай! Вай остро улыбается, глядя исподлобья, словно выслеживая добычу. — И как только с таким поганым ртом тебя до сих пор никто не поколошматил за это время? Рам прокручивается вокруг своей оси, что его сумка почти слетает с плеча, но он, не замечая этого, сияет неподдельной радостью, когда говорит: — Так ведь все знают, что вы — мои старшие братья, кто меня тронет? — Он самоуверенно вздергивает подбородок и смотрит вдаль. — Очень удачно было поступить именно сюда. С такой надежной крышей я могу делать что захочу, потому что вас все боятся. Или уважают. Думаю, что Пи`Корна уважают, а тебя просто боятся. Вай разминает кулаки, похрустев костяшками и с весельем в голосе заключает: — Ничего, если никто не хочет тебе врезать, я могу. Рам смеется. — Да ведь ты меня не тронешь. — Ты такой смелый, только потому что Корн здесь. И он тебя всегда защищает. Взгляд Рама тут же словно становится на несколько тонов теплее, и он, сбрасывая с себя образ капризного младшего брата, складывает ладони в жесте молитвы. — Это правда! — тянет певуче Рам, улыбаясь Корну с восхищением, которое никогда сам Корн не понимал, но принимал, как данность. — Пи`Корн — мой кумир! Мне очень повезло, что я знаком с таким человеком. И Как жаль, что ему приходится терпеть тебя, братец. Будь на месте Рама кто-нибудь другой, Корн бы уже зарядил, может, и не сильным, но ударом в живот за такие слова, дабы неповадно было. Но младший брат Вая теперь и его младший брат, поэтому он только бросает укоряющий взгляд на мальчишку и перехватывает Вая поудобнее, чтобы не перекрывать доступ к кислороду. — Поговори мне тут, — шипит на него Вай, но явно сегодня не настроен на семейные препирательства, поэтому дальше конфликт не распаляет. Корн знает, что они не со зла совершенно. Знает, что они любят друг друга на самом деле, да и очень сильно, но общаются именно так — по-странному, но забавно. Корн привыкает. Корн теперь тоже часть этой семейной динамики, только внезапно стал для этого дурашливого мальчишки кумиром, сам того не ведая, чем заслужил. — Диву даюсь, — обращается Рам с трепетом к Корну, — как тебе, Пи, удается так легко его на коротком поводке держать. Фантастика! Он указывает пальцем на руку Корна, что уверенно лежит поперек шеи Вая, обнимая и удерживая одновременно. — Недаром ты мой кумир. Корн прыскает со смеху от такого интересного сравнения, но для вида покачивает головой в напускной строгости. — Нонг, я ведь могу Вая отпустить, и вы пообщаетесь. Глаза Рама округляются в наигранном ужасе, когда он подходит на шаг к их столику и умоляющим тоном бормочет: — Ну нет, Пи, ты ведь так со мной не поступишь. — Он склоняет голову чуть виновато. — Ты же не думаешь, что это я тебя стариком назвал? Только брата. Вай флегматично фыркает, Корн, продолжая выводить пальцем узоры на его плече, делится снисходительно: — Я старше Вая на четыре месяца. — Но в душе брат — ворчливый старик! — Ладно, отпускаю, — Корн делает нарочито медленное движение руки, как если бы хотел убрать ее с шеи Вая, и это работает моментально. — Я пошел, Пи! Пока, братишка! Он провожает Рама веселым взглядом, даже не думая, на самом деле отпускать Вая, слишком тепло и уютно так сидеть вместе. Слишком хорошо. На самом деле, эти двое — взрывное сочетание. Они могли спорить до сорванного голоса, но еще на середине спора забыть, о чем шла речь. Могли драться и бросаться оскорблениями — исключительно ласковыми. Могли любой тихий вечер превратить в сплошной бардак, даже повода не надо. Только познакомившись с семьей Вая, Корн почти сразу понял, почему Ваю была так по душе их собственная с Корном динамика отношений — страстная, взрывная, наполненная вызовами и провокациями. Для Вая это было чем сродни семейного тепла. Но Корн, хотя и тоже упрямый не меньше, умеет принимать вызовы, умеет колоть и давать отпор, все же меру знает. Но что Вай, что его брат — оба без тормозов. Поэтому женщине, что их двоих смогла вырастить, Корн считает, при жизни должны поставить памятник. Он даже однажды сказал их матери об этом в лицо, слушая на фоне жаркие споры Вая и Рама уже даже непонятно по какому поводу. Их мать удивленно на Корна посмотрела, рассмеялась так звонко и заливисто, что уши заложило, а затем утащила Корна на кухню сплетничать, оставляя братьев препираться дальше уже без зрителей. Корн, вспоминая это, смеется беззаботно и прижимается губами к затылку Вая. Вай откидывает немного голову, подставляясь под поцелуй, но затем невозмутимо говорит: — Еще немного, и я начну думать, что мой брат на тебя запал. Корн цепляет его подбородок двумя пальцами, чтобы запрокинуть голову выше, и смотрит в лицо Вая с озадаченной улыбкой. — Ты ведь говорил, что он гетеро. — Все мы когда-то так про себя думали. Корн смеется еще громче, притягивает Вая ближе, практически повалив на себя, свободной рукой, опирается на край лавки позади себя, чтобы не потерять равновесие, и Вай всем телом напрягается, пытаясь сопротивляться, но только для вида, конечно. Он быстро сдается, позволяя себя тискать и целовать. — Да ладно, не забивай этим голову, — говорит Корн, раскачивая его из стороны в сторону в мерном, почти убаюкивающем ритме. — Рам просто дурачится. Пусть развлекается. — Дурачится? — переспрашивает Вай, но голос его предательски трещит по швам, обнажая плещущееся на дне веселье. Он чуть поворачивает голову, подставляя щеку под губы и скашивает взгляд на Корна. — А ты тоже в его возрасте так дурачился? Боготворил парня кого-то из твоих родственников? Корн прикусывает его мягко за шею, затем трется о место укуса носом, вдыхая запах кожи. — Да как бы я посмел? С первого курса все мое внимание только на тебе. Вай медленно, как будто преодолевая притяжение, ерзает в его объятиях, не вырывается, а просто разворачивается всем телом, чтобы лица оказались вплотную друг напротив друга. — Значит, меня боготворил? — Скорее, демонизировал. Корн ловит его восхищенный смешок губами и слизывает зачатки каких-то слов — очевидно, ругательных и вместе с тем милых — прямо с языка, такие сладкие, теплые, Корну будто в голову бьет алкоголь. — А про поводок он хорошо сказал. Тебе бы пошел ошейник, — шепчет задумчиво Корн, совсем не кстати представляя этот образ прямо сейчас. Вай медленно отстраняется и тут же разрезает пространство ухмылкой — развязной, бесстыдной, полной такого откровенного вызова, что у Корна перехватывает дыхание. — Могу купить, — голос Вая звучит притворно невинно, но в каждом слоге слышится провокационная игривость. Корн склоняется над ним, пока их лбы почти не соприкасаются, чувствуя, как по его спине пробегает знакомый, тягучий холодок азарта. — Подарю тебе сам, — обещает он, и его голос становится тише, интимнее. — Выберу самый красивый. А потом сниму с тебя зубами. Взгляд Вая вспыхивает тем самым, готовым на все, огнем, что словно поглощает все на своем пути и затмевает весь мир. Он тянется навстречу, касаясь губ Корна, и Корн приоткрывает рот, готовый сожрать его целиком прямо сейчас. Но над головой совсем не вовремя раздается четкое и неискренне-вежливое покашливание. — А мы точно должны были слышать это? Корн медленно, с чувством глубокого разочарования, отводит взгляд от Вая и наблюдает, как Пат и Пран подсаживаются к ним за стол напротив. Пран смотрит куда-то в сторону, делая вид, что изучает архитектуру соседнего корпуса, но по легкому подергиванию его щеки понятно, что он изо всех сил старается не рассмеяться. Пат же веселья не скрывает, сияет, как неоновая вывеска, лицо — сплошное воплощение восторга от услышанного. Издавая долгий, стонущий звук, полный обреченности, Корн опускает лицо на макушку Вая, как будто пытаясь спрятаться от реальности. — Что за проходной двор? — бормочет он в его волосы, нехотя поднимая веки, чтобы снова посмотреть на друзей. — Так это и есть проходной двор, — жизнерадостно подмечает Пат, разводя руками, будто экскурсовод, что представляет им весь университетский ландшафт. Дурашливый смех его подхватывает даже Вай, совсем не раздражаясь на такое бесцеремонное вторжение. Чувствуя, как его собственное раздражение тает под теплой волной этого смеха, Корн улыбается вместе со всеми и немного ослабляет объятие, позволяя Ваю снова перевернуться, чтобы сел, как прежде, спиной приваливаясь к его боку. Он закидывает одну ногу, согнутую в колене, на сидение и выглядит красивым и изящным в лучах заходящего солнца. — Вы чего тут шастаете до сих пор? — спрашивает беззлобно Корн, бросая взгляд на наручные часы. Пат устало растекается по всему столу, укладывая голову на локоть, но улыбается мечтательно, глядя в небо. — Да мы в музыкальном кабинете были. — Это вы уже готовитесь к фестивалю? — Да еще рано, — отвечает Пран, проверяя свои наушники, висящие на шнурке. — Так просто, распевались. — Кстати, — вдруг оживляется снова Пат, его глаза загораются знакомым блеском сплетника. — Слыхали, Чанг собирается делать предложение? Вай лишь фыркает — коротко, пренебрежительно, всем видом выражая, насколько он не впечатлен. Но решает с ироничной улыбкой добавить: — Да он уже вчера во всех красках описал свою идею. Завалился к нам после полуночи бухой и счастливый. Выгнали с трудом. — Так что шанса на провал у него нет, — подхватывает Корн, поглаживая Вая по плечу той рукой, что все еще закинута поперек шеи, точно ошейник, как подметил Рам. Свободной рукой он придвигает обратно свой ноутбук, чтобы успеть хотя бы просмотреть почту, потому что знает, что дома опять забудет об этом. Поверх экрана он замечает удивленное переглядывание друзей. В их взглядах — внезапное осознание, щелчок сложившейся картины. — Блин, точно! Вы что, реально окончательно съехались? — спрашивает Пат после небольшой паузы. Вай закидывает голову назад, так, что волосы его щекочут шею Корна, и смеется — звонко, открыто, от души. Озадаченное выражение лица Пата его явно радует. Смех дрожит в воздухе, и Корн чувствует эту мягкую вибрацию своим боком, чувствует, как он оседает на коже руки, что обнимает. Корн, наслаждаясь этим зрелищем, просто пожимает плечом. — Ну да, — подтверждает, как само собой разумеющееся. — Так удобнее. Конечно, прийти к этому решению не было так же легко. Этот шаг, огромный шаг, дался им только после долгого разговора, который начался с глупой бытовой перепалки. Прежде Корн иногда ночевал у Вая. Чаще — наоборот. Перед друг другом и перед друзьями они оба долго оправдывались сперва тем, что жилье Корна все-таки ближе к университету (буквально на пару километров, что довольно ничтожно в масштабах города и с учетом того, что у Вая есть транспорт), затем — удобством самой квартиры, ведь она куда просторнее, вдвоем в ней комфортно. И только месяц назад, когда оправдываться уже было глупо, когда вещей Вая в квартире Корна стало едва ли не больше, чем его собственных, а появляться в стенах своей студии Вай стал от силы три раза в неделю, они все-таки поговорили. И решили жить вместе — пытаясь, конечно, прикрыться практичной стороной вопроса, что платить тогда будет выгоднее. Потом оба признались, что дело совсем не в этом, а в том, чтобы просто больше не делить жизнь на «у тебя» и «у меня». Чтобы территория была официально общей. Хотя и доля практичности, конечно, тоже есть, хотя и не стоит на первом месте. Все-таки, теперь Ваю не нужна подработка в баре. Так что да, Вай окончательно переехал жить к нему недели полторы назад. Только сказать об этом они всем совершенно забыли. Возможно, Пат узнал от Чанга, который сам узнал только вчера. — Подумать только! — вскидывается Пат, выпячивая по-детски губу. — Пран, почему мы с тобой еще не съехались? Они уже успели, а мы что, хуже? — Ты и так живешь у меня, — замечает Пран, ничуть не удивившись на претензию. Вай окидывает Пата долгим снисходительным взглядом и тоже не удерживается: — Ваши квартиры буквально через дверь. — Вот именно, — соглашается Пран и вдруг улыбается загадочно. — И, если ты слишком меня достаешь, я хотя бы могу тебя выгнать ночевать к себе. Пат театрально хватается за сердце и начинает канючить. Слушая этот обмен любезностями, Корн тихо смеется, покачивая головой, пальцы продолжают механически листать письма в почтовом ящике, глаза бегают по строчкам. Но Вай явно не настроен позволять ему закончить с делами, потому что он склоняется к над клавиатурой ноутбука, почти загораживая половину экрана и смотрит на Корна с проказливым любопытством. — Корн, куда пойдешь, когда я тебя выгоню? — Куда пойду? — отрешенно переспрашивает Корн, первую секунду действительно обдумывая вопрос, но затем, осознав, косит на Вая укоризненный взгляд. — Это что ты удумал? Перебрался ко мне, чтобы меня же выгнать? Вай игриво ведет плечом. — Ну это будет зависеть от того, как ты себя ведешь. И тогда он просто наклоняется еще ближе прикусывает Корна за мочку уха — не сильно, но достаточно, чтобы тот вздрогнул и издал короткий, невольный звук удивления. После этого Вай ловко скидывает с себя руку и встает с лавки, разминая затекшую шею. — Пойдем домой, — предлагает он, оборачиваясь снова к столу, достает из нагрудного кармана Корна свою зажигалку и добавляет: — Только сначала покурим. Корн вздыхает, выталкивая из себя усталость всего длинного дня. И правда пора уже домой. И он знает, что этого перекура Вай ждал слишком долго. Держался. Он закрывает ноутбук и кивает. Пат, увидев, что они собираются, оживляется, постукивает костяшками пальцев по деревянной столешнице, привлекая внимание. — Завтра в бар идем, не забудьте, — напоминает он, уже полностью позабыв про минутную обиду на Прана, на лице вовсю горит предвкушение пятничного веселья. — Ага, — вяло отвечает Вай, похлопав его по плечу в попытке заземлить эту неуемную энергию. Корн подхватывает свои вещи, просит Вая донести пустую банку из-под газировки к ближайшей урне, тот без слов подхватывает. И они, распрощавшись с друзьями, уходят к складским помещениям за стадионом. В движениях Вая так и читается нетерпение, желание закурить, которое он подавлял весь день, позволив себе только одну сигарету с утра после первой лекции. Бросает. Пытается. Пока получается весьма плохо. Когда они доходят до укромного закоулка, где Вай курит абсолютно всегда во время занятий, Корн оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никого нет. Вай уже щелкает зажигалкой, прикуривая, и, наблюдая за ним, Корн чувствует, как на лице появляется хитрое выражение лица. — Ты ведь помнишь, — начинает он негромко, вкрадчиво, растягивая слова с особым удовольствием, — что за каждую сигарету ты должен мне минет? Это уже второй за сегодня. Вай даже не поворачивает головы, сладостно затягиваясь. Момент, слишком долгожданный для него. Вай полностью отдается сейчас никотину. Но затем, откинув голову к небу, он обнажает зубы в красивой озорной улыбке, медленно выдыхает. — Вот ты это придумал, — говорит он несколько хрипло от раздирающего горла табачного дыма. — Ты правда так пытаешься мне помочь бросить или, наоборот, мотивируешь? Корн смеется, опираясь плечом на стену и смотрит на Вая с неприкрытым обожанием. — Окей, если это мотивация, зачем все усложнять? Можешь просто каждый раз, когда захочется курить, брать мой член в рот, да и все. Взгляд Вая вспыхивает, словно подожженный фитиль. Не выпуская сигарету из рук, он делает короткий шаг навстречу, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Остатки дыма сизыми клубами просачиваются сквозь его губы. — Можешь тогда даже не застегивать ширинку, инженер, — шепчет Вай и хватает Корна за пряжку ремня, притягивая к себе совсем вплотную. Рука медленно опускается на пах, вжимается, и он спрашивает: — Хочешь, прямо здесь? Корн замирает, глядя на него, видит в его взгляде не шутку даже, а реальную готовность — ту самую, бесшабашную, на грани, которая сводила его с ума с самого начала их знакомства и продолжает до сих пор. Прямой вопрос повисает между ними острой провокацией. Пахнет опасностью и нарастающим возбуждением. Собственное тело, как и всегда, откликается на каждое прикосновение Вая, игнорировать лежащую руку на ширинке довольно тяжело, но Корн скептически хмыкает. — Тебе не хватает всего того компроматного архива, что Чанг уже на нас имеет? Вай отворачивается, чтобы затянуться, но остается в дурманящей близости от Корна. На выдохе кривит губы в презрительной усмешке. — Да подумаешь, там даже нет ничего горячего. Пару обнимашек и поцелуев, детский сад. — У него есть видео, где ты меня раздеваешь дома у Прана, когда мы отмечали его день рождения. Вай заинтересованно оборачивается. — Правда? Надо попросить скинуть. — Он подхватывает смех Корна, но затихает первым, добавляя уже с зачатком раздражения в голосе: — А вообще, ему бы уже зубы выбить давно пора. Вот что ты меня все останавливаешь? Корн вздыхает тяжело и терпеливо, выслушивая одно и то же уже в сотый раз. — Он ведь наш друг, — поясняет, как ребенку. Вай перемещает ладонь с ширинки на ремень, дергает и играется. — Он — твой друг. — Он уже давно и твой друг тоже. Хватит брыкаться, я знаю, что ты тоже так считаешь, — Корн склоняется, чтобы закусить губу Вая, слизывая вкус табака, осевший на них, и добавляет приглушенно: — И Пата, и Мо ты тоже считаешь своими друзьями. Уж мне можешь не врать. Вай хмыкает, но молча отстраняется, чтобы поднести сигарету ко рту. — Ладно, — соглашается спустя время с гордым видом. — Но Чангу все равно для профилактики не помешал бы фингал под глазом. Чего лезет все время со своей камерой? Корн ласково ведет пальцами вдоль локтя и склоняет голову набок с миролюбивой улыбкой. — Ничего, сейчас личную жизнь свою наладит, и у него будет куда меньше времени на это хрень. Вай недоверчиво покачивает головой, но действительно спорить больше не хочет. Затягивается в последний раз и тушит сигарету привычным движением по каменной кладке — вверх-вниз. Тонкая кисть руки танцует на фоне темного кирпича, и Корн с мечтательным видом уже представляет, как через несколько часов эти руки будут царапать Корну спину. — Так ты штаны снимать будешь? — спрашивает Вай буднично, но смотрит на Корна с хищным, острым вниманием. Корн давится смешком. — А ты хочешь вторую закурить? Вай ведет плечом, словно отмахиваясь, и одним рывком придавливает Корна спиной к стене, рука его, властная и уверенная, вжимает плечо в холодную опору. глаза Вая, прищуренные и темные, словно ночь, скользят по лицу Корна, потом опускаются ниже, к поясу его джинсов, и снова поднимаются вверх. — Теперь я хочу только тебя, — шепчет Вай, обжигая дыханием кожу и растягивая губы в тонкую линию лукавого подстрекательства. — Срочно. Ты знаешь, что мне не принципиально, где. Корн шумно сглатывает накопившуюся слюну, чувствуя, как рука Вая медленно оглаживает его бедро, время от времени совсем неслучайно задевая возбужденный орган. — Я в тебе не сомневаюсь, но в универе пока экспериментировать не хочется. Вай весело хихикает, потираясь носом о щеку, мурлычет доверительно: — Тогда поторопись. Корн послушно вынимает телефон из кармана и приобнимает одной рукой Вая за талию. — Уже заказываю такси. Ответом служит мягкий укус, выбивающий смех из самой грудины. Корн прижимается теснее и дышит запахом его волос, слушая на фоне переливы птиц. Чувствуя внутри безграничную любовь, что была построена словно бы из одного-единственного кирпича. Самая прекрасная и правильная вещь, что случалась в их жизни.