Мы пошли посмотреть виноград

      Они сталкиваются у городских ворот: оба перепачканные в крови и грязи с головы до ног и настолько уставшие, почти заснувшие на ходу, что просто не заметили, как шли вместе по мосту, и лишь когда нужно было расходиться в разные стороны, опомнились.       — Ох-хо, господин Полуночный герой, — первым отреагировал капитан. — Надо же, я думал, ваше время выходит стоит полуночи завершится, и что же вижу? Ещё и рассвет хотите себе приписать?       — Боишься остаться без работы? — Дилюк слишком устал, чтобы ввязываться в серьёзный спор.       — Ты признал, что Ордо занимается работой? Поистине невероятное утро!       Кэйа, глядя на обречённое лицо винодела, тихо смеётся. Да так заразительно, что Дилюк не имеет никаких шансов не рассыпаться смехом в ответ.       Однако они все ещё играют роли, друг для друга в том числе.       — Самонадеянно было идти на вылазку после вчерашнего в таверне, сэр Кэйа.       — Как мило с вашей стороны заботиться обо мне, господин Полуночный герой.       — Будет разочарованием, если орден в очередной раз так глупо лишится кого-то из людей.       — Однако я видел и вашу промелькнувшую тень с бутылкой в руке, — нарочно выводит из себя Альберих, абсолютно бессмысленной фразой.       — Я не пью, в отличие от вас.       — Как похвально, — Кэйа театральным жестом взмахивает руками. — И когда же Полуночный герой изволит отдыхать? Днём — отчёты, поставки; вечером — стойка бара; ночью — защита города. Перегорите, как спичка, господин «Еще-и-рассветный герой».       — Зато вы утомлённым не выглядите, Сэр Кэйа.       Ложь во спасение, чтобы продолжить разговор. Кэйа выглядит просто отвратительно. Синяки под глазом, сравнившиеся по цвету с убийственной чернотой бездны, откровенно потрёпанный вид, кое-где со следами свежей крови, и не совсем понятно своей или чужой. Если он ляжет и расслабится, то ничем не будет отличаться от свежего трупа. Впрочем, Дилюк выглядит не лучше. Разве только кровь не так заметна на чёрном.       — Сплю, когда нужно заполнять отчёты, — расплывается в добродушии Альберих, заставляя винодела тяжело вздохнуть.       — Значит, под конец месяца вам остаётся только посочувствовать.       — Как подумаю — у самого коленки трясутся, — капитан ерошит волосы в попытке взбодриться. — Ну ничего, бумажную волокиту я приду запивать Полуденной смертью.       — Налью виноградный сок, — беззлобно угрожает Дилюк, удерживая уголок губ от попытки взлететь вверх.       — Жестоки, как всегда.       Они стоят у молчаливого фонтана, который выключили на ночь, не в силах ни придумать новую колкость, ни разойтись уже, наконец, в разные стороны и хоть немного поспать. Кэйа щурится одним глазом, когда рассветный луч показывается из-за плеча винодела, охватывает его волосы алым пламенем и буквально выжигает Альбериху зрачок.       — Ослепительно сияешь, — ухмыляется в брусчатку капитан, утирая рефлекторно выступившие слёзы в уголке глаза. — Сожжёшь когда-нибудь.       — Тебя сжечь, — улыбается Дилюк, — десяти солнц не хватит.       Они прячут друг от друга улыбки и горячее, разливающееся в сердце тепло, ведь в рассветных лучах всё кажется совсем как раньше. Но скребущее чувство поверх этого тепла грызёт, что один единственный взгляд на то, как же сильно они изменились, оставаясь прежними, разрушит всё.       — Дилюк, — шёпотом зовёт Кэйа и отмахивается от злобного взгляда, мол, что конспирацию рушишь, — тебе нужно отдохнуть. Выглядишь паршиво.       — Ты тоже.       Они стоят ещё мгновение и, не сговариваясь, расходятся. Одному солнце ласково светит в лицо, а другому в спину лучатся сразу два.

________

      — Капитан!       Дверь распахивается, ударяясь ручкой о стену, чем заставляет Кэйу вскинуться и судорожно делать вид, что он вовсе не пускал слюни на стол во сне.       Джинн, ворвавшаяся в его кабинет ветреным смерчем, осекается на половине слова и даже на половине эмоции, застывая с забавным выражением на лице.       — Отвратительно выгляжу, да? — немного неловко спрашивает Кэйа, реагируя на её застывшее удивление, глушит зевок и трёт лицо, отчаянно пытаясь не снять с себя кожу. Обречённо оглядывает себя и, не вставая с места, стягивает дорожный плащ вместе с рубашкой. Вернее её остатками. — Прикройте дверь, магистр, а то такие слухи поползут.       Кэйа подмигивает девушке и смотрит, как она отмирает и с закатившимися глазами закрывает дверь.       — Привыкла видеть тебя более, — она задумывается на мгновение, — изысканным, в плане одежды.       Она провожает взглядом поднимающееся уставшее тело и запрыгивает на стол. Это правда. Обычно он успевал привести себя в порядок до того, как появиться на людях после заданий. Джинн, конечно, видела его и в более плачевных состояниях, но последние года два он всегда старался выглядеть если не потрясающе, то хотя бы приемлемо.       — Не носить же мне меха и корсеты в места, куда ходят изваляться в грязи, крови и кишках, — он смачивает в принесённом ещё вечером заботливой Ноэлль тазике воды полотенце и избавляется от грязи с тела, в процессе стреляет глазом в девушку. — Хоть бы покраснела, магистр! Пол-Мондштадта готово заплатить огромные деньги, чтобы увидеть меня хотя бы без рубашки, а тебе такое достаётся бесплатно.       Джинн фыркает и закидывает ногу на ногу, беззаботно раскачивая мыском сапога. Почти как Лиза. Кэйе льстит, что действующий магистр доверяет ему достаточно, чтобы позволять себе такие вольности в его присутствии.       — Альберих, я видела, как тебе зашивали задницу, пока ты блевал кровью и ещё какой-то гадостью. До, в процессе и десять дней после, пока мы спускались с Хребта, — меняя штаны на привычные, капитан горделиво демонстрирует шрам от середины поясницы до бедра, аккурат через ягодицу, на что получает укоряющий взгляд. — Поэтому единственное, что заставит меня покраснеть в отношении тебя — это своевременно заполненные отчёты.       — Вы слишком суровы ко мне, магистр.       Это было почти правдой.       — Я слишком тебя распустила.       Это вообще правдой не было, и, честно, Джинн пыталась придумать повод сбагрить Альбериха в длительный отпуск. Но повод никак не намечался, а когда намечался — капитан жизненно был необходим на работе, да и выглядел он пока нормально. Почти. Приемлемо, по крайней мере, точно. А сам так вообще ни про отпуск, ни про дополнительные выходные за лишние часы работы, ни про, Архонт упаси, больничные не заикался. Разве что утаскивал у неё со стола какое-нибудь поручение и заманивал к ней Лизу, когда девушка совсем с ног валилась, хотя должно было быть, вроде как, наоборот.       — Так чего пришла? — капитан поворачивается спиной, приподнимает повязку наверх, чтобы умыться, и не открывает глаза, пока не промокнёт лицо сухим полотенцем и не вернёт повязку. Джинн в это время внимательно шуршит бумагами на столе, показательно вглядываясь в текст документа, и какая разница, что он перевернут. — Неужто что-то хорошее?       — Не совсем хорошее, но и лучше, чем обычно, — уклончиво говорит Джинн, возвращая бумаги на место в ещё больший хаос, чем до этого.       — Порадуй меня, — Кэйа поправляет воротник рубашки и упаковывает себя в корсет.       — Приезжают двое представителей из Цисин с дипломатической миссией. Хотят улучшить торговые отношения и положение с мондштадтской Гильдией.       Кэйа пялится на магистра немигающим взглядом и даже забывает, что он в процессе натягивания перчаток и всего, что к ним прилагается. Джинн лишь на мгновение выглядит удручённой, но потом гордо поднимает голову, не намереваясь спорить.       — И с каких это пор толпа новых людей, да ещё и точно при военных, лучше, чем обычно? — Кэйа устало выдыхает, предвидя не просто гору работы, а необъятную её Бездну. — Это хуже, чем обычно.       — Как жест доброй воли они высказали желание помочь с зачисткой территорий от лагерей монстров, — говорит Джинн, скатываясь в хмурую действительность.       — Мы сами прекрасно с этим справляемся, — отрезает Кэйа и смотрит магистру прямо в глаза. — Если всё будет выглядеть так, будто мы отчаянно нуждаемся в помощи, то доверия к ордену совсем не останется.       Добродушное тепло, ласково окутавшее их утренним солнцем, резко холодеет, натыкаясь на болезненную для обоих тему.       — Твой брат этого доверия тоже ни капли не поднимает ни своими ночными похождениями, ни своими высказываниями в таверне об ордене, — уязвленно жалит Джинн. — Я уже молчу про его грёбанную вывеску о найме рабочих.       — Он будет счастлив, если услышит, — Кэйа смотрит в зеркало, прикладывает остужённые с помощью Крио пальцы на глаз и, не добившись ровно никакого эффекта, лезет в нижний ящик стола за неприметной баночкой. — И не называй его моим братом, а то он как-нибудь услышит и даже пепла от ордена не оставит.       Кэйе не нравится, куда может зайти разговор, и Джинн, улавливая его настроение, милостиво сворачивает с опасной тропинки.       — Как он, кстати? — смягчается магистр и с любопытством смотрит на баночку. — Мне сказали, что вас видели утром, как вместе заходили через городские ворота.       — Все так же геройствует в одиночку, — капитан откручивает крышечку, берёт немного крема на палец и аккуратно размазывает под глазом. — А у ворот случайно столкнулись. Так глупо, будь это кто-то другой, нас могли бы прирезать, а мы бы даже не дёрнулись.       — Если бы было больше людей, то все могли бы отдохнуть чуть больше, — устало выдыхает действующий магистр. — А Дилюк успокоился бы хоть чуть-чуть.       Нет. Дилюк не успокоится, даже если наступит полная идиллия. И они оба это понимают.       — Что возвращает нас к причине твоего визита. Нужно выставить всё так, будто это не они, а мы делаем им услугу, показывая свое мастерство.       Кэйа придирчиво смотрит на своё отражение и закручивает склянку. На вопросительный взгляд мечницы он отвечает:       — Чтобы не так сильно распугивать окружающих мешками под глазами, — и, опережая вопрос, говорит: — Сахароза предложила, но тебе лучше попросить Лизу или Альбедо. Не пугай моего щеночка, она только начала чувствовать себя полноценным алхимиком.       Джинн оскорблено пожимает плечами и улыбается.       — Ты хорошо на неё влияешь.       — Комплименты и оценённый труд на всех хорошо влияют.       Кэйа отрывается от критического рассматривания себя в зеркале и замечает виноватый взгляд девушки. Святые Архонты, и вот они здесь опять.       — Кэйа, я не…       — Даже не думай, магистр, — он грозно наставляет на неё палец, беспардонно перебивая. — Ты делаешь наилучшее из возможного при сложившихся обстоятельствах. Не будь тебя здесь — Мондштадт бы опять превратился в аристократический ад. Даже Архонту здесь нравится, а это точно чего-то да стоит.       Джинн прячет взгляд, разглядывая свои сапоги, и вдруг поднимает на него взгляд.       — Говоря об Архонтах… Венти — он же…       — М-мм?       — Нет, забудь, — она подходит сзади и поправляет сбившийся воротник. — Можем созвать искателей приключений. Мол, обмен опытом, все дела. Собрать побольше и отправить всех зачищать подземелье. К тому же, ходят слухи, что вместе с Цисин приедет какой-то жутко сильный посол из Снежной, но не по работе, а по личным делам. Любоваться ветрами Мондштадта. И, якобы, к Цисин присоединился, потому что им по пути.       — Посол из Снежной? Интересно.       — Ты что-то знаешь?       — Ничего конкретного, — Кэйа оглядывает себя в зеркале последний раз и растягивает перед Джинн улыбку. — Полагаю, скоро собрание?       — Ещё десять минут, — и девушка перехватывает его за локоть, видя, что он собирается растянуться на диване, — которые ты проведешь заполняя хоть каплю отчётов. Вперёд, Альберих, используй время с толком.       Остаток утра они проведут, обсуждая прибытие с остальными влиятельными членами ордена в лице Лизы, Греты, Эолы, Эмбер, приглашённой из храма Розарии и прочими людьми, чтобы эта куча народа рассказала потом всё ещё большей куче народа, чтобы все начали действовать эффективно и быстро. Кэйа будет зевать в кулак, поддерживать Джинн и вопросы алкоголя и незаметно уснет на теме о финансах. Свои комментарии он вставил в самом начале, а довести их планы до идеала или скорректировать в процессе выполнения Кэйа может без проблем, вникнув в суть дела за жалких несколько минут. Его разбудят, безбожно отчитают и отправят упрашивать Катерину пустить слушок в Ли Юэ про так называемый «сбор искателей». Вылететь из душных усыпляющих кабинетов, оставляя нудное бюрократическое планирование на остальных, воодушевляет. Всё равно усердная Эмбер или Лиза сообщат ему всё, что нужно, без лишних подробностей.       Он задерживается у открывающейся цветочной лавки, улыбаясь девчушке цветочнице, и задумчиво вертит в руках лепесток травы-светяшки. Сладко улыбается, просит придержать для него и исчезает с твердым намерением разобраться со всеми вопросами в городе утром, не затягивая.       Уговорить Катерину легко: стоит лишь послушать, как она устала от грубых путешественников и жадных искателей, сказать пару ласковых слов, и она готова на любые просьбы, особенно, если упомянуть о финансовой поддержке со стороны ордена. А закончатся монстры в Мондштадте, найдутся в Ли Юэ, никаких накладок для Гильдии.       Он проходит по всем постам, проверяя и офицеров, и сами посты. Где-то пошутит, где-то пожурит, где-то похвалит, а где-то наорёт и выпишет выговор.       Заглянет к своим информаторам и деловито припрячет донесения под корсет, проинструктирует о новых поручениях, отсыплет моры, а кое-где намекнёт, что недавно присмотрел хорошее местечко, откуда можно беспрепятственно сбросить труп, и никто не найдёт. А ещё, что подвалы в штабе ордена замечательно глушат любые крики.       Разглядит среди ветвей красные всполохи и начинающее заниматься пламя, осторожно потушит несильной вспышкой Крио и быстро залезет на дерево. Усядется рядом с малышкой Кли на ветке, подстраховывая рукой и лучезарно улыбнётся:       — И давно это мы сбежали от магистра Джинн?       Кли подскакивает на месте от неожиданности, но он всё ещё страхует рукой, и никаких внезапных падений не случается. Испуг в глазах сменяется узнаванием, а потом и лучистым обожанием и любовью.       — Нет, — весело ему улыбнётся девочка, — всего девять улиц как.       — Девять улиц? — хмурится Кэйа, пытаясь вспомнить места в радиусе 9 улиц, которые могли бы заинтересовать магистра. — И откуда же ты убежала, м?       — Из места для ангелов, — хихикает девочка, и у капитана чуть сердце из груди не выскакивает, когда она кувыркается на ветке, а он не успевает схватить за воротник. Дальнейшее Кли сообщает повиснув вниз головой, держась ногами за ветку, — только работают там совсем не ангелы. А ещё магистр Джинн сказала, что там надо вести себя тихо-тихо, потому что ангельская вода и бомбы Кли сделают очень плохо.       В голове что-то щёлкает.       — Ангельская вода, значит? — ухмыляется Кэйа и резво закидывает ребёнка себе на плечо, во избежание следующих акробатических трюков и последующую за ними остановку его сердца. — Тогда держись крепче, чертёнок, идём завоёвывать райские места!       И они лихо соскальзывают на землю под весёлый смех Кли и чихание капитана, которому веткой прилетело под нос.       — Братик Кэйа-а! — жалобно тянет девочка, — Ты же не сдашь меня Джинн?       — Конечно, нет, — улыбается капитан и слышит счастливый смех.       И ухватившись за его голову, Кли совершает немыслимый переворот, чудом не падая. Девочка свешивает ножки ему на грудь и болтает ими, каждый раз попадая пяткой по синяку, который он получил утром. Приходится положить руки на ботинки, останавливая безумную дробь, но тогда страдают волосы, за которые цепляется маленькая пиро-маньячка. Выбрав меньшее из двух зол, капитан отправляется со своей ношей в место для ангелов.       Вот только единственное, что ему там светит, так это ангельский гнев. Учитывая, что Дилюк спал столько же, сколько он сам, или вообще не ложился, вряд ли у того хорошее настроение. Скорее всего он держится на вежливости только из-за Джинн, и стоит появиться Кэйе, как их утреннее тепло разобьётся легко и звонко. Зато с другой стороны, если Дилюк выплеснет на него свою злобу, может, запала сорваться на кого-то ещё у него не хватит. Не так уж и плохо получится, если подумать. Особенно, если Джинн сейчас договаривается с ним о том, что ему точно не понравится.       Кэйа маневрирует по просыпающемуся городу, выслушивая по пути миллион историй из того, что с девочкой приключилось утром, от разорвавшейся колбы, но это не она виновата, честно-честно, до скучного ангела с красными волосами и мерзкого сока из гадости, которая называется виноград, — здесь Кэйа её полностью поддерживает.       Лавировать в толпе, когда у тебя на плечах ребёнок становится немного проще. В основном потому, что ребёнок — Кли, и никто не хочет быть к ней ближе того расстояния, на которое она может что-то докинуть. Не смотря на активно взращиваемую Кэйей репутацию, что она всегда примерно себя ведёт и отлично контролирует.       Он позволяет девочке постучать по двери кулачком с высоты своего роста, прямо как настоящей взрослой, и чуть пригибается, чтобы её берет не встретился с дверным проёмом.       — Ангелов не теряли? — спрашивает он у едва ли не с головой зарывшейся в бумаги магистра. — Я тут нашёл одного, грозится весь город спалить.       Джинн вскидывает голову и испуганно смотрит на стоящую башню из двух человек.       — Кли! Я же говорила тебе постоять рядом! Мы же взяли мелки, ты обещала нарисовать Альбедо!       — Вон он лежит! — девочка указывает на столик, где правда лежат три портрета. Больше похоже на картофель. Может быть, картофельные оладушки, при правильном ракурсе, но, что ж, душа художника полна загадок. — Я была совсем молодец, ничего не сгорело!       Альберих утвердительно кивает головой и пересаживает ребёнка со своих плеч на табурет у стойки. Дилюк удостаивает его холодным кивком, словно никакого горячего тепла и ослепительного солнца и не было пару часов назад. Что ж, Кэйа угадал. И про раздражённое настроение тоже. Пока Джинн заканчивает решать вопросы о снабжении процессии алкоголем и шёпотом просит Полуночного героя просто приглядывать за всем, ему ведь это тоже важно, капитан устраивает девочке ледяное представление, и магистр благодарно треплет его по плечу, попутно поправив беспорядок на голове, устроенный Кли в её поездке на капитанских плечах. Пять минут, чтобы закончить дела в относительном спокойствии, у неё теперь есть.       Две снежные пухленькие фигурки, в которых, если постараться, можно было угадать волчонка и медвежонка, забавно топтались вокруг друг друга.       — Драку! Давай драку! — восторженным шёпотом требует Кли, сжимая ладошки в кулачки в предвкушении. Джинн шикает на неё и закатывает глаза, словно такое было уже тысячу раз.       У волчонка появляется ледяной меч, а медвежонок достает из-за спины двуручник, тоже изо льда. Медвежонок бросается в атаку.       Дилюк невольно краем глаза цепляется за этот цирк и с первых движений понимает, от кого медвежонок и волчонок заимствовали движения.       Джинн что-то увлечённо ему расписывает из того, что они только что обсуждали, и винодел неосознанно, от нечего делать подсматривает маленькое ледяное сражение. Хорошо, что Кэйа сидит к нему слепой стороной.       Снежный волчонок вертится и скачет вокруг медвежонка, уклоняясь от сильных атак, после каждой из которых на небольшом поле боя возникает маленькое облачко ледяной пыли. Взмахи двуручника сопровождаются снежными завихрениями, и винодел догадывается, что это имитация его Пиро. Выглядит красиво. Дилюк не знал, что он так двигается. А ещё не знал, что Кэйа руководитель ледяного театра на полставки. Он не замечает, как Джинн украдкой на него посматривает, пряча улыбку.       Битва разгорается не на шутку, Кли чуть ли не носом лезет в самую гущу, пока ей по носу не прилетает крохотный комок снега. Дилюк чувствует, как где-то в глубине, далеко под ребрами ковыряется маленький хиличурл, пытаясь раскопать что-то очень неприятное. Как-то слишком знакомо. Да, он понял, что техники скопированы с него и с самого Кэйи, но…       Снежный волчонок не успевает увернуться, и ледяной двуручник распарывает ему плечо. Кристаллики льда летят в воздух, испаряясь, имитируют капельки крови. Изящно тают, завихряясь в воздухе. Волчонок хватается за плечо, отшатывается по инерции, но удерживается на ногах.       Дилюк бледнеет, а Джинн, поглядывающая на него, хмурится и тоже переводит взгляд на снежную битву. Она-то кучу раз видела это представление, причем не первый раз именно это ранение в плечо, и она знает, что будет дальше. Маленький медвежонок сделает подсечку, волчонок упадет, и ему в грудь вонзиться маленький двуручный меч. И кристаллики красиво взметнутся в воздух под счастливое хихиканье Кли. Она думала, что когда капитану лень придумывать какой-нибудь новый бой, он просто показывает тот, который когда-то запомнил. В каком-то смысле она права. Вот только вцепившийся в барную стойку винодел, кажется, тоже помнил это сражение. И Джинн внезапно догадывается, но молится всем Архонтам, чтобы она ошибалась.       Кли издает победный клич, вскидывая руку наверх, и вскакивает на стул ногами, разглядывая стоявшего медвежонка и лежащего с раскинутыми руками волчонка.       — А помириться? — спрашивает девочка, ожидая конца истории.       Двуручный меч разлетается на снежную пыль, становясь маленьким вихрем, и две фигурки беззвучно смеются. Медвежонок поднимает за лапу волчонка, и они хлопают друг друга по плечам, обнимаясь. Потом поворачиваются к Кли и кланяются, словно актёры театра.       Дилюк шумно выдыхает, и Кэйа незаметно леденеет, медленно поворачиваясь.       Стоит сценаристу льдов посмотреть на винодела и понять, что тот всё видел, как все краски уходят с его лица, белоснежные чудеса испуганно испаряются. Кэйа выдавливает из себя улыбку, натянуто говорит о своих капитанских обязанностях и, потрепав малышку по волосам, реактивно вылетает из таверны.       Все трое смотрят, как дверь неспешно закрывается.       Кли расстраивается, но с особым воодушевлением берется за мелки с твёрдым намерением создать некую синюю кашу, в которой особые ценители высокого искусства узнают сэра Кэйю. А особо искушённые среди особых ценителей увидят ещё и чудеса, которыми Альберих развлекает девочку время от времени.       — Это не моё дело, — неуверенно начинает Джинн, складывая бумаги, — но может вы всё-таки…       Руки в перчатках громко опускаются на стойку, жёстко проводя грань разговора.       — Ты права, — перебивает Дилюк, передавая ей стопку листов. — Не твоё.       Он не хочет показаться грубым, но он так чертовски устал. Его внезапно раздражает всё: что он проснулся посреди какого-то нелепого абсурдного сна и так и не смог заснуть, дальше и эти жалкие два часа не принесли ни бодрости, ни свежести, а лишь тупую головную боль и сухость в глазах; что в его спокойное созерцание бутылок и методичный пересчёт ради успокоения собственных нервов и строгой документации, врывается оскорбительно бодрая Джинн и маленькая ходячая катастрофа. Его угнетает, что во время, когда он злился на идиотизм со сборами в Гильдии, ведь именно этого сейчас и не хватает городу, в котором и так не всё спокойно, маленькая катастрофа сбегает, и он этого даже не замечает. И факт, что момент, когда он понял, что ребёнка нет в таверне, наступает ровно с открыванием двери, бесит.       Но ещё больше бесит, осознание того, кем является человек, кто приносит ребёнка. И Альберих тоже раздражает своей непростительной бодростью. Дилюк совсем чуть-чуть, самую малость остывает, когда отвлекается на снежные вихри и снова закипает, когда капитан смывается из таверны, стоило поймать его взгляд. Он не понимает себя, вроде и радоваться должен, что территория очищена от нежелательных граждан, а вроде и злость опять поднимается. И как он посмел? Это представление просто оскорбительно! К тому же, он никому мечи в грудь не втыкал! Рядом может быть. Но он взял себя в руки и… Ладно. Всё. Он спокоен.       Нет, а главное почему Альберих, проспав столько же времени, сколько он сам, выглядит так хорошо?       Дилюк извиняется за грубость, обещает и про поставки, и про присмотреть, и придерживает дамам дверь. Отойти за барную стойку и съехать по стене на пол, прикрывая глаза от усталости, кажется лучшим решением проблем на ближайшие десять минут. Работать не хочется совершенно. Забавно, что ровно в том же месте, только по ту сторону стены, сидит его бывший брат в абсолютно такой же позе и ждёт, пока трясущиеся от недосыпа пальцы перестанут так сильно дрожать. Такое случается иногда. Густые кусты и каменная надёжность высокого городского ограждения успокаивают одного, а защита крепкой барной стойки с прохладой стены остужают другого.       Кэйа не желает признавать, как испуганно колотилось его сердце в момент, когда он понял, перед кем он наслаждается своими способностями, а главное, о чем неосознанно думал и проецировал на фигурки. Грёбанное чудо, что чертова таверна не вспыхнула в пламени в тот момент.       Архонты, какой он идиот.