Мое сердце сейчас — это открытая рана

Он чувствует приближение срыва. Когда паучье чутье начинает сходить с ума и видеть опасность там, где ее нет, когда удары становятся неоправданно сильными, когда сдерживать себя — а какого черта он, собственно, вообще обязан сдерживаться со швалью, выбирающей в жертвы тех, кто заведомо слабее, женщин и стариков, пусть хоть раз сами окажутся на их месте — становится все сложнее, а привычные механизмы разрядки — шутки и бесконечный треп — больше не убирают кровавую пелену ярости, застилающую взгляд. У него нет сейчас возможности справиться с этим обычным способом, не сопряженным с причинением кому-то вреда, у него совсем не осталось денег после оплаты всех накопившихся счетов, зато над головой больше не висит дамокловым мечом близкое выселение. Но это значит, что кому-то сегодня не повезет. Паук задвигает подальше все принципы, мешающие развлечься на полную катушку, и отдается инстинктам, позволяет им вести себя, слишком хорошо зная, что в Нью-Йорке ночью невозможно не найти опасных приключений. Долго их искать и не приходится. Обостренный слух ловит относительно недалеко испуганный, быстро оборвавшийся женский крик и шорох нескольких возбужденных мужских голосов. Паук кривится под маской, но выпускает паутину, направляясь в ту сторону. Больше целей — больше возможностей выпустить пар. Экспозиция в грязном уединенном тупичке предсказуема до безобразия. Четверо подонков, зажавшие в темном углу молоденькую девчонку, сумочка ее валяется на земле, что автоматом означает — не ограбление. А значит, карт-бланш на любые воспитательные методы, эти только язык силы и понимают. Либо не понимают, но это уже не его проблема. Он не тратит время, которого у девчонки и так нет, на извещение о своем появлении. Просто спрыгивает на землю за спиной подонка, лезущего ей в трусы, и одним движением откидывает его прочь, в ближайшую стену. Перехватывает кулак кого-то другого, слегка сжимает пальцы до хруста чужой конечности. Возможно, завтра он пожалеет об этом. Но это будет только завтра. — Леди, вам лучше покинуть это место, — голос звенит от едва сдерживаемой ярости, и это не очень-то хороший, на самом деле, знак. Но девчонка сматывается, только пятки сверкают, едва сумочку прихватить не забыла. Да и позвонить в полицию вряд ли вспомнит, так что подонки в полном его распоряжении. Чудесно. Паук позволяет губам расползтись в очень хищной ухмылке. Под маской все равно не видно, так что он может себе позволить какое угодно поведение, даже если наутро его будет мутить от собственных действий, как после дрянной выпивки. Паучье чутье истерично взвизгивает, он шарахается в сторону, еще не успев сообразить, что происходит и где опасность. В стене на том уровне, где только что была его голова, зияет отверстие, какие обыкновенно остаются от влетевшей в кирпич пули. Вдвойне чудесно. Хорошо вооруженные подонки, которых тем более можно не щадить. Паук стремительным рывком перемещается к ближайшей жертве, вырывая еще дымящийся пистолет, и не его проблема, если чужое запястье подозрительно хрустит, и только что считавший себя самым крутым тип с жалобным вскриком валится на землю; уклоняется от кинувшегося на него другого и снова впечатывает в стену совершенно зря вставшего первого. Руку обжигает болью — у четвертого оказывается нож, а предупреждение от чутья почему-то запаздывает. Вернее — отвлекается на кое-кого другого. Этот взгляд, направленный пониже спины, неважно, что обладатель его тоже в маске, он отлично считывает в любом месте и состоянии, даже не глядя в сторону загородившей выход из тупика массивной фигуры. В конце концов, зачем, если у него все еще остается возможность сбежать по крышам, а вот из тех четверых теперь точно не уйдет никто. В конце концов, Уэйд точно так же терпеть не может насильников. — Паучок, тебе, может, помочь? — Не лезь, Уэйд, — он ломает вырванный нож пополам; из дрянной дешевой стали, так что даже не жалко; его бывшего обладателя припечатывает к стене паутиной. Ощупывающий все тело взгляд ощутим почти физически, чутье бесится. Следующего кинувшегося придурка он попросту сбивает с ног и припечатывает паутиной уже к земле. Еще один пытается сбежать, и Уэйд откидывает его прямо ему в руки. Хватает одного удара, чтобы разлучить сознание с телом. Первый так и сполз по стене, но каким-то чудом все еще дышит. Черт. Чертовы слабаки, чертов неудачный день. Ему слишком мало. Хорошим это не кончится. Паук пропускает момент, когда сам оказывается вжатым в стену. С Уэйдом чутье давно не работает, как надо, реагируя на дурацкие мелочи и пропуская реальную опасность. Жесткие ладони наемника собственнически проходятся по телу, выбивая у него тяжелый вздох. Уэйд слишком хорошо знает его слабые точки, чтобы суметь не реагировать. Он не помнит, когда и как так получилось. Как он вообще умудрился очутиться в более чем близких взаимоотношениях с наемником, дважды его пристрелившим. Каким образом он раз за разом оказывается в его квартире, в его постели. Уэйд обладает какой-то сверхъестественной способностью отыскать его в любой точке города, тем успешнее, чем ближе срыв, скрыться от него — задачка, практически не имеющая решения. От Уэйда пахнет порохом и чьей-то кровью. Он больше не убивает, но калечить ему никто запретить не может, тем более нет этого права у того, кто только что ломал преступникам руки. Уэйд наклоняется ниже, опаляя горячим дыханием даже сквозь две маски. Ему едва хватает выдержки увернуться. — Не здесь. — Разве тебя волнуют эти отбросы, котенок? — Уэйд шепчет на ухо, перемещая тяжелые горячие ладони на его бедра. Приходится уцепиться кончиками пальцев за стену, чтобы только удержаться на ногах. Его ведет так, как не должно вести приличного мальчика, которого лапают в замызганном переулке. Приличный мальчик должен был бы драпать отсюда на всех возможных скоростях, а не падать в руки человека, над которым большими неоновыми буквами мигает сигнал «Опасность!». Только вот конкретно этот приличный мальчик по совместительству отбитый адреналиновый наркоман, прекрасно это о себе знает и уже успел смириться с тем, что выбрал в партнеры такого же отбитого наемника. И нет. Трахаться в грязном переулке в компании четырех плохо осознающих действительность тел они не будут. Он не успевает донести до Уэйда эту совершенно точно здравую мысль. Уэйд со всей возможной аккуратностью стаскивает с него одну из перчаток, проводит кончиками пальцев по ладони с почти благоговением. Вздохнув, Питер запрокидывает голову и закрывает глаза — он понимает, к чему идет. Ощущение горячих шершавых губ, медленно скользящих по коже, совсем не скрывает того факта, что в то же время с него нагло стаскивают браслет веб-шутера, он слышит тихий щелчок застежки. Паучье чутье предупредительно гудит — это однозначная опасность, попытка оставить его без защиты, но к черту. Ему надоела собственная правильность, а Уэйд уводит у него далеко не первый комплект. Горячая сильная рука скользит по пояснице почти невинно, притягивая его ближе, Паук вжимается в тело Уэйда, цепляется за плечи, позволяя то, что обычно делает сам — выстрелом паутины зацепиться за высотку и поднять их обоих на ближайшую крышу. Вырывается, отпрыгивает в сторону, быстро осматриваясь по сторонам. Никого. Никого, кроме них. Сбежать больше не вариант — с одним браслетом неудобно, хоть и возможно, но догонит же. Инстинкт самосохранения у Уэйда Уилсона отсутствует как таковой, особенно учитывая, что убить его практически невозможно; ему явно все равно, что нахождение в компании Паука сейчас попросту опасно. Для всех, по указанного Уэйда Уилсона включительно. С другой стороны, здесь, на крышах, у него намного больше свободы, не ограниченной стенами квартиры и соседями, которые, конечно, привыкли к их закидонам (наверное), но перед которыми Питеру по утрам бывало стыдно. Здесь у него была возможность не подвергать никого опасности. Выдержать, не сорваться, найти еще каких-нибудь уродов, которых не жалко, на которых можно выместить бушующие эмоции… Уэйд вдруг оказывается слишком близко, хватает за руку. Паук с шипением вырывается, всеми силами сдерживая инстинктивное желание ударить в ответ — все-таки, это Уэйд, и он ничем не заслужил подобного отношения. Даже когда внаглую лапает под и без него тесным костюмом. Паук высвобождается одним рывком, заламывает ему руку и впечатывает Уэйда в стену выхода на крышу. Сегодня он точно не настроен на эти игры. Лучше, если Уэйд поймет это вовремя, и не придется его калечить. Он больше всего боится причинить вред кому-то знакомому, своей семье, пытается раз за разом сбежать как можно дальше от знакомых мест, но чертов Уэйд Уилсон находит его в любой точке пространства-времени, раз за разом рискуя своей неубиваемой шеей. Он просто не хочет, чтобы однажды жертвой пошедшего вразнос самоконтроля стал именно Уэйд. Под чрезмерно стиснутыми пальцами хрустит кость, и Питер отшатывается в ужасе. И Уэйд, конечно же, — эти его наемничьи навыки — сразу же пользуется этим мгновением, чтобы прижать к стене уже его. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — Я тоже тебя люблю, котенок, — Уэйд с тошнотворным хрустом вправляет сломанное запястье и тут же, не дожидаясь конца заживления, тянет его маску наверх. Питер перехватывает руку, но сдавить с достаточной силой духу уже не хватает. — Здесь никого нет, — Уэйд приникает горячими шершавыми губами к оголенной шее. — Никто тебя не узнает. Никто не увидит, как их герой позволяет себя трахнуть где-то на крыше. — Ты так уверен, что я позволю? — нужно бежать, пока все это не зашло слишком далеко, но колени подгибаются сами по себе, и без стены, к которой его беззастенчиво прижимают всем телом, устоять на ногах будет не так уж просто. — Разве тебе не хочется послать все к черту и делать то, что хочется? Эй, — Уэйд подцепляет его подбородок двумя пальцами, заглядывает в глаза неожиданно серьезно. — Отпусти себя и расслабься. Для этого не обязательна ударная доза алкоголя. Там, внизу, ты был вполне раскован. Что случилось теперь? — Я могу тебя покалечить. — Нашел, чем пугать, — Уэйд усмехается, тянет его ближе к себе, просовывает руку между холодной стеной, хорошо ощущаемой через тонкий слой спандекса, и его поясницей. — Я не хочу! — он снова вырывается, отпрыгивает — последняя попытка сохранить статус-кво, не свалиться в излишнюю жестокость, на которую Уэйд просто нарывается. Знал бы он, как тяжело удержать себя в руках. — Я знаю, чего ты хочешь, — соблазнительно шепчет Уэйд, оказываясь непозволительно близко, на мгновение прикусывая чувствительную кожу за ухом, и вкладывает ему в руки одну из своих катан. — Давай сделаем это. Не то чтобы он не умеет обращаться с оружием. Проблема в другом. В том, что конкретно это оружие заточено до бритвенной остроты, о чем ему прекрасно известно. Это уже действительно танец по лезвию. Вздохнув, Питер закрывает глаза и позволяет всему идти своим чередом. Реагирует скорее на тонкий свист рассекаемого воздуха — предупреждение опять запаздывает, паучье чутье все еще пребывает в уверенности, что ничего серьезного ему в компании вооруженного наемника не угрожает — уходит в сторону, ныряет под пролетевший над головой клинок. Уэйд быстрее обычных бандитов, плюс армейский опыт. Ловит чужую катану уже в опасной близости от лица — щеку обжигает искрами от столкнувшихся клинков. Тело реагирует раньше разума, отшатываясь в безопасность, и следующий далеко не изящный выпад встречает уже не звон стали, а влажный хруст разрезаемой плоти. Он не открывает глаза, знать не хочет, что натворил, отступает назад, в какой-то момент оставаясь балансировать над бездной высотой в несколько этажей. Щеку обжигает уже не искрами — мимолетным прикосновением горячей стали. Паук отмахивается вслепую, выпускает из ладони скользкую рукоять и кидается вперед. Они падают на поверхность крыши единым целым, Питер вцепляется в широкие плечи, чувствуя запутавшуюся в волосах ладонь, не то целует, не то кусается, скулит в чужие губы из-за почти болезненного возбуждения. Уэйд перекатывает их по крыше, нависает сверху ожившей опасностью, в его глазах — откровенная похоть и безумная нежность, от которой ему всегда сносит и без того неплотно прибитую крышу. Он выгибается, позволяя стащить с себя нижнюю часть костюма и последний веб-шутер, наверняка исчезнувший в одном из многочисленных карманов пояса Уэйда. Устраивает ноги на его плечах, ежится от ветра, касающегося обнаженной кожи. Слишком хорошо знает, что погода промозглой нью-йоркской ночи — это последнее, что будет интересовать его уже вскоре. Паук облизывается медленно, смакуя каждый миллиметр губ, на которых еще остался вкус Уэйда, ведет стопой по его плечу и груди. Он тоже знает пару точек, на которых можно играть, если не боишься последствий. Уэйд склоняется ниже, едва не сгибая его пополам, сверкает глазами яростно, заставляя чутье сходить с ума — о, вот теперь мы чувствуем опасность, конечно же, — проталкивает внутрь сразу два влажных пальца, впивается в губы почти агрессивно. Паук кусается в отместку до солоноватого привкуса крови. Царапина на щеке жжется, начиная постепенно зарастать. Уэйд трахает его пальцами, не жалея, и это было бы почти больно, если бы не было уже мало. Ему мало только пальцев, нужно больше, глубже. Ему плевать, насколько неприлично он ведет себя сейчас — им приходилось видеть друг друга в такие дерьмовые моменты, что стесняться давно нечего. Питер тянет его к себе ближе, молясь на собственную гибкость, позволяющую подобные телодвижения, и одновременно ее же ненавидя, скользит руками по чужим бедрам, по выпирающему стояку, хорошо ощутимому даже сквозь плотную ткань костюма, чуть сжимает, выбивая у Уэйда почти скулящий стон. Язычок молнии попадается под дрожащие пальцы не с первого раза, угол неудобный, приходится действовать на ощупь, по памяти, а та подводит. Уэйд тянет его к себе ближе, убирает пальцы — и Питер не может удержаться от жалобного стона, эта пустота убивает его — Уэйд толкается внутрь и сразу, не давая ни секунды привыкнуть, начинает двигаться. Паук давится стоном, сам подается ближе, глубже, едва помня о том, чтобы колени не сжимать — плохая идея ломать шею тому, кто тебя трахает, расцарапывая всю спину, все еще укрытую тканью костюма, о неровности крыши. Уэйд знает, что ему нужно сейчас; не пытается нежничать, впивается в бедра стальной хваткой, до синяков, до задушенного стона вбивает в жесткую поверхность. Паук цепляется за него, пытаясь не то отодрать от себя, не то прижаться еще ближе, едва ли уже помня собственное имя, кусает губы, чтобы не орать — где-то на краю сознания еще бьется мысль о, вроде как, общественном месте, где надо бы вести себя потише — но он совершенно точно не помнит, зачем. Руки, беспорядочно шарящие по крыше и чужим бедрам, попадаются в болезненно-жесткий захват, его буквально распинают по жесткой поверхности, лишая возможности двигаться, чутье истерично заходится, на несколько мгновений гася любую рациональность, кроме животного инстинкта вывернуться из чужих жестоких рук. Прижаться ближе, еще ближе, отдаться без остатка, до последней капли рассудка. Слуха касается ласковый шепот, теплые шершавые пальцы легко скользят по линии челюсти, стирая влажную дорожку, кажется, крови из прокушенных губ. Он только теперь понимает, что кончил — и что, вообще-то, не только он — медленно, неловко убирает ноги с плеч Уэйда. Встать сейчас точно будет задачей непосильной. Уэйд аккуратно перекладывает его со своих коленей, Паук лениво перекатывается на бок. Душ ему, конечно, потребуется в любом случае, но сократить площадь контакта с не слишком-то стерильной поверхностью крыши однозначно стоит. Паук почти мурчит, потягиваясь всем телом. По разуму разливается звенящая тишина, бесящееся чутье наконец успокаивается, эмоции больше не душат. Подспудное раздражение, не дающее связно мыслить и толкающее на необдуманные поступки, уходит до следующего раза. Пока он приводит себя в порядок, Уэйд успевает смотаться вниз и притаскивает кофе. Питер укладывается на его колени. Отбитые о крышу лопатки ноют, но на это можно не обращать внимание. Ему наконец-то спокойно. Он отпивает кофе. — Там есть коньяк, — и это не вопрос. — Котенок, замерзнешь и заболеешь, а нам этого совсем не надо. Пей. До дома доставлю. — Кстати об этом. Ничего не хочешь мне вернуть? — Ммм… нет? — Почему я не удивлен… — ему слишком лениво спорить, тем более производить обыск и изъятие. Кофе вкусный, а далеко идущих последствий сейчас, когда он способен себя контролировать, от пары глотков алкоголя не случится. Ну или пусть Уэйд сам с ними разбирается. И надо все-таки вызвать полицию для тех четверых придурков внизу.