И я все еще здесь

When your fears are not fading

And there's parts of you breaking,

I'll hold the pieces all together with my hands.

Tommee Profitt, Sam Tinnesz

[......]

Два зазубренных осколка разбитого зеркала, наконец, находят путь друг к другу — после стольких безобразных столкновений, спустя столько пережитых катастроф. Как изголодавшиеся, ослабшие войны, проиграв или выиграв все свои битвы, все же находят путь домой. Больше не несущие в себе искаженное, уродливое отражение их вражды, больше не одинокие ошметки чего-то безобразного, они вдвоем складываются теперь в нечто цельное и даже красивое. Их острые края не обломались, не стали гладкими, удобными, не срослись и никогда, наверное, не смогут, потому что они — такие, какие есть, но теперь Корн понимает, что они просто так идеально… друг другу подходят. Теперь, когда Вай спит с ним в одной кровати, он понимает, что они бы ни за что не смогли сойтись, образовав такую чарующую, совершенно уникальную картину из своих осколков, если бы не все их опасные трещины, все их шрамы, оставленные жизнью и друг другом за все это время. Если бы не этот пройденный ранее путь, полный ошибок и жестокости, выведший их к чему-то совершенно иному. Они останутся такими же острыми, но уже сейчас учатся не царапать друг друга. Корн представлял их именно такими. Не стройной линией на чертеже, имеющей четкое начало и окончание. Не мягким взмахом кисти художника, наносящего мазок в нежной картине пастельными тонами. Нет, только не так. Если бы они были линией на чертеже — то дрожащей и кривой, нескончаемой, такой, что не впишется ни в один лист, ни в один план. Если бы они были мазком на холсте — то только рваным, с разбрызганными по краям каплям краски. Не идеальными для остальных. И вместе с тем абсолютно совершенными. Ведь Корн просыпается, и Вай спит с ним в одной кровати — в его постели. Корн явственно ощущает тепло его тела. И, кажется, это все, что ему нужно от этой жизни. За его спиной Вай тихо шевелится. Не пробуждаясь, он лишь глубже прижимается к Корну, нос утыкается Корну в позвоночник, а рука Вая на его животе сжимается чуть сильнее, как будто во сне проверяя, что он все еще здесь. А Корн здесь. Он теперь всегда хочет быть здесь — где угодно, если рядом с ним. И понимает, что никогда, даже в самых смелых фантазиях, он не представлял себе такого уровня покоя. Такой простой, естественной близости. С Ваем. И этим ранним утром Корн просто лежит на боку, мерно дышит. Слушает. И чувствует каждую точку соприкосновения — тяжесть руки, что лежит на его талии, тепло, исходящее от тела за его спиной, легкое, почти незаметное движение грудной клетки Вая в такт его дыханию. Память накатывает на Корна постепенно — вспышками страсти, шепота, смеха и ругательств. Следом жар кожи, прерывистое дыхание, вес тела, доверчиво откинутая на подушки голова, ногти, впивающиеся в его плечи, взгляды затуманенные из-под полуопущенных ресниц, пойманные губами стоны, собственное имя, вырывающееся с чужим выдохом. Идеальное чувство единения. И этот момент умиротворенного уединения сейчас контрастом проходится по нему на фоне всего, что было прежде, всего, что случилось прошлой ночью. И Корн просто чувствует себя непреодолимо счастливым. Нет никакого стыда. Нет чувства совершенной ошибки. Он не считает минуты, не знает, который час, не ощущает ни усталости, ни страха. Ему просто спокойно. И, пока теплое дыхание касается его лопатки, пока Вай прижимается лбом к его спине, доверчиво обнимая во сне — ему, кажется, не страшно вообще ничего. Луч солнца, что едва пробивается сквозь плотные шторы, теплой полосой перечеркивает комнату пополам и греет где-то в области ног. Корн закрывает глаза, больше не пытается уснуть, полностью выспавшись, просто лежит — минуту, другую, может, час. Слушает ровное дыхание за своей спиной, чувствует биение чужого сердца, которое, кажется, стучит в унисон его собственному. И улыбается в полумрак, оставшийся за сомкнутыми веками. Только когда за его спиной Вай что-то неразборчиво бормочет, он выходит из этой сладкой неги. С сожалением ощущает, как Вай, проснувшись, немного напрягается и ослабляет хватку на талии, и Корн уже готовится к тому, что тот отпрянет резко, почти брезгливо. Но затем — Вай снова прячет лицо в складках его футболки, утыкается носом между лопатками и прижимается сильнее, чем прежде. Делает глубокий вдох. Только после этого Вай его отпускает. Перекатывается на свою половину кровати, выдыхает так же медленно и спокойно — в этом звуке нет паники, и Корна это радует. Он хочет обернуться и посмотреть, но дает Ваю время прийти в себя после пробуждения. — Который час? — звучит чуть погодя его голос, полный дремы. Корн улыбается — конечно, Вай сразу понял, что он уже не спит. И, даже зная об этом, позволил Корну стать свидетелем его секундной утренней нежности, когда прижался напоследок к его телу. От этого доверительного жеста покалывают кончики пальцев, растекаясь удовлетворением. Корн хочет ответить, да только сам понятия не имеет, который час. Телефон Вая остался где-то в зале, поэтому Корн тянется к своему на тумбочке, щурясь от яркой вспышки на экране. — Без пятнадцати десять. Вай издает стон, полный такого неподдельного, почти детского отчаяния, что Корн не может сдержать смешка. Он все же не выдерживает и тут же переворачивается на спину, смотрит на него — мягкого, разнеженного, немного помятого после сна, но не менее изящного. — В воскресенье, — уточняет, и его улыбка становится шире. Вай приоткрывает на пару секунд один глаз, смотря на него с подозрением, проверяя, не обманывает ли он. И следом зарывается лицом плотнее в подушку, как будто пытаясь в нее сбежать от наступившего так скоро утра. Очевидно, Вай не любитель ранних пробуждений. Это кажется очень милым. Когда Корн чувствует, как нога Вая под одеялом нечаянно задевает его голень, он не отдергивает ее, так и оставляет лежать, касаясь. Они оба остаются так. Взгляд Корна скользит по растрепанным на наволочке волосам, по изгибам шеи и плеч, где со смущением и одновременно восторгом Корн замечает следы их вчерашней страсти — засос чуть ниже кадыка, несколько очень ярких укуса. Да. Это красиво. Все, что он сейчас видит перед собой — до мурашек красиво. Не идеальной, глянцевой красотой, которую носит на себе обычно Вай на людях. Эта красота более глубокая, настолько настоящая, что в нее почему-то и не верится. Корн думает, что мог бы смотреть на это вечно. И навсегда остаться в этом моменте. Он протягивает руку и осторожно, почти с благоговением, сдвигает со лба Вая прядь, завороженно ощущает мягкость волос под своими пальцами, будто бы никогда прежде не касался их. Так — никогда. Вай не открывает глаз, но его губы снова растягиваются в расслабленной, совсем еще сонной улыбке. — Перестань, — ворчит он беззлобно куда-то в подушку. — Не перестану, — так же тихо отвечает Корн, и его палец задерживается на виске, ощущая под кожей спокойный, ровный пульс. Вай чуть хмурится, улыбку не прячет. — Ты противно слащавый по утрам, — говорит, уже накрываясь одеялом с головой. — Да ну? — задумчиво тянет Корн, приподнимаясь на локте и продолжая любоваться силуэтом в ворохе одеяла. — Или теперь не только по утрам? Корн только тихонько смеется и качает головой, зная, что этого никто не увидит. — Сам еще не понял. И они лежат так еще несколько бесконечно долгих минут. Самых тихих и спокойных минут в их жизни. Вай размеренно дышит, не выглядывая из-под кокона, ничего больше не говорит, и Корну кажется, что он снова уснул, убаюканный утренним покоем. Сердце Корна по-прежнему бьется в непривычном, но приятном ритме — ритме тихой радости и обретенной целостности. Он решает дать Ваю еще доспать, поэтому все же осторожно встает с постели, чтобы пойти умыться и, возможно, приготовить что-то на завтрак. На самом пороге, уже потянувшись за дверной ручкой, он замечает, как Вай откидывает одеяло и перекатывается на спину, провожая его взглядом, в котором плещется только ленивое любопытство, как у спокойного прирученного зверька. Корн дурашливо улыбается ему перед тем, как выйти, и не может эту улыбку согнать со своего лица, даже глядя на себя в зеркало, даже когда окатывает лицо ледяной водой так сильно, что та плещется за воротник и на волосы, даже когда дергает себя за влажные пряди, пытаясь привести в чувства. Эта улыбка навязчивая, но совершенно правильная для сегодняшнего утра, поэтому он сдается, оставляя попытки борьбы, и просто улыбается своему отражению. Когда Корн возвращается из ванной с волосами, зачесанными назад, он невольно засматривается в сотый раз за утро — Вай, уже сходив за своим телефоном, сидит, прислонившись спиной в изголовью кровати, что-то печатает. В этом полумраке бледный свет от экрана и одинокие лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в плотных тканях, выхватывают острые скулы Вая, длинные ресницы и сосредоточенную складку между бровями. Потягиваясь, Корн проходит в комнату, решая раздвинуть, наконец, шторы — так редко это делает, что и забыл, как его спальня выглядит при дневном свете. На самом деле, ничего интересного. А вот Вай в его постели в солнечных лучах просто восхитителен. Свет льется на него, как прожектор на главного актера спектакля. Он окутывает его теплым медовым сиянием, заставляет темные волосы отливать шоколадом, а кожу — казаться белоснежно фарфоровой. Сам Вай морщится, отрываясь от телефона, и поднимает руку, чтобы прикрыть глаза от внезапной солнечной атаки. — Эй, какого хера делаешь? Корн не отвечает. Он просто смотрит. Смотрит, как солнечный свет обнимает Вая за плечи, как он играет в складках простыней рядом с его бедрами, как он делает его реальным, осязаемым и невероятно красивым здесь, в его пространстве, в его самой обычной спальне. — Освещаю ситуацию, — наконец, выдает Корн, и сам слышит ту самую глупую, счастливую ухмылку в своем голосе. Вай фыркает, опуская руку. Глаза его, привыкшие к свету, теперь смотрят на Корна в ответ с язвительным прищуром. — По-моему, ситуация и так была достаточно освещена, спасибо, — парирует он, взгляд скользит по Корну с ног до головы, задерживаясь на мокрых, все еще не собранных в хвост, волосах. Вай сглатывает. — Ты мокрый. — Я умывался, гений. — Выглядишь, как собака, которую только что искупали. — Уж лучше некоторых. Вай показывает ему средний палец и откидывает телефон в простыни. С тихим шипением перекатывается на самый край кровати и встает, идет к двери — шаги его чуть неуверенные, скомканные, будто бы ему слегка больно переставлять ноги и идти прямо. Корн почти сразу понимает, в чем причина — и его пронзает легкий укол вины, подкидывая снова кадры их первого раза. Боги, у них был секс — совсем дикий, на грани между грубостью и нежностью. Самый лучший секс в жизни Корна. И Корн очень надеется, что не последний с этим человеком. Вай никак не комментирует свое состояние, только останавливается на секунду, оборачивается, но на Корна не смотрит. — Кофе сделай хоть, бестолочь, — ворчит напоследок, и дверь в ванную за ним закрывается. Корн еще некоторое время стоит у окна, действительно, как бестолочь, чувствуя, как солнце нагревает спину, а сердце — нечто другое, но такое же мощное и необъятное. И только собрав по крупицам себя во взрослого человека, он все-таки идет варить требуемый кофе. Ставит турку на плиту, ждет рядом, поглядывая по сторонам в совершенно сбитых чувствах — вот он, в своей квартире, у своей плиты, варит свой кофе, но делает это для Вая после вместе проведенной ночи. Даже глупо, что Корн продолжает уже второй день удивляться со всего подряд, но ему действительно так странно, временами думается о том, что это просто затяжной сон, который скоро прервет звон будильника. Но будильник не звонит. А Вай все еще здесь. Я не жалею. Из пелены задумчивости выводит щелчок открывающейся двери за спиной — Вай, переодевшись уже в свою чистую и чуть мятую одежду, выглядит куда бодрее и собраннее. Даже можно сказать, что теперь он снова похож на прежнего себя — обворожительный и опасный второкурсник архитектурного факультета, умеющий послать нахуй или влюбить в себя одним лишь взглядом. Только, кажется, несмотря на накинутую броню, Вай не стремится сейчас закрываться от Корна полностью, он все еще расслаблен, излучает мягкую энергетику и осматривается по сторонам с ленивым любопытством. По пути к барному стулу поправляет лацканы на рубашке и разглядывает плиту за спиной Корна. — Справился? — спрашивает он снисходительно. — Почти. На его фоне сам себе Корн кажется до безобразия нелепо, и, чтобы хоть немного привести себя в порядок, стягивает резинку с запястья, собирает волосы в небрежный пучок. И, черт, Корн снова видит это — как Вай засматривается на его руки, что скользят по волосам, взгляд Вая, внимательный и темнеющий, прослеживает движения пальцев, пока они оба даже забывают сделать следующий вдох. Корн вспоминает так некстати, как вчера ночью эту же резинку Вай стягивал с его волос перед тем, как поцеловать. Жаркая волна прокатывается по его шее. Корну стоит огромных усилий держать себя в руках и не наброситься на него прямо сейчас. Еще больше усилий — чтобы вспомнить, что он, собственно, обещал сделать. К счастью, успевает убрать с плиты кофе сразу, как только начинает подниматься пенка. Сосредоточенно переливает в кружку. — Сделал покрепче, — говорит он и, избегая взгляда в глаза, ставит кофе перед Ваем. Вай удовлетворенно хмыкает, отпивает с видом деловитого дегустатора. Судя по смягчившемуся лицу, Корн угодил, хотя Вай не произносит этого вслух. И даже так Корну приятно. Он медленно пьет из своей кружки, прислонившись копчиком к кухонной тумбе, и они просто делят утренние минуты на двоих в таком уютном аромате дома и неги. — Есть планы на сегодня? — не удерживается все-таки спустя время Корн. Вай поднимает взгляд от телефона. — Пока только на твой кофе, — губы его растягиваются в той самой, очаровательной улыбке, что сводила Корна с ума все эти месяцы. Только, что бывает крайне редко — улыбка искренняя. Оттого бьет Корна еще сильнее. — Но вообще, у меня к двум смена, — отвечает уже серьезнее Вай, по его лицу видно, как он сам не хочет на работу. — Еще надо успеть домой заскочить. — Давай утюг тебе дам? Вай слегка морщится, отпивая. — Мне только до дома добраться, там в любом случае переоденусь. — Когда у тебя следующий выходной? — интересуется следом Корн, уже подсчитывая в голове свое собственное, более свободное, расписание. Вай ненадолго задумывается, взгляд скользит по столешнице. — Завтра и в среду. Хочешь позвать меня на свидание? Корн растеряно улыбается, несколько смущенный прямотой вопроса, рассматривает со всем вниманием темный осадок на стенках кружки в руках. — А ты не против? Вай на этот безобразно невинный вопрос шумно выдыхает и, когда Корн поднимает голову, видит, как тот с чувством закатывает глаза. — Блядь, Корн, — Вай ухмыляется, растягивая слова и подпирая щеку ладошкой. — Мы встречаемся. И вчера ты выебал меня несколько раз, так что давай не будем теперь включать режим скромности? — И, еще больше веселясь от реакции Корна, заявляет со смешком: — Конечно, ты должен мне свидание. Корн запоздало подхватывает этот смех, но глушит его глотком кофе. Никакого напряжения. Никаких сожалений — кажется, все-таки не только у него. И да, боже, они встречаются. — Пат настаивает, что я должен купить тебе цветы, — делится он немного погодя, и голос теперь становится привычно дерзким и дурашливым. Вай несколько секунд смотрит на Корна с подозрительным прищуром. — Пусть себе в жопу их засунет, — брезгливо отрезает затем, передергивая плечами. Корн смотрит на него, не скрывая обожания во взгляде. — Я примерно так ему и сказал. — Не разочаровываешь. И, допив кофе, он встает из-за стола. Намеренно игнорирует протянутую ладонь Корна в попытке забрать кружку — лишняя забота все еще Ваю не нужна. Он понимает. Опускает руку, позволяя Ваю вымыть свою кружку самому, с той же точностью, с какой он делает все — будто то чертеж или мытье посуды. Следом Вай заглядывает по-хозяйски в холодильник. — Собираешься готовить? — спрашивает удивленно Корн, плохо скрывая восхищение в голосе. — Кто-то же должен спасти этот завтрак от твоих кулинарных экспериментов. Корн фыркает, прислоняясь снова к кухонной стойке. И не может сдержать улыбки. — Эй, а чем тебе мой бульон не понравился? — Он был на удивление съедобным, — признает Вай, и в глазах вспыхивает огонек, когда он смотрит через плечо. — Что, впрочем, только доказывает, что даже слепая курица иногда находит зерно. Не обольщайся. И Корн не хочет обольщаться. Не хочет спорить. Он снова смеется, сам не зная, с чего именно, но безропотно отходит от плиты в полной готовности предоставить Ваю простор и свободу на своей территории. Пока Вай готовит, Корн пристраивается на барном стуле, умиротворенно наблюдая за плавными движениями, иногда подсказывает, где и что лежит. Они перебрасываются редкими фразами, Корн листает новостную ленту в твиттере и зачитывает самые интересные посты вслух, получая взамен ехидные комментарии или многозначительное мычание. И все кажется просто до одурения приятным. После завтрака Вай позволяет Корну самому вымыть посуду, и когда он выключает воду, за его спиной говорит: — Ладно, мне пора. Корн знает, что это должно было произойти, готовился все утро, выстраивал в голове сценарий, как сохранить лицо. Но все равно чувствует легкий, холодный укол разочарования, пронзающий теплое послевкусие завтрака и ночи. Он старается принять самый невозмутимый вид из всех возможных — нейтральное выражение, расслабленные плечи. Просто кивает. — Ага, — говорит он, и голос звучит почти нормально. Почти. Это ведь ничего не значит. Вай не бросает его навсегда, он просто уходит к себе. Это нормально. Просто Корн так привык к его присутствию за последнее время, что совсем не хочет отпускать, пусть это иррационально и чертовски эгоистично. Они идут к двери. Вай подхватывает свою сумку, на ходу убирает телефон в карман джинсов, у порога склоняется, чтобы завязать шнурки. Корн замирает, прислонившись к косяку, и бездумно наблюдает, впитывает этот образ до последних деталей, как будто от этого зависит что-то важное: сконцентрированную складку между бровями, быстрые и точные движения длинных пальцев, завязывающих тугой узел, изгиб шеи с темнеющими следами, оставленными им самим вчера совершенно бесконтрольно. Должно быть, Вай замечает этот взгляд, потому что, выпрямляясь, скользит по собственному отражению в зеркале с придирчивой оценкой, поправляет манжеты на рубашке. Затем поворачивается к Корну с кривой усмешкой. — Тебе бы зубы за это повыбивать. Вай проводит кончиками пальцев по темно-багровому засосу на шее, совсем не скрытому воротником. Демонстративно, почти бросая вызов. И в этом жесте — целое признание: никому другому я бы не позволил это сделать с собой. — Ты как собака грызешься, — добавляет он. Пытается нахмуриться, изобразить легкое раздражение, но это получается, на удивление, неестественно, почти комично. Эта неудавшаяся маска обнажает больше, чем скрывает. И Корн смеется снова, уже громче, чувствуя, как остаточное напряжение тает, превращаясь в нечто теплое и обволакивающее. Рука непроизвольно тянется к собственному плечу, где под футболкой все еще чуть побаливает не менее яростный укус. Чувствуя, как спину все еще обжигают воспоминания впивающихся ногтей, хочет ответить Ваю тем же, бросить что-то столь же язвительное и полное скрытого смысла, но слова застревают в горле. И он просто смотрит на Вая, что стоит у его порога, весь испещренный отметинами их общей ночи, на Вая, пытающегося до последнего изображать полное равнодушие, и самого Корна переполняет одно простое желание — шагнуть вперед, сгрести его в объятия и не позволить уходить. Никогда. Но Корн понимает, что сейчас не место и не время. Он все еще не дурак. Вместо этого он подходит без спешки, склоняется, чтобы утянуть в медленный и ласковый поцелуй. Вай отвечает без размышлений, приоткрывая губы и проскальзывая языком глубже. — И я бы сделал это снова, — выдыхает Корн ему в рот. — Всего тебя бы сожрал. И, чувствуя, как с каждой секундой все тяжелее его отпускать, отстраняется первым, смотрит на Вая со смесью веселья и нежности. Вай фыркает и закатывает глаза с преувеличенным, театральным презрением, откидывая голову назад. Но Корн видит — он не может сдержать улыбки. Она пробивается сквозь маску высокомерия, озаряя лицо изнутри, делая его еще красивее, но при этом мягче. — Только в следующий раз не так заметно, — сдержано отвечает Вай с видом человека, который смирился с неизбежным, но все еще пытается сохранить последние крупицы достоинства. — Не в свитере же мне ходить все лето. И, подхватывая свою сумку, Вай щелкает замком и выскальзывает за дверь раньше, чем Корн успевает пошутить или двинуться к нему в новом приступе тактильности. Дверь за ним тихо закрывается, а Корн, дурак, смотрит в пустоту и улыбается совсем пьяно и широко. Чувствует себя влюбленным и воздушным этим утром. И хочет продолжать ощущать это до конца своих дней. Как в бреду, он подходит к не заправленной кровати, где разворошенным гнездом в ногах валяется одеяло, и, вместо того чтобы привести постель в порядок, падает в нее и прижимается лицом к подушке, на которой спал Вай. Делает глубокий вдох. Еще один. И еще.

[......]

Весь день Корн тратит на учебу, прерываясь только на короткие сообщения, звонок матери и обед. Выходной тянется ленивым потоком безделья, и Корн с опустевшей головой почти не может сосредоточиться на чем-то конкретном, на чем-то, кроме Вая и мыслей о нем. Правда, старается. Ближе к вечеру в его дверь стучат. Корн было несмело понадеялся, что смена Вая закончилась раньше, и он решил сделать сюрприз, но, когда Корн открывает дверь, видит на пороге совсем не его. Чанг и Мо, снова без предупреждения, конечно, вваливаются к нему, как ураган, с грохотом роняя рюкзаки и сразу занимают свои облюбованные места на диване. Корн в этот раз их не прогоняет, даже не хочет, только машет на них рукой, идет искать, чего дать пожевать этим тюленям и обещает угостить пивом в следующий раз. — Ну и где это твой любимый? — Ох, Мо, посмотри, это что у него на плече! Следы от зубов! — Либо тебя заперли в одной клетке с голодным барсом, либо у тебя была очень интересная ночь с одним конкретным архитектором! — А че морды друг другу даже побили? Как-то скучно! — Надеюсь, на этом диване все еще можно сидеть? Корн только и успевает отшучиваться, огрызаться, смущаться и запивать все свои необузданные эмоции сладкой газировкой. Кидает несколько раз в них диванной подушкой, чтобы неповадно было, но, в целом, никакого дискомфорта не чувствует, пока они болтают под какое-то шоу, скачут туда-сюда и грызут чипсы. Эти подколы, Корн знает — они не злые, это что-то свое, родное. Это часть его мира, и тот факт, что Вай теперь вплетен в эти шутки, кажется тоже чем-то правильным и нужным. Теперь, когда они такие, какими стали друг для друга. Чанг все-таки делится подробностями своего свидания, Корну даже спрашивать не нужно, чтобы понять, что все прошло отлично, иначе бы такой довольной рожи у него сегодня не было. Но, конечно, он слушает с живым интересом, комментирует, узнает не без радости, что сегодня они с его загадочной красавицей идут в кино. Долго обсуждают эту тему, и Корн теряется в разговорах, расслабленный и беззаботный. — А это твои теперь? — любопытствует вдруг Мо, кивая в сторону окна. Корн прослеживает взгляд, находит на краю подоконника пачку сигарет и черную зажигалку, с досадой думает, что надо бы Ваю обязательно вернуть. — Я не курю, дубина. Это Вай забыл, — отвечает он, игнорируя снова расплывающиеся в ехидных усмешках лица друзей. Парни дружно улюлюкают, заваливаясь друг на друга. — Уже вещи свои у тебя оставляет, как мило. И в них снова прилетает подушкой под сдавленное: — Да завалитесь. Через некоторое время Пат пишет в их общий на четверых чат, что нужно сходить в бар и проветриться перед следующей трудовой неделей. Чанг, уже надумавший уходить, сливается под предлогом своего свидания, следом Мо решает, что с него на сегодня хватит прогулок, отвечает, что будет до утра рубиться в компьютерную игру с какими-то школьными приятелями. Корн особо ничем не озадачен, поэтому спрашивает, куда и когда приходить, а Пат, как всегда, теряя буквы и все знаки препинания по пути, удивляет новостью, что сегодня решено идти в бар, где работает Вай, потому что там самое вкусное пиво, а настроение, видимо, у всех как раз на пиво. Следом от Пата прилетает стикер с танцующей собакой, на нее Корн ничего не отвечает, но, выпроводив друзей, все же идет собираться. На всякий случай, не зная до конца, как правильно было бы спросить, он пишет еще и Ваю: «пат всех зовет к тебе в бар, ты не будешь против если я приду?» Ответ от него приходит спустя минут двадцать, когда Корн уже выходит из душа: «Это не мой бар, боже… Ты можешь приходить сюда, когда захочешь, я не решаю» Слова кажутся колкими, насквозь пропитанными раздражением. Конечно, Корн списывает это на рабочую суету, которая часто заставляет Вая становится более резким после общения с посетителями, но все равно начинает нервничать. Неуверенно он набирает ответ: «но я спрашиваю именно твое мнение если тебе будет неловко или еще как-то, я просто могу не приходить» Корн откладывает телефон на диван, сидит, поджав ногу под себя, и просто смотрит в стену. Вся невесомость утра на фоне такой отстраненной переписки кажется еще более волшебной и вместе с тем — нереальной. Корн знает, что Вай, в целом, не любит лишние нежности, и чаще всего переписки у них сухие и по делу, а потому постепенно привыкает. Но все еще иногда чувствует досаду от того, что не может посмотреть на Вая в момент, когда он отправляет ему новое сообщение, потому что за его ответами, за этими сухими буквами, почти никогда невозможно понять что-то наверняка. Уже когда Корн даже перестает ждать ответа, полностью погрузившись в эти мысли, телефон вибрирует, он берет его и открывает их чат. «Ты какой-то слишком обходительный для инженера, даже пугает Прекращай со мной нянчиться, иначе я тебе врежу Мне не будет неловко. Можешь приходить» Значок «печатает» плавает под последним сообщением еще несколько секунд, и прилетает вдогонку от Вая: «Приходи» Одно это слова кажется ценнее всего, что он писал до. Не просьба, но от Вая звучит, как самое настоящее приглашение. Корн глупо улыбается, заваливаясь на бок с мокрой головой и собирается написать что-то язвительно-дерзкое, но Вай следом добавляет: «И захвати мои сигареты» Тепло внутри разливается, как тягучая карамель.

[......]

Они галдят за дальним столиком уже больше часа, несколько раз заказывают пиво по новой, и Корн с сожалением подмечает, что сегодня официантов двое. К их столику подходит какая-то молоденькая девушка, пока Вай все крутится у барной стойки, болтая с владельцем заведения, что сегодня замещает бармена. Лишь изредка Вай подходит принять заказы у самых ближайших столов, но к ним так ни разу не подходит. Поздоровался только со всеми издалека в начале вечера, а дальше погрузился в рабочую суету. Но даже так, Вай улыбнулся ему, когда Корн только пришел и отыскал его взглядом. Не отвлекаясь от работы, не говоря ни слова, но он склонил немного голову на бок, как любит делать со всем своим изяществом, выбивающим почву из-под ног, и ответил на кивок Корна слабой улыбкой. Поэтому Корну сейчас хорошо и спокойно, он выпивает с друзьями, рассматривает фотографии Па, которые та подсовывает ему, даже не спрашивая, пока Ин на фоне продолжает делиться впечатлениями от прошедшего мюзикла. Атмосфера в баре теплая и шумная, посетителей не очень много, из колонок играет какой-то расслабляющий плейлист легкой тайской поп-музыки. За соседним столиком, кажется, отмечают чей-то день рождения. Когда друзья чокаются в четвертый раз и дружно закусывают, Па все же убирает свой фотоаппарат, оглядывает всех сидящих за столом и хитро щурится. — Кстати, вы чуете? — спрашивает она и показательно принюхивается, будто в воздухе витает не запах пива и жареных закусок, а что-то совсем неестественное. Пат, с грохотом отставляя свой стакан, оскорбленно вскидывается. — Па, хватит все время говорить, что я воняю! Это неправда! Общий смех становится еще громче. Корн подхватывает его, глядя на обиженные щенячьи глаза лучшего друга, который пытается с комичным достоинством отодвинуться от сестры. Но Па хватает его за локоть, отмахиваясь: — Да не ты! — И затем ее лукавый, острый взгляд, словно объектив камеры, наводится на Корна. — Корн. Смех застревает у него в горле, превращаясь в нелепый, сдавленный звук. Выпячивая глаза, он на секунду задумывается, что, возможно, на нем остался флер табака, но тут же обрубает это предположение, вспоминая, что сегодня Вай при нем не курил. — Чего это? — озадаченно выдает он. Па улыбается еще шире. — Как это «чего»? — переспрашивает громко она, а затем, переглянувшись с Ин, торжественно объявляет: — Да от тебя же за версту несет счастьем! — И правда! — тут же подхватывает Пат, тут же забывая про свою мнимую обиду. Он облокачивается на стол локтями, отодвигая посуду, подмигивает Корну. — Колись, чувак. Вы с Ваем ведь всю субботу вместе провели? — Ого, правда? — вмешивается тут же Ин, ее взгляд перебегает с Корна на Пата и обратно. Пран с улыбкой вздыхает, пытаясь угомонить своего парня, но тот не хочет молчать. — Да, ты представляешь! — с притворным упреком вступает Пат. — Оба пропали, даже не отвечали на сообщения. Мы уже переживать начали! А эти двое, — он делает многозначительный жест, указывая пальцем то на Корна, то куда-то в сторону барной стойки, где должен быть Вай, — просто слишком были увлечены друг другом. — Хорош трепаться, Пат, — громко фыркает Корн, отводя взгляд и делая вид, что его невероятно заинтересовала этикетка на бутылке. Он пытается сохранить маску безразличия, но предательская улыбка сама тянет уголки его губ. — Да я же рад за вас! — Пат прикладывает ладонь к груди с видом неподдельной искренности, которая тут же сменяется ехидной ухмылкой. Он приглушает голос, наклоняясь еще ближе через стол, и прокашливается с фальшивой застенчивостью. — Ну так что вы… Корн знает, что тот хочет спросить, но, ему даже не нужно затыкать — Пат смолкает сам. И смотрит куда-то поверх головы Корна. — О, Вай, у тебя перерыв? — обрадованно спрашивает Пран, откладывая телефон. — Да, людей сегодня, на удивление, немного, — отвечает Вай и, скидывая свой фартук, вешает его на спинку свободного стула — слева от Корна. Садится с привычной грацией, в которой, так или иначе, прослеживается легкая усталость. — О, решил снизойти до простых смертных! — громко ерничает Пат. Он тут же с улыбкой подвигает Ваю свою тарелку с чипсами, словно подношение злому божеству. Вай лишь скептически выгибает бровь, но предложенную закуску все же берет, Корн воспринимает этот сдержанный жест, как первый шаг к принятию Пата — а ведь еще пару дней назад Вай ожесточенно убеждал его, что не сядет больше с ним за один стол. Должно быть, принял решение пересмотреть свои принципы, и это не может не порадовать. Вай уже откидывается на стуле, медленно пережевывая, и тут же в приглушенном освещении Пат вылавливает то, что разжигает его восторг просто до необъятных размеров. Он давится сделанным глотком и под беспокойные причитания Прана откашливается, не переставая хохотать и хрюкать. Корн догадывается, что именно так его повеселило, это же замечает и Ин, что, подперев голову ладошкой, разглядывает Вая с загорающимся любопытством. — О, а это у тебя?.. — мягко спрашивает она, касаясь непроизвольно другой рукой своей шеи, прикрытой длинными волосами. Па, прослеживая взгляд, выразительно вскидывает брови и прячет улыбку за стаканом, а Корн уже хочет провалиться сквозь землю, но в то же время ему очень интересно, как будет реагировать Вай. Свежий засос отчетливо выделяется на фоне бледной кожи Вая и в свете ламп кажется почти черным — сложно не заметить на неприкрытой ничем шее. Вай медленно поворачивает голову, осматривая друзей скучающим взглядом, и останавливается на Корне. В его глазах мгновенно вспыхивает искра — не злость, а та самая, хищная, лисья усмешка. — Собака покусала, — отвечает он, и его голос звучит абсолютно ровно, без единой нотки смущения. Теперь даже Па давится своим пивом, сгибаясь под столом от смеха и наваливаясь на брата, пока он пытается прийти в себя. Все удивленно переглядываются, довольно многозначительно бросают взгляды и на Корна, а сам Корн ловит себя на том, что хохочет, глядя на улыбку Вая. — Мало тебя еще покусали, — откидываясь на своем стуле, чтобы повторить его развязную манеру, вставляет Корн с той же наглостью, с которой говорил с ним сегодня утром, провожая у двери. Вай самодовольно улыбается. — Успеется еще. Па издает пронзительный визг и тут же хватается за фотоаппарат, но Вай останавливает ее плавным движением руки. — Боже, пожалуйста, можно вас сфотографировать? Пожалуйста! — не выдерживает Па, буквально подпрыгивая со своего стула и нависая над ними двумя. Вай фыркает, переводя взгляд на нее и уже мягче отвечает: — Может, в следующий раз. Па разочарованно сдувается, поджимая голову, но говорит: — Я запомнила, Вай. — Давайте тогда выпьем за, — внедряется Пран, почесывая неловко нос, немного медлит, — этот ваш странный флирт или что там у вас. По столу проходится очередная волна громкого хохота, Корн счастливо чокается со стаканом воды в руке Вая и в два глотка допивает пиво. И, пока Ин отлучается сделать еще один заказ, решив не тревожить Вая на перерыве, Пран неожиданно говорит: — А давайте вместе сгоняем этим летом в Паттайю? — О? — Па поворачивается к нему, и на ее лице расцветает заинтересованность. — Да, — поддерживает Пат с разгорающимся азартом, — мы с Праном очень хотим съездить вместе, но подумали, что компанией будет даже круче! — Раз уж вы, — Пран выразительно смотрит на Корна и Вая, — теперь в порядке, мы могли бы вшестером провести каникулы на берегу моря, что скажете? Сердце Корна на мгновение замирает в предвкушающем волнении. Вай медленно откидывается на спинку стула, его взгляд, темный и не читаемый, находит Корна. И в этот момент весь шум бара — гул голосов, музыка, звон бокалов — будто стихает, превращаясь в отдаленный фон. Они смотрят друг на друга, разделенные пустотой между их стульями, но в этой пустоте больше нет места вражде и ударам. Корн понимает: их изменил не секс и даже не проведенная ночь в одной постели. Их изменил весь вчерашний день, наполненный откровенными разговорами, уязвимостью, страхами, слабостью и взаимным чувством; их медленно изменил весь этот долгий скалистый путь, который они прошли вдвоем для того, чтобы сидеть за этим столом именно в таких ролях. Они не собирались друг друга менять, но так или иначе уже начали это делать. И Корн совершенно не хотел останавливаться. Вай проводит пальцем по запотевшему стакану Корна, оставляя мокрый след. Его голос, когда он, наконец, отвечает, звучит задумчиво, но уверенно: — Только если не во второй половине июня, у нас с Корном планы. — Да? — переспрашивает Пат, и его лицо расплывается в ухмылке. — Да? — как эхо, бестолково повторяет сам Корн, мозг которого отказывается обрабатывать информацию. У них планы? У них совместные планы? Или что вообще Вай имеет в виду? А Вай просто толкает его слабо в плечо. Это нежный, почти невесомый толчок, без капли раздражения, просто способ привлечь внимание, вернуть его к реальности. — Мы поедем ко мне домой, — объявляет Вай, как само собой разумеющееся. — Я же говорил. В этот самый момент Ин возвращается и, заставая кульминацию разговора, с разбегу падает на свой стул в объятия Па. — Вау, у вас все так быстро! — восклицает она. — Какие же вы… Она намеренно не договаривает, оставляя фразу висеть в воздухе, но по ее лицу ясно, что она имеет в виду что-то между «серьезные» и «отвратительно милые». Все вокруг стола взрываются смехом — беззлобным, теплым, полным искреннего согласия. Корн, все еще находясь в легком ступоре, только удивленно хлопает глазами, переваривая услышанное. Поездка к Ваю домой. В июне. Это уже не абстрактное «когда-нибудь летом», это конкретный план, озвученный вслух перед всеми. — А, да, — отзывается Корн, с растерянностью встречая взгляд Вая. — Просто ты не говорил, что именно в июне. Вай держит взгляд, и в его глазах вспыхивает та самая, редкая, настоящая улыбка, которая достигает самых уголков и согревает душу. Но он лишь откидывает челку со лба плавным жестом и отвечает: — Теперь говорю. И в этих двух словах — целое обещание. Обещание будущего, которое они будут строить вместе, шаг за шагом: от жаркой вражды, до признания, от первого поцелуя к совместной ночи, от общего завтрака в его квартире до знакомства с семьей. И прямо сейчас Корн, глядя на него, чувствуя, как горят уши, а собственные губы уже болят от улыбки, готов вынуть свое сердце и положить его к ногам этого самого прекрасного в его жизни человека. Затем понимает: оно и так уже давно было у его ног, билось в такт его шагам, просилось в его ладони. И Вай, наконец, берет его. Вай не отталкивает. Вай принимает его сердце и каждым движением, взглядом и словом обещает — будет беречь. За столом на секунду воцаряется тишина, наполненная странным трепетом перед такой откровенностью. Но Пран, возвращая всех в реальность, тихо прокашливается и встревает с деловитым замечанием: — Ну с датами разберемся, это ладно, главное, чтобы все были согласны. — На что? — уточняет оторопело Ин. — Мы согласны! — радостно кричит Па и, перехватывая запястье девушки, провозглашает: — Поехали этим летом в Паттайю! Даже не вопрос по большей части, а твердое, жгучее убеждение, от которого нельзя отказаться. И Ин, конечно, отказаться не может. Когда же им приносят новую порцию пива, и все с грохотом чокаются за планы на лето, Вай встает из-за стола, бросая взгляд на Корна. — Ты принес мои сигареты? Корн, совершенно позабывший о них, хлопает себя по карману джинсов и вынимает уже порядком смятую пачку. — Да, вот они. — Пойдем тогда покурим, — Вай уже берет его за локоть, не давая возразить. — И потом вернусь к работе. Он утягивает его под строем удивленных взглядов друзей, Корн даже не успевает расслышать, что они говорят им вслед, но, чувствуя такую привычную уверенную, но не грубую совершенно, хватку на себе, готов идти куда угодно, сколько угодно, господи, если вместе с ним. И вот они уже проходят по знакомому коридору, мимо грохочущей кухни, к тому самому запасному выходу с мусорными баками, где курили в самый первый раз, когда все между ними только начиналось. Ломано, странно, неумело. Но начиналось. — А владелец не будет против? — воровато озираясь, уточняет Корн, когда Вай толкает тяжелую металлическую дверь. Пространство за дверью поглощает их — просторный, но плохо освещенный дворик, в сумраке вечера пахнет древесиной и влажным асфальтом, все резкие звуки, бьющие по мозгам в баре, совершенно теряются, оставляя на смену легкий шелест ветра и шум машин в стороне. Вай останавливается в том же месте, где стоял в прошлый раз, прикуривает, щелкая зажигалкой с привычной ловкостью, и пламя на мгновение освещает его резкие черты. — Нет, — выдыхает он вместе с первой струйкой дыма. — Он мне все разрешает. Ну еще бы, думает Корн, наверняка даже такой серьезный и солидный мужчина не в силах устоять против лисьих чар, которые Вай пускает в ход, когда ему нужно. Это всегда было очень забавно, только теперь Корн думает об этом без раздражения. Фыркает, словно бы хочет поставить слова Вая под сомнения, но оба знают — не хочет. Поэтому Вай откидывается спиной к грубой кирпичной стене, его глаза, блестящие в полумраке, прикованы к Корну, а Корн, перекатываясь с пятки на носок, внезапно даже для самого себя говорит: — Дай мне тоже. Вай едва заметно меняется в лице, взгляд не то чтобы удивленный, скорее досконально вопросительный, как если бы он не был уверен, что расслышал или понял верно. Он делает еще одну аккуратную затяжку и медленно выдыхает дым в противоположную от Корна сторону. Тонкая струйка табачного дыма рассеивается в сухом воздухе и замыкает тишину. Только тогда губы Вая растягиваются в знакомой, ехидной ухмылке. — Ты же не куришь, — мягко, почти по-кошачьи мурлычет он, припоминая его собственные, недавние слова. — Да, просто, — Корн мнется от своего внезапного желания. — Захотелось. — Он не прячет улыбку, когда говорит, немного подумав: — Ностальгия. Такая глупая, но безудержная. Просто чтобы снова побыть с Ваем на одной волне. Именно здесь. Но уже совершенно в других ролях — без недосказанности, без напряжения, без злобы и обиды, что сковывали так долго его сердце. Вай хмыкает, коротко, сдавленно, но в этом жесте — целый океан понимания. Он медленно, не сводя с Корна изучающего взгляда, засовывает свою сигарету в уголок рта и достает из кармана джинсов пачку. Длинными пальцами выбивает одну сигарету, чуть выдвигая ее из ряда, и протягивает Корну. Корн некоторое смотрит на сигарету в своей руке, поглаживая подушечками пальцев, перекатывая, словно проверяя вес. Он чувствует себя нелепо и в то же время безумно взволнованно — по-приятному. Подносит медленно ее к губам, уже ожидая услышать чирканье зажигалки. Но, к удивлению, Вай не вынимает зажигалку. Вместо этого он отталкивается от стены и подходит к Корну вплотную, продолжая смотреть, смотреть, смотреть. Смотрит так, словно затягивает в ловушку своих пленительно красивых глаз. Корн не отходит, пленяется абсолютно добровольно. Ждет, рассматривая очаровательно опасный взгляд напротив и его длинные черные ресницы, чувствуя исходивший от Вая запах пива, табака и парфюма. Вай не говорит ни слова, просто чуть запрокидывает голову и приставляет тлеющий кончик своей сигареты к чистому кончику сигареты Корна. И, господи, так смотрит. А потом — Вай делает вдох, и у Корна начинают дрожать колени. Следуя его безмолвному приказу, он делает вдох одновременно со следующей глубокой затяжкой Вая. Щеки Вая втягиваются, шея чуть напрягается, очерчивая ключицы, и огонь перебегает на сигарету Корна, разгораясь ровным, оранжевым угольком. Корн не может отвести глаз. Он видит, как зрачки Вая расширяются, отражая крошечное тлеющее свечение, и, черт возьми, он так любит Вая, так любит его, что ему этими чувствами будто в раз выстреливают в голову из револьвера, так в ней сейчас пусто и легко, пока он остается в этом моменте — до сумасшествия интимном, сексуальном. Корн вдыхает этот момент изо всех сил — близость, тишину, доверие в жесте. Он вдыхает частичку Вая, пока Вай вдыхает частичку него самого. Вай, этот демон, читая все по его взгляду, улыбается еще шире. Медленно отходит на шаг, выдыхая дым. Корн почти машинально повторяет следом за ним, чувствуя горечь во рту, горло першит, а голова слегка кружится от прилива никотина, но при этом ему сейчас невероятно легко, как будто даже ноги не чувствуют бетона под собой. Он прокашливается в сторону, вынимая сигарету изо рта, и смотрит на нее с видом первооткрывателя. Затем пробует снова, уже не так жадно. — Ну и как тебе? — иронично спрашивает Вай, и его шепот буквально обнимает Корна за плечи. Запрокидывая бездумно голову к темнеющему небу, Корн счастливо выдыхает: — Ахуенно. Вай смеется, и это ощущается по-особенному прекрасно посреди пустующей вечерней улицы, рядом с мусорными баками, на мокром асфальте и под тяжелым черным небом. Такая дрянная романтика, что правда смешно, как тут не рассмеяться. — Будешь курить всегда только здесь? — продолжает дразнить Вай, выбрасывая свой окурок. — О, ну и что же делать, когда ты уволишься отсюда? На губах Вая вовсю играет довольная улыбка. Он склоняет голову к приподнятому тонкому плечу, и у Корна кренится линия горизонта. Он никогда не может устоять перед Ваем. И особенно — перед таким Ваем. Который не флиртует даже, нет, откровенно играет с ним. Дразнится. Соблазняет. И Корн знает — это только для него. Вай не бывает таким ни с кем. Потому что Корн для Вая в другой совершенно категории, но внезапно оказывается, что это далеко не черный список, нет, напротив. — Думаю, придется нам в будущем купить этот бар, — объявляет внезапно на выдохе Вай, выпуская остатки табачного дыма, и в его голосе неумолимо читается хитринка и даже предвкушение. — Учитывая, сколько всего здесь произошло. В этих словах Корн внезапно для себя улавливает не шутку, а серьезное предложение, что отражается в уголках глаз напротив. Обещание совместного будущего. Так легко и просто. Так просто, как с Ваем совершенно никогда не могло было случится, потому что Вай не умеет «просто», Вай никогда не обещал ему ничего и не просил взамен. А теперь — обещает. Теперь будто бы просит. И Корн хочет дать ему все, что тот только посмеет пожелать. Корн смеется, сдавлено затягиваясь, уже теряя счет тому, сколько раз за последние сутки смех разрывал его изнутри — будто бы слишком много для его привычной, размеренной жизни. Но не успевает он эту мысль обдумать, как Вай снова делает шаг к нему, Корн заинтересованно вскидывает брови, наблюдая, и Вай протягивает руку к его лицу, но не касается, вместо этого забирает из ослабевших пальцев Корна сигарету. Улыбаясь игриво и остро, Вай опускает веки и подносит сигарету Корна к своему лицу. Он затягивается. Медленно, намеренно медленно, черт возьми, позволяя Корну пожирать себя взглядом. Даже не позволяя, а требуя: «Смотри, не смей отводить глаз, не смей смотреть на кого-то еще». И Корн не смеет. Губы Вая плотно обхватывают бумажный фильтр в том самом месте, где только что были губы Корна. Его щеки плавно втягиваются, и оранжевое тление на кончике вспыхивает ярче, на мгновение освещая его черты лица — острые скулы, тень ресниц, насмешливый изгиб бровей. Корн, не отрываясь и даже не дыша, смотрит, как Вай чуть откидывает голову назад с той самой убийственной грацией, медленно выпускает дым через нос, пока между ними расходятся сизые волны. Корну хочется проглотить каждую струйку выходящего дыма и запечатлеть вид такого Вая до конца своих дней. А затем — боже, Вай приоткрывает рот, оголяя ровный строй зубов, и, придерживая сигарету двумя пальцами, неспешно, абсолютно провокационно ведет языком по фильтру. Приоткрывает глаза и смотрит прямо на Корна — с вызовом. И Корн теперь точно знает, как на его вызовы нужно отвечать. Он голодно облизывается, чувствуя, как пересыхает во рту. Быстрым движением выдергивает сигарету из тонких пальцев Вая, едва не обжигаясь. Бросает ее куда-то на асфальт, даже не смотрит. И налетает на Вая с требовательным поцелуем, тут же чувствуя, как Вай сжимает руками его талию, рвано выдыхает остатки дыма в его рот и проводит языком по нижней губе так же дразняще и нежно, как только что игрался с сигаретой. Горький табак мешается между ними, пока дым рассеиваются, и Корн целует его жадно, глубоко, совершенно безрассудно. Чувствовать снова и снова улыбку Вая на своих губах, пробовать ее каждый раз на вкус — это самое невыразимое, что когда-либо знал Корн в своей недолгой жизни.