Резерваж

Есть такие дороги – назад не ведут. На чужом берегу я прилив стерегу. Паруса обманув, ветер стих навсегда, Плоским зеркалом стала морская вода.       Кривая дорожка тёмного пути оказалась для Вэй Ина дорогой в никуда. Он ничего не добился. Он потерял всех, кто был ему дорог. Он никого не спас. Единственный человек, который остался, ненавидел его. Но, боги, как бы он хотел снова увидеть Лань Ванцзи! Снова почувствовать себя особенным, потому как ни на кого больше второй Нефрит не смотрел с таким выражением. Поэтому он продолжал бродить там, где оказался, в поисках выхода, даже если прекрасно знал, что никакого выхода нет. Обернуться бы лентой в чужих волосах, Плыть к тебе до рассвета, не ведая страх, Шелком в руки родные опуститься легко – Вспоминай мое имя, прикасайся рукой.       Лента. Шелковая лента клана Лань, сплетённая с заклинаниями, с самой сутью её носящего. Наверное, не стоило так настойчиво за неё хвататься. Наверное, Лань Чжань ненавидит его за такое легкомысленное отношение. Но, если верить подслушанному разговору адептов Лань, лента перенимает отпечаток души. А значит... Значит ли, что Лань Чжань буквально носит на лбу его, Вэй Ина, душу? Было бы неплохо. Если, конечно, Лань Чжань хочет его помнить... Я по дну бы морскому навстречу пошла, Только в компасе старом сломалась игла. Парус стерся до дыр от палящих светил, Да и ветер попутный меня невзлюбил.       Все говорили, что не утащить в могилу богатств. Ну, богатств Старейшина Илин и не скопил, а вот компас зла в складках ханьфу нашёлся, да только работать дурная штука отказывалась, стрелка то замирала, то принималась бешено вращаться, и Усянь, в сердцах, запустил изобретение куда-то за горизонт. А потом набрёл, понял, что игла отломилась, и расстроился. Теперь у него не было и иллюзорного направления. Не было чувства времени – вечные предрассветные сумерки не давали ни ориентироваться по светилам, ни толком спать. Впрочем, спать и есть ему тоже было не нужно. Но сильнее всего напрягало отсутствие ветра... Ветер, брат ты мой, ветер, за что осерчал? Хороню в себе боль и венчаю печаль. Бурунами морскими пробежать нелегко – Вспоминай мое имя, прикасайся рукой.       И всё-таки, иногда, сквозь смутные ощущения пробивался будто лотосы с илистого речного дна тихий, едва заметный зов. – Вэй Ин... Вэй Ин... Ты здесь, Вэй Ин? – Да. Да, я здесь! – кричал он, срывая голос, кашляя кровью. Но никто не пришёл. *** Третий год я зову – только эхо в ответ, Обманул меня ветер, запутал твой след. Только сталь твоих глаз не забыть никогда, А в груди ледяная морская вода.       Год за годом Лань Ванцзи как сумасшедший, как одержимый, не обращая внимания ни на раны, ни на усталость, ни на злые языки, играет "Расспрос". Потому что так нужно. Потому что он просто не может поверить, что Вэй Ина больше нет. Потому что весёлые серые глаза запали в душу ещё тогда, у стены, и дальше было только хуже, ещё хуже, потому что нельзя смотреть на Вэй Ина и не думать о нём. Нельзя забыть. Нельзя дать ему окончательно раствориться в небытии. Нельзя дать шальному ветру унести воспоминания. Поэтому, когда в ответ на извечный вопрос струны едва заметно дрожат, Ванцзи может только жадно вслушиваться. Вслушиваться, проглаживая пальцами клановую ленту Лань, впитавшую Вэй Ина так же, как впитала его собственная душа.

Даже если внутри поселился бесконечный холод.