Мое сердце сейчас — это открытая рана

Сегодня это какая-то совсем дыра в одном из самых… неоднозначных районов города. Без фейс-контроля, без приличных вышибал — на тех доходяг в дешевых смокингах без жалости не взглянешь. Не то чтобы на входе маячила толпа желающих попасть внутрь, чтобы так безответственно относиться к своим обязанностям. Его даже не досматривают, идиоты. Да, нехорошо приходить в клуб с целым арсеналом, но — никакие предосторожности не лишние, когда имеешь дело с поехавшим. И особенно — когда ищешь его по всем злачным местам города. Уэйд даже разочарован, как легко сюда войти. В приличный клуб, с его-то рожей, пробраться — это задача со звездочкой и дополнительный адреналин, разжигающий кровь перед основной охотой. Внутри клуб также оправдывает звание дыры. Ни интересного интерьера, ни приличного бара, что-то такое… усредненно-обычное, взгляду зацепиться не за что. Уэйд наваливается на рассохшуюся стойку, заказывая у бармена — а вот он вполне неплох, во всяком случае, сообразителен — первый шот, и оглядывает тускло освещенный зал. Не заметить его достаточно сложно. Это гибкое тело, эти идеальные формы, соблазнительно изгибающиеся в такт бьющей по ушам музыке. Кислотно-зеленая худи, растрепанная каштановая челка, скрывающая глаза, драные узкие джинсы, сидящие на бедрах вызывающе-низко, открывая полоску бледной кожи. А трек-лист подбирал кто-то с явной ненавистью к любого рода классике, но кого бы здесь это волновало. Точно не парня, отдающегося низкопробным битам так, будто завтра не наступит. В каждом его движении — воплощенная грация хищника, превосходящего всех окружающих на как минимум пару порядков. Не слишком трезвого хищника, впрочем, но все еще представляющего немалую угрозу для окружающих, не имеющих никакого понятия о том, с кем находятся в непосредственной близости. С пауком, выпущенным из банки. Раз в пару месяцев у насквозь правильного патологически хорошего мальчика Питера Паркера, у дружелюбного соседа Человека-паука, напрочь срывало все предохранители. Корсет из норм морали, пуританского воспитания и осознанной необходимости сдерживать свою мутагенную силу трещал по всем швам, швыряя его в объятия нью-йоркского дна. Человек-паук отыскивал самых отъявленных головорезов, с которыми можно осторожничать куда как меньше, а Питер Паркер отрывался по клубам в поисках приключений. Ему нужен хороший секс или хорошая драка с возможностью покалечить противника. Уэйд готов предоставить оба варианта. Уэйд опрокидывает в себя еще один шот и решительно шагает вперед. На танцполе душно, пахнет потом, дешевыми духами и дорогим алкоголем. Уэйд легко вписывается в толпу, ускользая от экзальтированных дамочек, пытающихся повеситься ему на шею, и их не менее экзальтированных кавалеров, которые очевидно от их поведения не в восторге. Он не скрывает свое присутствие, даже не пытается притвориться, что танцует — он идет к своей цели, словно ледокол, раздвигающий своим телом вековые льды. Его цель, его персональный айсберг, делает вид, что никого и ничего не замечает, но в самом деле быть таким беспечным уж точно не может. Уэйд не сомневается, что давно замечен, взвешен и найден слишком легким. На него просто подчеркнуто не обращают внимание. Не обращают до тех пор, пока Уэйд подходит вплотную, кладет ладони на соблазнительно выступающие тазовые косточки и наклоняется ближе, сминая мягкие губы требовательным грубым поцелуем. Паук замирает на середине движения, Паук кусается всерьёз, до крови и боли, но не пытается уклониться-вырваться, а притирается ближе, вытягиваясь всем телом, привставая на носки, чтобы дотянуться. У мягких губ привкус «Кровавой Мэри» и сладковато-терпкой вишни. Уэйд смакует вкус, медленно проводя языком по нижней, Уэйд анализирует. По-видимому, недостаточно пьян, чтобы уломать на быстрый перепихон в местном туалете, но и недостаточно трезв, чтобы съездить ему в морду за подобное предложение. Уэйд выбирает третий вариант. — Детка, поехали ко мне? У меня есть текила. И прекрасная коллекция лютневой музыки шестнадцатого века. — Иди к черту, Уилсон, — Питер выдыхает это прямо ему в губы, разворачивается на сто восемьдесят резким движением, выворачиваясь из рук, и уходит к бару. Стало быть, все еще дуется. Ну да, не отвечал на звонки и вообще выбросил телефон, хотел дать хорошему парню отдохнуть от его общества — невыносимо сложное дело, между прочим! — но едва по городу поползли слухи, что Человек-паук слетел с катушек и гоняется за бандами, сразу же вернулся. Когда Уэйд добирается обратно к бару, Питер уже заливает в себя кофе по-ирландски. И похоже, что собственно кофе в составе его интересует куда больше, чем виски. — Одобряю намерение не спать всю ночь, — мурлычет Уилсон, наваливаясь на него всем своим тяжелым телом. И не удивляется, когда меньше чем через минуту им уже протирают барную стойку. Паук почти рычит на неуверенно шатнувшегося ближе вышибалу. От него волнами распространяется властность и сексуальная агрессия. — Ох, детка, ты такой… — Заткнись, — холодно отрезает Паук. И идет к выходу из клуба, покачивая бедрами. И это, черт возьми, лучше любой дудочки Крысолова. * * * Они вваливаются в квартиру Уэйда, не заботясь о том, что едва не снесли дверь с петель и явно привлекли внимание соседей. Уэйд прижимает его к стене, вздергивая руки вверх, сжимая тонкие, по сравнению с его лапищами, запястья до опасного хруста. Паук глухо рычит, пытаясь заехать ему коленом куда-нибудь, Уэйд перехватывает острое колено в непосредственной близости от своего паха, отводит в сторону, дразняще пробегая пальцами по внутренней стороне худого бедра. Питер запрокидывает голову и хрипло несдержанно стонет. Уэйд вылизывает слишком доверчиво открытое горло, прикусывает бледную кожу, оставляя метки — ему не нравится, что они исчезнут наутро, серьезно, можно ему хоть какое подтверждение, что у них отношения? Паук рвется из его рук, но как-то неубедительно, хотел бы — отшвырнул к соседней стене запросто, может, еще и пробил бы ее им же. Уэйд ведет свободной рукой выше, забирается под одежду, оглаживает поджарый живот. Уэйд знает, на какие кнопки нажимать, чтобы получить нужный результат. Чтобы «результат» захлебывался стонами и бился в его руках в стремлении то ли вырваться, то ли получить больше. Чтобы почти выл от легчайших, почти невинных, прикосновений. Уэйд рискует — здесь, в пограничном, это именно неслабый риск получить пробитую голову вместо хорошего секса — сгребает за талию, прижимает ближе к себе, волочет в спальню, до кровати типа «траходром компактный», швыряет на пропахшие порохом и специями простыни. Наваливается сверху, перехватывает летящий в лицо кулак — не больно-то стремились ударить, иначе не успел бы, но расслабляться не следует. Тянет худи наверх, спутывая им же тонкие запястья, и наконец убирает взмокшую каштановую челку, открывая яростно сверкающий взгляд. Идеально. — Текилы? — Убью, — Паук рычит и рвется из хватки, ему не нравится ограничение свободы, но из-под тяжелого тела Уэйда это уже сложнее. Уэйд ведет ладонь вниз, накрывает чужой ощутимый сквозь джинсы стояк, слегка сжимает, и Питер срывается на жалобный почти скулеж. — Уэйд… пожалуйста… — Нет, детка, ты знаешь, это так не работает. Здесь мы играем по моим правилам, — Уэйд гладит самыми кончиками пальцев, исследуя границы терпения, слушает захлебывающийся нетерпеливый вой, слегка прижимает другую ладонь к груди, прямо над заполошно бьющимся сердцем, завороженный тем, как легко удержать сильнейшего супергероя. — Ну? Питер, зажмурившись, кивает. Как будто, если он не видит, то это происходит не с ним. — Да! — Уэйд садится и цапает с прикроватной тумбы распечатанную бутылку, сует к искусанным губам. Паук жадно пьет из его рук, едва не захлебываясь, золотистые капли стекают по бледной коже. Уэйд собирает их языком, заменяя необходимый — вроде как — лайм глубоким поцелуем. Соли в нем достаточно и так. Паук протестующе стонет, вздрагивая под его пальцами, и Уэйд исполняет обещанное — стаскивает с него джинсы и довольно ухмыляется. — Хороший мальчик заявился в дерьмовый клуб без белья. Что бы это могло значить? — Заткнись, Уэйд, — его снова пытаются пнуть, но координация изменяет нетрезвому хищнику. Уэйд легко перехватывает его ногу под коленом и аккуратно ставит сбоку от себя. После так же поступает со второй ногой, практически затаскивая эту потрясающую задницу к себе на колени. Паук тихо шипит, недовольный прикосновением грубой ткани, проехавшейся по обнаженной коже. Уэйд ведет кончиками пальцев вверх, задевает напряженный член, срывая этим короткий стон, слегка царапает, добирается к губам. Нажимает с силой, проталкиваясь сквозь неплотно сомкнутые зубы, старательно не думает о том, что пальцев так можно и лишиться. Не проблема для него. — Оближи. Как следует. Паук перестает брыкаться, принимает правила. Пропускает его пальцы в свой горячий рот, вылизывает по-честному, на всю длину, скользит языком по каждой фаланге, хотя грубая кожа, покрытая язвами мутации и мозолями от оружия, это едва ли то, к чему приятно прикасаться этим нежным юрким язычком. Уэйд отбирает свои пальцы, ведет вниз медленно, не торопясь, проталкивает внутрь сразу два. Питер насаживается на пальцы сам, нетерпеливо дергая бедрами, сладко стонет, стоит задеть нужную точку, ярость во взгляде переплавляется в откровенную похоть. Сдерживаться дольше, делать все по правилам, становится неимоверно сложно. Уэйд тратит еще только пару лишних мгновений, расправляясь с собственной ширинкой, тянет его на себя, заменяет пальцы членом. Угол неудобный, но Паук жарко стонет, прогибая спину, вжимается в него ближе и сжимается на его члене так, что… к черту все. Уэйд хватается за его бедра, стискивает до синяков, тащит еще ближе, еще глубже, до конца, до хриплого несдержанного воя, двигается быстро, рвано, вне какого бы то ни было ритма. Проскальзывает кончиками пальцев по дрожащим бесконтрольно чужим бедрам, обхватывает член, и Паук захлебывается воем, кончая буквально от пары движений. Уэйд подносит испачканные пальцы ко рту, облизывает почти демонстративно, и Питер смущенно отводит взгляд, и этого достаточно, чтобы кончить тоже. Тяжело дыша, Уэйд упирается ладонью в постель, чтобы не рухнуть, где-то позади шлепается забытый за поясом брюк пистолет. Паук лениво вздрагивает, не делая ни единой попытки двинуться, Уэйд пытается незаметно избавиться еще и от пары ножей под одеждой. — Уэйд… — Питер медленно, с чувством облизывает губы. — Сейчас, котенок, сейчас, — Уэйд тянется, убирает узел из одежды, освобождая ему руки. Им обоим мало, адски мало одного раза, чтобы успокоиться. Паук гибко поднимается, словно не обращая внимания на то, что Уэйд все еще внутри, вцепляется, вцарапывается в плечи, сжимает его коленями, целует на грани укусов. Уэйд обнимает своего ненасытного хищника, поднимается как может аккуратно. Паук протестующе стонет, когда плотный контакт все-таки разрывается — ведь Уэйд и аккуратность на грани акробатического этюда знакомы лишь поверхностно — ощутимо кусает в отместку. Уэйд добирается до ванной. И просто разжимает руки. Паук ловко приземляется на ноги. Улыбается зловеще, отступает на шаг. Уэйд ловит за тонкое запястье, дергает на себя. Подписывает себе приговор. Паук раздевает его томительно-медленно, Паук обходителен и ласков, тонкие пальцы легко справляются со всеми застежками-заклепками, гладят шрамированную кожу, вырисовывая невидимые узоры, горячие губы и язык скользят по шее, прихватывая кожу — и на Уэйде метки держатся еще меньше, и поэтому их надо больше. Паук с легкостью отыскивает весь его арсенал, вышвыривает за пределы ванной вместе с одеждой, оставляя Уэйда обнаженным и безоружным. Дразняще пробегает пальцами по головке вновь вставшего члена, выбивая у опаснейшего наемника почти скулящий стон. Отступает, отворачивается и отдает все свое внимание смесителю душевой кабинки. Уэйд с трудом выныривает из тумана крайнего возбуждения, смотрит на соблазнительный изгиб позвоночника, трогательные ямочки на пояснице. Тянется ближе, ведет сверху вниз вдоль позвоночного столба, скользит между подтянутых ягодиц, испачканных в его семени. Паук разворачивается стремительным рывком, вталкивает его в кабинку, едва не сломав несчастную пластиковую стенку, шагает сам под умеренно-теплый душ и с грохотом захлопывает за собой дверцу. Уэйд приглашающе разводит руки. Его хищная опасная грация заводит безумно, горячит кровь неизвестностью, щекочет предвкушением. Воплощение властности и сексуальности, безумно красивый и до дрожи желанный. Паук подходит ближе, не спеша, будто наслаждаясь трепетом жертвы, протягивает руку, скользит кончиками пальцев по груди и животу, смотрит только в глаза. Опускается на колени плавным, невыразимо-грациозным движением, обнимает ладонями его бедра. И, продолжая смотреть в глаза, обнимает губами его член. Уэйд скулит, потому что это слишком горячо, Уэйд толкается в этот ненормально-горячий рот, потому что невозможно сопротивляться слишком серьезному внимательному взгляду, Уэйд запутывает пальцы в мокрых каштановых прядях. Паук недовольно встряхивает головой, не выпуская его член изо рта, проходится острыми зубами по нежной коже, и это почти что невыносимо. Несмотря на более чем явное предупреждение, Уэйд толкается еще раз, тянет за волосы. Паук вонзает ногти в его кожу, вплетая острую нотку боли в симфонию наслаждения, но послушно расслабляет горло, берет глубже, двигается быстрее. За шумом крови в ушах Уэйд разбирает короткий стон, отдающийся вибрацией по самой чувствительной сейчас части его тела. Не выдерживает, вздергивает Паука на ноги — и если острые зубки напоследок вновь проезжаются по коже, это лишь еще больше разжигает желание — разворачивает спиной к себе, втискивает в стенку душевой, практически насаживая на свой член. Питер стонет сладко, так, будто только этого и ждал, подается ближе, шарит руками, пытаясь зацепиться за стенку. Уэйд сжимает его ладонь в своей, сплетая пальцы, вжимает в прохладный пластик всем собой, покрывает плечи и загривок беспорядочными укусами, вбиваясь в него так, что у Паука разъезжаются колени, вслушивается в рваные, до безумия горячие стоны. — Уэйд… я… — Да, котенок, — Уэйд выговаривает это на одном выдохе, прямо в трогательно-розовое ушко, чуть прикусывая. — Сейчас, — свободной рукой скользит по груди и животу, опускает ладонь ниже, обхватывает крепко, аккуратно, двигается так, чтобы довести их до одновременного оргазма, до горячего протяжного стона. Питер откидывает голову ему на плечо, улыбается утомленно, сонно, выдыхает спокойнее. Уэйд опускается на пол кабинки вместе с ним, отводит назад мокрую челку, снова скрывшую глаза. И целует со всей нежностью, на которую способен. * * * — Уилсон, ну какого черта? — Доброе утро, котенок, — почти поет Уэйд, разворачиваясь от плиты и переливая кофе из турки в стоящую на столе кружку. Питер стоит в дверях кухни. Помятый, встрепанный со сна, одетый в одни только свои вчерашние джинсы — и это выглядело бы почти неприлично, если бы не в похмельное утро — и с пустой бутылкой в руках. — Текила, серьезно? — Питер делает пару шагов вперед, падает на ближайший стул и обвиняюще ставит бутылку на стол и сам же морщится от последовавшего стука. — Уэйд, ты же знаешь, что я не пью! — Это ты до первой стопки не пьешь. А после нее становишься другим человеком, и вот он — пьет, — Уэйд переправляет на стол яичницу с беконом и садится рядом. Питер лениво пинает его под столом, но даже не старается попасть. — Сколько раз говорил, не лезь ко мне в таком состоянии, покалечу ведь когда-нибудь, — Питер вздыхает, отбирает у него вилку и принимается за завтрак. — Не-не-не, котенок, лучше со мной. А то покалечишь кого-нибудь, кто не умеет так быстро регенерировать, и будешь потом страдать из-за своих принципов. Питер неопределенно пожимает плечами, приваливается к его боку, отпивая горячий кофе маленькими глотками, медленно приходя в себя после вчерашнего. За окном шумит просыпающийся Нью-Йорк, за стеной гремят чем-то недовольные соседи. Уэйд потихоньку, пока он не видит, вышвыривает бутылку в открытое окно, точно попадая на балкон соседей снизу. Питер кивает каким-то своим мыслям, ставит кружку обратно на стол. Усаживается на его колени, обнимает аккуратно, тщательно соразмеряя силу. И доверчиво открывает горло, позволяя обновить почти сошедшие метки.