Резерваж

Закат раскинулся крестом поверх долин вершины грёз Ты травы завязал узлом и вплёл в них прядь моих волос Ты слал в чужие сны то сумасшедшее видение страны Где дни светлы от света звёзд Господином Горных Дорог назову тебя Кто сказал, что холоден снег? Перевал пройду и порог, перепутие Перекрестье каменных рек       Второй молодой господин Лань, прекрасный, как Небожитель, холодная отстранённая красота. Лицо будто вышедшее из-под рук умелого скульптора, кожа – белый, чистейший нефрит, прекрасный, неземной. Прикоснуться к нему кажется святотатством, но Вэй Ин всё равно касается: тычет пальцем в щеку, приваливается грудью к плечу, хватается за руки. Ему кажется это таким простым и обязательным, вывести второго Нефрита на эмоции, растрясти, распотрошить, вывернуть наизнанку, чтобы только ему, сыну слуги без роду-племени величественный господин показал всё то, что кроется под внешней холодностью, выученной, вбитой клановыми правилами. Потому что во всех постыдных снах господин Лань Ванцзи неизбежно горяч, порывист, даже в чём-то жесток. И путь до этого, прекрасного в своей несдержанности мужа представляется Вэй Ину длинной, трудной дорогой, через гусуланьские горы традиций, через ледяные омуты хватающего за самую душу страха. Я ухожу вослед не знавшим, что значит слово "страх" О, не с тобой ли все пропавшие, погибшие в горах Что обрели покой там, где пляшут ветры под твоей рукой на грани ясного утра? Господином Горных Дорог назову тебя, облака Кружат стаей перед грозой Наша кровь уходит в песок, позабудь её, и она Прорастет тугою лозой Я хотела остаться с тобой Я уже успела посметь Пахнет снегом, прозрачная боль То ли даль, то ли высь, то ли смерть       Война отдаляет его от заветного перевала, от Лань Ванцзи, от света, от разума, от всего, от чего только может. Тьма пожирает страх, и Вэй Усянь уже не страшась ничего, кроме самого себя, идёт вперёд, не думая о ранах, не переживая о погибших. Пусть ланьцы играют свой "Покой", пусть укладывают мятежные души, а его работа теперь те, кто жаждет мести и кровавых расправ так же, как он сам. Только жаль немного этой грязной кровью выпачкать полы белых одежд нефритового небожителя. Поэтому Усянь отталкивает его, кричит что-то грубое, обидное, а внутри всё ещё сгорает от желания добраться до того Ванцзи, что господствовал в его больной душе. И огонь этот пылает до тех пор, пока может Вэй Усянь держать про́клятую чёрную флейту. Пусть укроет цепи следов моих иней Чтоб никто найти их не мог Кто теперь прочтёт подо льдом твоё имя Господина Горных Дорог?       Он сделал то, что должен был. Уничтожил. Закончил. И хватит теперь. Осталось совсем немного... И только на самом краю памяти пляшет неверное, может, придуманное, а может, во сне виденное воспоминание – Лань Чжань, встревоженный, совсем не величественный, земной и тёплый, держит за руку и что-то бесконечно шепчет. Но не может же такого быть, да? Ведь Лань Чжань совсем, совсем не такой...       Вот только не знает ужасающий простых людей Старейшина Илина, что пылающий страстью Лань Чжань, которым так грезится, он не где-то там, в далёком краю, а здесь, за тонким кружевом укромного взгляда золотых глаз.