солнце на вкус, как заваренные ромашки

больнобольнобольнобольнобольно

Всё тело горит, истлевает, подобно полоумному разуму, гниющему в конвульсиях.

Который это раз? Сколько ещё можно терпеть?

Хладный труп неприятно оттягивает закоченевшие руки вниз.

В зябком, пустом помещении после выстрела не слышно ничего. Даже стук его собственного сердца.

Может, он тоже умер?

Да, скорее всего, так и есть.

Ханагаки Такемичи погиб ещё давно, когда сам наставил дуло пистолета.

Он устал — больше не выдерживает. Словно фарфоровая кукла, испещрённая сетками трещин и со сломанными шарнирами, поплёлся к незастеклённому проёму для окна, взирая сверху вниз на такой живой, пропитанный гноем и весь окрашенный язвами город. Кто-то встречается, расстаётся, только появляется на этот пропащий свет с криком боли, вырвавшимся из горла, якобы понимая, в какой мясорубке он окажется, как только его жестоко вытолкнут из зоны комфорта. Кажется, нашего «героя» выпнули слишком резко, исподтишка, продолжая пинать и так покалеченного всеми. Бывало, и он сам прикладывал к себе руки, но это так, мелочи — пока другие видят улыбку на его лице всё хорошо. Так ведь? И Такемичи улыбается — ярко, искренне, крышесносно. Только губы его с тоской ласкает тёплый ветер, уговаривая остановиться. Но он не внемлет его мольбам, ничего не слышит: ни гул моторов под ногами, ни возбуждённую видом безумца на краю толпу. Делает кроткий, неуверенный шаг вперёд, в кишащую разноцветными огоньками пропасть, со всё той же улыбкой блаженства на устах. Он это заслужил. Он наконец сможет отдохнуть.

«Переполненный сиюминутным гневом, хочешь легохонько сиять?» Скорее сгний

В аду встретили его более чем приветливо — первая пришедшая ему на некликающиеся мозги мысль. И вправду, дышать ожидаемым прахом согрешивших душ было легко, адское пламя приятно нежило его тело, а зловонная тухлятина мягко обволакивала носовые рецепторы ароматом яичницы. Стоп. Что? Ханагаки опрометью подрывается с, как оказалось, своей кровати, на бегу сбрасывая с себя комок ещё тёплого одеяла, и с панической отдышкой врывается на пустую кухню. На столе красуется белоснежная тарелка с завтраком и аккуратный, но плотный конверт с запиской.

«Милый, мы опять отъезжаем по работе. Если деньги закончатся — мы переведём ещё. Привезём подарочек. С любовью, мама♡(и папа)»

сломанный, уставший, одинокий взрослый в теле ребёнка завис на несколько мучительно долгих секунд, сжимая в дрожащих пальцах бумажку. Основная часть текста вырисована лёгким, симпатичным подчерком, а последнее слово, явно приписанное в спешке, строгим и широким. Юноша грузно осел на пол, уже вгрызаясь ногтями в ткань собственной футболки.

Он не помнил ни имён, ни лиц родителей

А как выглядел он? Поникшие, сутулые плечи, впалые щёки и пустой, безжизненный взгляд дохлой рыбёшки на раскалённом песке, увенчанный спутанной копной сальных иссиня-чёрных волос? Поход до зеркала казался невыносимым — он не чувствовал своих ног, — но здоровый мальчишка, отразившийся в нём, как-то успокаивал, дарил надежду, мол: «Смотри, все зубы на месте, даже морщин нет.» Но спокойствие лишь иллюзорно, мелочно. Такемичи с достоинством нёс из раза в раз титул «слабака», в который раз убеждаясь в этом самостоятельно: столь ненавистное лицо напротив хотелось превратить в кусок кровавого месива, задушить этого человека ублюдка, заставить захлебнуться в собственных слезах. Хотя, слёз больше не осталось. Он высох, остыл, исчерпал всего себя, раздавая налево и направо всем остальным. Они, абсолютно все, этого заслуживали, он желал того, чтобы каждый из них стал счастливым, слишком он был к ним привязан связан по рукам и ногам. Каждый миг, разделённый с ними, отпечатался в его сознании ярким, тёплым пятном, за которое он был готов расплатиться чем угодно: деньгами, временем, всем своим проклятым и смехотворным существом. И судьба вознаградила его очередным провалом? Кому-то сверху настолько не хватает хлеба и зрелищ, что он решил потешить себя мучениями случайного человека, решая добить надоевшую игрушку окончательно? Если это правда — Ханагаки выбывает из игры. Жить и так слишком сложно, больно, невыносимо, а после каждой попытки изменить что-либо, улучшить, всё приобретает ещё более отвратительный вид, от которого тошнит кровью, выворачивает наизнанку, неумолимо заставляет смешаться с нечистотами под ногами. Из приоткрытой форточки веется ароматами лета, доносится отдалённый детский смех и будничные разговоры ни о чём молодняка, который явно не подозревает о том, что через пару-тройку лет всему хорошему в их жизни придёт необратимый конец. Вечернее солнце погружает всё в пред-ночную дрёму, балует тёплыми лучами, словно любящая мать лишней конфетой перед ужином. Словно ничего не происходило — а оно и не произошло, — и осталось только тревожное, крамольное чувство безысходности и страха. Чем сейчас занимаются ребята из Тосвы? Жадно наслаждаются юностью, с радостными лицами разъезжая на байках и не задумываясь о том, что какой-то Ханагаки Такемичи — разбитый и сломленный — вообще существует? От одной только мысли о новом начинании хочется впиться пальцами в волосы и, вырывая их со скальпелем, с искажённым отчаянием оскалом забиться в пыльный угол, будучи замученным до смерти. Взгляд даже не думает случайно падать на календарный лист, на котором приветливо выделено «6 августа», что само по себе должно натолкнуть на хоть какие-то светлые думы, но голова неумолимо начинает забиваться чем-то тёмным, безумным и таким же прозрачным, как его светящиеся изнутри глаза когда-то. Идея попытаться опять всё закончить раскалёнными гвоздями вбивается в черепушку, пытаясь разжечь решимость в последний раз. Всё красивое уже создано кем-то, все герои победно улыбаются со страниц сказочных книг, а Такемичи не понимает, зачем он вообще продолжал что-либо делать, ведь он вовсе не грёбаный герой, ему не суждено оставить за собой что-то великое. Его безжалостно размазывали по стене, как котёнка, вдалбливая в голову подошвой ботинка, что его путь предначертан грязью на помойном ведре, но он, уже как-то слишком ожидаемо, стоял на своём до победы, желая скорейшего конца всего происходящего с ним дерьма. А конец был близок, даже слишком, отчего то, что крупицей золота валялось в золе, нельзя было сразу же подметить. На ватных ногах, Ханагаки шаткой поступью вышел на улицу, предварительно натянув мамины розовые шлёпанцы с фламинго — которые она с безмерной любовью носила в саду, — но благополучно не обратил на это внимания. Почему ему уже даже не смешно? не страшно? Куда подевалась удушающая вселенская тоска?

Чувствовать хоть что-то лучше, чем не чувствовать ничего.

Заперев дверь, чтобы взрослые позже вернулись в холодный и пыльный, но не ограбленный дом, Такемичи, еле-еле перебирая ногами, одиноко поковылял в сторону ближайшего водоёма, в душе молясь на то, чтобы никого не встретить. Он попросту неспособен по-человечески функционировать в этот момент, а на последующие и надеяться не надо, при их возникновении он приставит дуло либо к чужому, либо к своему виску. Разве что, в перечне исключений, он готов на коленях умолять кого-нибудь по доброте душевной стрельнуть ему одну сигаретку. Но на улице пусто, единственные его спутники — шелест листвы на деревьях и угасающее марево заката. Вот с боку промелькнула исхоженная вдоль и поперёк детская площадка, на которой он, будучи ещё меньшим ребёнком, чем сейчас, самозабвенно с ребятами устраивал войны рейнджеров и ниндзя, спасал девочек-принцесс от злого дракона (самой доброй на свете соседской собаки); намного позже, он здесь зависал с живыми друзьями из Тосвы после многочисленных и изнуряющих драк и просто наслаждался мимолётной беззаботной жизнью.

Почему каждый раз всё скатывалось в пучину крови и отчаяния?

Его их долгожданный хеппи-энд из цели превратился в зыбкую, апокрифичную дымку, которую даже мечтой уже назвать нельзя, оставалось только с гордо поднятой головой шествовать вдоль чёрной полосы, осознанно приближаясь к краю. Правда, пришлось сделать краткую остановочку около круглосуточного магазина. Холодный белый свет ударил по глазам, чья небесная голубизна обернулась дном Марианской впадины, отчего Ханагаки потуплено отвёл взор, заприметив пару незнакомых парней, в пальцах сжимающих тлеющие сигареты. Марка была безызвестной, поэтому сразу пришло осознание её дешёвости, но не ему сейчас жаловаться. — Эм… — пара неуверенных шагов в их сторону и натянутая неловкая улыбка, расцветшая под вопросительные взгляды. — Можете угостить сигаретой.? Мне вряд ли здесь продадут. Один из незнакомцев понимающе ухмыльнулся, подметив то, как молодо выглядел подошедший мальчишка, молча вынув из пачки прошенный свёрток табака с примесями. Сделав более расслабленное лицо, Такемичи благодарно принял и его, и тактично протянутую после зажигалку. А ему сегодня везёт, но не тогда, когда больше всего необходимо. Элегантно, отточенными движениями поджечь сигарету не было проблемой, но из-за того, что это тело явно не привыкло к едкости табачного дыма, он тут же закашлялся, получая в ответ на муки лишь тихие беззлобные смешки. — Ты ещё школьник, а уже стараешься испортить себе жизнь? — между делом задал вопрос щедрый молодой человек, выбрасывая в ближайшую мусорку потухающий окурок. Он понимал абсурдность своего вопроса, сам же предложил пареньку не просто так запрещённую для детей вещь, но в нём не было упрёка, лишь лёгкая ирония. — Думаю, я её уже давно собственноручно загубил. — В пустоту произнёс Ханагаки, протягивая им монетку в сто Йен, удачно найденную средь залежей барахла в кармане, и уже уходил прочь.

Раз секундная прихоть была исполнена, то и задерживаться больше не было смысла.

Солнце уже скрылось за горизонтом, во встречных домах один за другим гас свет в окнах и только ветер усилился, тихо завывая, словно оплакивал чужие сожаления и пел панихиду по святой невинности, кою уже давно обглодали трупные черви. Такемичи сам не заметил, как его ноги привели к каналу. Сигарета давно была через боль и саднящее горло выкурена, но в лёгких томилось, бурлило желчью что-то непонятное, мучительное, вызванное вовсе не смогом. Взойдя на мост, он сжал обеими ладонями поручень перил и глубоко втянул воздух носом в тщетной попытке успокоиться. Почему тщетной? Потому что в следующую секунду Ханагаки закричал. Закричал так, словно все его кости ломали и выворачивали внутренности наизнанку с садистским удовольствием; так, словно пытался этим жестом глупости выплеснуть всё то, из-за чего он хоть когда-либо страдал. Но крик не возымел должного эффекта — только горло надорвалось ещё больше. Слёз так и не было, как и мысли, что его кто-нибудь сможет заметить. Да и неважно всё это, главное спокойно воплотить в жизнь собственную смерть.

Вдох — парнишка уже стоит за оградой, не убирая рук с ветхой опоры.

Выдох — веки на секунду слегка прикрываются, не желая позволять глазам дольше нужного смотреть на этот бренный мир.

Перед ним только спокойная гладь воды, добродушно готовая принять его в свои объятия.

Вдох — для того, чтобы тихо прошептать: «Я вас люблю.»

На последнем выдохе, он бросается вниз. И вместо ярких огоньков, взволнованного пустого трепета десятков людей и воя ветра в ушах, он различает лишь лунные блики и истошный крик: — Такемучи!! А дальше громкий всплеск, жалкие старания желающего жить организма получить кислород в лёгкие и всепоглощающая апатия. Тело медленно опускается, а в бездонных открытых глазах лишь расплывчатые образы звёзд и тлеющие воспоминания. Всё остаётся позади, теряя хоть какую-то ценность, и от этого хочется лишь в истерике расхохотаться. Через минуту его рассудок перестанет нормально реагировать и помутнеется, ещё чуть позже настанет то, к чему он сейчас стремится — желанное забытье. Чем не симпатичный финал для такого прогнившего до мозга костей человека, как он?