Семейности

      Мана просыпается с криком. В очередной раз. Мана снова видит один и тот же сон и никак не может проснуться. У него под боком, свернувшись в маленький дрожащий комок, спит Аллен. Крошечный Аллен, которого он помнит статным высоким юношей в его до смешного круглых очках. Этот Аллен прижимает острые коленки к груди, ругается и язвит всем вокруг и цепляется за рукав Маны дрожащими пальцами. Тот Аллен двигался плавно и свободно, чуть танцуя на каждый шаг, говорил цитатами из умных книжек и бил ими по затылку зарвавшегося Неа. Тот Аллен смеялся громко и звонко, а этот даже улыбается как будто только по праздникам. Два разных Аллена и сходящий с ума Мана. Злая ирония, ведь ему-то всегда казалось, что он – образец спокойствия и благоразумия. Наивный.       Мана не помнит последние лет двадцать точно, а то и больше. Мана не понимает, что он делает в этом богом забытом захолустном цирке и где, чёрт подери Неа. Вопросов у него, как всегда, больше, чем ответов. Мана тянет руки и укачивает захныкавшего от кошмара Аллена.       В затылок Мане шепчет его собственная смерть.       Он встаёт с рассветом, рисует себе новое лицо и надевает клоунский костюм. Он играет представление, пока в его голове взрываются звёзды истёртых воспоминаний, а серо-фиалковые глаза смотрят на него с восхищением. Мане почти физически больно смотреть на него в ответ.       Аллен не должен смотреть на него так.       Мана рассказывает ему истории-сказки, часть из которых сам Аллен проворачивал вместе с Неа, пока Мана судорожно пытался выиграть им время. Мана ведёт его по торговой улице и показывает диковинные фрукты, в какой-то момент он ловит себя на мысли, что не помнит их вкус. У Маны только два имени вертится на языке, и в какой-то момент он просто не понимает, что это за набор букв.       Аллен весело смеётся, бегает вокруг него и рассказывает об удивительных вещах, о которых прочитал в книжках. Мана просыпается от ощущения слёз на своём лице – он не понимает, почему плачет, и засыпает снова, отодвигая от себя незнакомое тело.       Аллен водил палкой по застывшей земле – рисует непонятные знаки-символы и напевает что-то старое-старое. У Маны по спине бегут мурашки, потому что даже тогда, давным-давно, тот взросло-беспечный Аллен этого не знал.       Мана ищет Неа в отражениях и тенях и учит ребёнка знакомому до последней завитушки, придуманному им самим, алфавиту.       Мана уверен только в двух вещах: когда-нибудь Мана в нём уснёт-умрёт, Аллен наденет чёрную форму с серебряными вставками. Мана уже слышит, как шуршат где-то у верхушек деревьев золотые крылья верного спутника неавой Марии и как смеётся в его голове сущность его то ли отца, то ли его искажённого разума.       Аллен снова зло плачет от обиды на этот несправедливый к нему мир, хотя раньше вполне мог посмеяться над чужой злой выходкой и насыпать цианид в еду.       Мана постепенно перестаёт понимать, кто он сам, кто такой Аллен и почему он должен искать какого-то Неа. Мана помнит это только где-то под утро, просываясь в ужасе от очередного кошмара-видения-воспоминания. Мана не хочет забывать, но кажется, его мало кто спрашивает.       Аллен иногда называет его больным и просит заботиться о себе.       Они уходят после совсем уж отвратительных событий, и Мана, о ужас, совсем не помнит деталей. Ну, ушли и ушли, что теперь-то? Мане казалось, что с того момента, как он забрал Аллена себе, всё становилось лучше и его память крепла. Видимо, он опять что-то недоглядел, не рассчитал, пропустил, не заметил или чёрт знает что ещё! Мана устал думать о чём бы то ни было, кроме крошечно ладошки, сжимающей его руку раскалёнными тисками.