Мое сердце сейчас — это открытая рана

Питеру плохо. Это очевидно любому, кто знает его хоть сколько-нибудь, а Уэйд все же полагает, что достаточно его изучил. Уэйд отыскал его в самом углу Безымянного бара, методично надирающимся и мрачным взглядом следящим за не более трезвыми бандитами. И, учитывая, что он вообще не пьет — по крайней мере, в адекватном состоянии — дело дрянь. Возможно, кто-то умер. Вообще-то, Уэйд подсел за этот столик еще пятнадцать минут назад, но его до сих пор не заметили. Паука и его знаменитого чутья здесь нет — иначе здесь бы уже была хорошая драка. Питер проворачивает в ладонях простой граненый стакан и тихо, буднично интересуется: — Вот чего еще им не хватает? Уэйд замечает под столом изорванную в мелкие клочки газету со слишком узнаваемым заголовком. О, так вот в чем дело. — Котенок, хочешь, я его пристрелю для тебя? — Уэйд осторожно кладет ладонь на острое колено. Здесь такое не приветствуется — все-таки, специализированное заведение для преступных элементов накладывает определенные ограничения. Тут только пьют и бьют друг другу морды. Ну, еще обсуждают всякое, для чужих ушей не предназначенное. Любви — что бы в это понятие ни вкладывалось — здесь места нет. — Если бы это помогло, — Питер нездорово хихикает, привалившись к его плечу. — Джеймсон даже из ада найдет способ донести читателям, как он ненавидит Человека-паука. Уэйд, ты же обещал, что больше никого не убьешь… — Поехали отсюда, — Уэйд решительно выдергивает его из-за столика. Питер ловко пружинит, удерживаясь на ногах. Хотя, вот честно, лучше бы его рефлексы тут не срабатывали. В лицо его, конечно, никто не знает, но привлекать к себе внимание необычным поведением уж точно не стоит. Для этого хватит и самого присутствия Уэйда Уилсона. Уэйд вытаскивает его из бара, поминутно ожидая, что кто-нибудь обратит на них совсем не нужное сейчас внимание и все-таки придется стрелять, а потом еще и выслушивать нотации от не вполне трезвого поборника морали. Но обходится в этот раз. В такси Питер почти что засыпает на его плече, и на пару мгновений кажется, что буря миновала, едва начавшись. Но когда это все у них было так просто. Отлучившись на кухню и вернувшись, Уэйд обнаруживает его на подоконнике, привалившимся к стеклу спиной и закрывшим глаза. Паук не спит: порывшись в горе снаряжения на столе, Уэйд швыряет в него откопанным веб-шутером — и Питер ловит его за мгновение до удара по носу. Взгляд у него мрачноватый. И почти совсем трезвый. — Что? — Уэйд беспечно пожимает плечами. — Если вылетишь из окна, хоть не надо будет соскребать твою тушку с асфальта. Что случилось, котенок? — сменив тон и отдав ему свежесваренный кофе, Уэйд усаживается на пол — еще и его вес хлипкий подоконник уже точно не выдержит. — Давай, рассказывай. Я же понимаю, что вшивая газетенка это даже не повод, чтобы тебя так развозило. — Ма… Другой Человек-паук в больнице. Уэйд качает головой. Эта его повернутость на анонимности. Черт, да Питер первый раз к себе его подпустил только в маске! Ну или не подпустил… Подробности первого их настоящего «свидания» подстерлись со временем, хотя Уэйд и был уверен, что такое никогда не забудет, но он твердо уверен, что все было по обоюдному согласию. Помнил, как горячила кровь недавняя схватка, как его били по рукам, тянущимся к чужой маске. Гибкое тело, прижимающееся к его собственному… Как хотелось, вслепую зарываясь в каштановый затылок, подсмотреть, узнать, но… оправдать доверие было важнее. После, утром, когда смущенный Питер уже не отворачивался и не пытался спрятаться в тень — да и посейчас тоже — Уэйд правда не понимал, как можно настолько доверять тому, кто пустил тебе пулю в лоб. Пусть по ошибке, пусть загладить эту ошибку Уэйд пытается до сих пор, но все же. Зато стало понятно, почему он столько тянул с признанием. Уэйд и правда тогда чуть не сошел с ума повторно. И вот теперь Питер столь же ревностно защищает личность второго Человека-паука. Уэйд, впрочем, по случайным обмолвкам знает достаточно: темнокожий пацан лет около семнадцати, имя начинается на «М», но делать ему больше нечего, как пугать каждого бруклинского пацана до тех пор, пока ему не засветят в глаз с паучьей силой. Одного такого хватает. — Ты оказывался там на прошлой неделе, — Уэйд пока не совсем понимает, в чем проблема. Конечно, привыкнув, что сам не способен окончательно умереть, довольно сложно напоминать себе каждый раз, что не все вокруг могут провернуть такой фокус. Тем более, если пацан хоть немного похож на самого Питера, который вечно рвется в самое пекло, его нынешнее местонахождение вот вообще неудивительно. — Насколько там все плохо? — при «хорошо» люди, а тем более Пауки, в больницу не попадают, сам видел и сам, случалось, штопал. — Уэйд, ты угрожал медсестре пистолетом! И… не знаю. Меня и близко не подпустят, я даже не похож на родственника… — Он был не заряжен. А она собиралась сдернуть с тебя маску. Хорошо, пойдем завтра вместе. Все понимаю, тебя внутрь проведу, сам на улице дождусь. — Это моя вина, — словно не слыша его, тихо бормочет Питер. — Меня не было рядом, когда ему понадобилась помощь… — Так, котенок, притормози. Питер! — Уэйд редко вот так — по полному имени — зато внимание сразу целиком достается ему. — Послушай меня хоть раз, ладно? Это. Не. Твоя. Вина. Виноват тот, кто отправляет мальчишек на больничную койку. Завтра ты выяснишь у пацана, кто это сделал, и я с ним разберусь. — Мы не будем никого убивать! — Котенок, ты словно в первый раз. Есть множество способов сделать чью-то жизнь невыносимой, не убивая их. — Уэйд! — Ладно-ладно, — откровенно говоря, пацан ему безразличен, но Питер считает его братом, а Уэйду не нравится видеть Питера расстроенным. Ну и вообще. В семье положено заботиться друг о друге. Если бы его брата кто-то отправил на больничную койку — он бы виновника порвал в клочки. Котенок для этого слишком ответственный и воспитанный, но зато у него есть Уэйд. Питер, наконец начиная успокаиваться, обращает внимание на кофе. — Зачем здесь столько молока? — Чтобы лучше засыпалось, конечно же! И чтобы не напугать пацана такой кислой рожей, — Уэйд позволяет себе вольности: сгребает его с подоконника и легонько прижимает к себе. Удивительно, но Питер даже ни разу не брыкается. Так себе знак, на самом деле. Ему все еще не намного лучше. Уэйд тащит его в спальню, опускает на кровать и отступает подальше, чтобы чего не вышло лишнего. Питеру надо отдохнуть. — Куда ты? — Питер непонимающе хмурится. — Спи. Уже поздно. Питер вдруг тянет его к себе за руку, усаживает рядом и без сомнений роняет голову на колени. Прикрывает глаза, выдыхает спокойнее. И через минуту уже спит. Уэйд качает головой, потихоньку проверяя его карманы. Телефон, несколько мелких мятых банкнот, нечто электронное, варварски сломанное пополам, обрывки каких-то записок, капсула, в которой без труда узнается жидкая паутина — а он в кои-то веки вышел в город без спандекса под одеждой и браслетов, видимо, даже и сам не в курсе, что у него валяется по карманам. Уэйд с сомнением смотрит на телефон: там сканер отпечатков хозяина и программы, которые могут разбудить Паука, если в чертовом городе опять случится какая-нибудь чертовщина… Но, стоит коснуться экрана, как телефон мигает приветственным сообщением, пропуская его в главное меню. Ну нельзя же настолько слепо кому-то доверяться! Тем более — Уэйду. Хитрые программки всяких сканеров не отключаются, сколько в настройки ни тыкай, но удается вырубить хотя бы звук. Уэйд откладывает телефон под руку, чтобы успеть схватить, если засигналит. Сон у Питера чуткий, даже слишком, реагировать придется молниеносно, ведь надо его уберечь и дать котенку отдохнуть. Он слишком выматывается, вот и срывы стали чаще… Питер бормочет во сне что-то непонятное, тихо стонет. Уэйд в курсе (сам такой же): ему редко снится что-то хорошее — чаще кошмары, обрывки прошлого или что-то такое же безрадостное, чего еще не случалось, но могло бы. Осторожно, стараясь не потревожить, запускает ладонь в спутанные каштановые пряди, поглаживает аккуратно. Ему непривычно такое, слишком хрупкое и трогательное, чего и касаться-то страшно, чтобы не сломать. Обычно Паук не спит у него на коленях, не жмется доверчиво: просто вырубается где-то поблизости, такой же напряженный и взъерошенный, как и наяву. Питер успокаивается под его рукой, глубоко вздыхает, притираясь чуть ближе. Уэйд зачем-то оглядывается на окно, где серые сумерки уже уверенно сменяются ночью, здесь, в захолустном райончике города, который никогда не спит, уже не горит почти ни одно окно. Качает головой. И подбирает его к себе, аккуратно устраивая в объятиях. Очевидно, что кто-то должен стеречь его сны.