солнце на вкус, как заваренные ромашки

Такемичи абсолютно каждый раз избивал Кисаки до полусмерти. Руками, арматурой, битой, кирпичом, об стены и батареи, сжимая в пальцах слипшиеся и насыщенно пропитавшиеся алым волосы — неважно чем и как, главное, что тот по итогу лежал в луже собственной крови и захлёбывался ей же. Это был катарсис, настоящий взрыв чувств и откровений между ними двумя. Тетта ведь не груша для битья, у каждой крысы когти имеются, а он умел ими пользоваться ловчее прочих — в моменты, когда Ханагаки терял хватку, он отвечал взаимностью: заставлял жевать разбитые линзы собственных очков, парировал любой натиск живой плоти сталью завсегдатайского в кармане штанов перочинного ножа и никогда не позволял себя победить без увечий. Иногда, а если точнее, то очень давно, Такемичи мог разреветься из-за загноившихся в глубине души обиды и ненависти, перестать прятаться за ширмой «героя», а Кисаки смотрел на подобное и с неизменным в любом времени очарованием любовался. Даже если всё его лицо — кровавая отбивная, а очки рассыпались мириадами осколков на побагровевшем асфальте, как предзакатные звёзды на небе, он смотрел и внутренне ликовал. Слёзы делали Ханагаки слабее, роднили их хлеще любых связей, и надсадная боль при попадании жидкой соли на свежие раны была для него слаще сахара. Но Такемичи рос, черствел, иссыхал, ссохлись и слёзы, пыл к истерзанному лицу Кисаки угасал. Прошла любовь, завяли розы, ведь в любых отношениях искра может потухнуть, особенно, если предмет мрачных чувств поднадоел. Такемичи без зазора хвастался бы вероятному любовнику Кисаки тем, что знает каждый сантиметр его тела, почти ко всему прикоснулся — где-то лезвием, где-то раскалённой железкой. Но не важно чем, важно, что след остался, болезненный вид изуродованной плоти всё ещё жив в памяти и благоухает, но не тлеет, навечно подпитываемый ненавистью. Впервые, хоть и в очередной раз, когда Майки в забвенном незнании представлял Кисаки всей банде, как новоявленного командира, Ханагаки искренне рассмеялся, и в смехе этом проскальзывало абсолютно всë: и горечь обиды, и веселье от ситуации, и бесконечная истерика. Он знал, что привлекает лишнее внимание, что Тетта, обязательно, сейчас в душе брызжет ядом, как поливалка в саду во время зенита, но не мог остановиться, ведь ему было легко, как никогда раньше, у него даже не было желания кого-то калечить. Ощущение призрачной свободы спустило крючок и теперь наш герой не мог остановиться. В этот момент он искренне любил каждого, кто находился на территории храма, даже Кисаки, он желал любви в ответ, заглушая прочие чувства заливистым смехом, как звон колокольчика, и он вовсе не понимал — лучше ли ему сейчас самовоспламениться от эмоций или получить в нос от кого-то? Ему понадобилось минут десять, чтобы отдышаться и окончательно удостовериться, что его пресс и скулы не треснут от напряжения, поэтому его тушку добросердечные состайники усадили на ступени подле ног Манджиро. Так как было собрание, никто не посмел начать беспокоиться и задавать вопросы раньше времени, однако Дракен самоотверженно подал умирающему от нехватки воздуха бутылку с водой. Она пришлась как раз кстати, горло першило нещадно. По окончанию торжественного мероприятия во дворе осталась лишь «элита»: главарь, командиры и их ближайшие миньоны. У каждого, кроме раздражëнного Тетты, буря сдержанных волнений на лице, но, как только Такемичи расплывается в успокоительной улыбке, у них одновременно срывает все предохранители и каждый стремится справится о психическом здоровье товарища первым. Но Кисаки молчит, даже держится как-то особняком, в стороне, чувствуя себя чересчур неуместно. Его первый шаг к приближению к идеалу обернулся сокрушительным провалом. Разумеется, он слышал, чувствовал, что смех его героя вовсе не насмешливый, слишком яркий и чистый, чтобы быть глумливым, но, будучи человеком изрядно подозревающим всех во всём — дурак дурака видит издалека, но только с попорченными людьми, — заволновался, может вовсе смутился и почувствовал робость, он до конца не понял и вряд ли когда-нибудь своей чёрствой душёнкой поймёт. Наблюдая за тем, как Такемичи блаженно давит улыбку и сидит в расслабленной позе на ступенях, окружённый мельтешащими идиотами в чёрном, скорее похожими на чертей в хороводе подле костра, Тетта почувствовал укол: то ли зависти, то ли ревности, то ли сердце от грандиозных планов сейчас взорвётся. Но Ханагаки и правда был источником тепла и света, как бы прискорбно не было в этом сознаваться, в первую очередь, самому себе. Убого и скованно переминаясь с ноги на ногу, Кисаки мечтал провалиться сквозь землю и подавиться чернозёмом, чтобы так неловко больше никогда не было, ведь даже для него было удивительно то, что он до сих пор не ушёл, задрав от гордости и завышенного самомнения нос. Отсутствие наглого и, о-боже-пусть-он-никогда-об-этом-не-узнает, забавного Ханмы под боком давало о себе знать, заставляя его чувствовать себя ещё меньшим и обиженным, чем он мог показаться на первый взгляд. Поэтому он уже развернулся, собираясь буквально махнуть рукой на прощание и в гордом молчании ретироваться прочь, после потно и влажно облизывая демагогии с самим собой о мести и глупости человеческой натуры, — такого как он ещё не оценить по достоинству постараться надо! — но его резко и неожиданно, как диарея в общественном транспорте, окликнул всё тот же яркий и чистый голос: — Хей, Кисаки! Расторопный и, даже по звуку, неуклюжий звук приближающихся шагов принудил его прирасти к земле пятками. Названный Тетта не смел ни развернуться, ни моргнуть, забыв, что такое и как дышать, но Такемичи этого и не требовал, самостоятельно подбежав к его непроницаемому и натянуто равнодушному лицу, протягивая слегка пыльный кулак для дружеского приветствия: — Буду рад быть с тобой в банде! За долю секунды его заученный на колкости мозг отдал приказ нахально улыбнуться и лёгким движением ладони отмахнуться от чужой руки с присказкой: «Ха! Тебе так повезло на меня наткнуться», а после вальяжной и воздушной походкой скрыться на нижних ступенях храма. Он проклинал всех богов, которым тут молятся, за то, что они не помогли ему придумать ничего поостроумнее, а после молил их о том, чтобы никто не увидел то, что он, злой и красный, пинает от душевных волнений бедную случайную мусорку.