Prey

      Это тёмный день. Тучи сгущаются на почерневшем небе, будто слыша, что происходит внизу. Волшебники мчатся в панике из своих маленьких домов, наспех схватив оставшиеся вещи, которые ещё не успел захватить огонь.       Гермиона старается сохранять спокойствие. Её мышцы напряжены, а голова болит, когда она пытается связаться с Гарри и Роном по камину. Она не знает, как долго сможет находиться в доме, но ей надо предупредить друзей. Вчера они сказали, что приедут навестить её к обеду, однако никто не мог знать заранее, что произойдёт к этому времени.       Вероятно, скоро должны прибыть Авроры. А пока сбежавшие преступники будут сеять хаос и раздор.       Гермиона слышит запах гари из соседнего дома, а затем взрыв на первом этаже. Осознание того, что каминная сеть заблокирована, громом накатывает на неё в эту же секунду. Она резко отходит от камина и хватается за свою палочку, прикреплённую к бедру. Её сердце громко колотится в груди, однако, кажется, дыхание опережает его. Сейчас ей становится по-настоящему страшно.       Радио шипит на кухне, и она быстро отключает его взмахом палочки, стоя на лестничном пролёте. Удивительно, что оно осталось целым. В течение этого времени на улице становится слишком тихо. Обострённые чувства твердят ей, что это не к добру, однако у Гермионы нет времени медлить. Она и так потратила непозволительно много, пытаясь дозвониться до друзей.       Знакомое чувство разбившегося яйца опускается на голову, и только убедившись, что её не видно, Гермиона спускается вниз. Она не может себе позволить использовать заглушающие чары, решив для себя, что будет экономить силы до последнего. В последнее время они слишком быстро тратятся, а на восполнение уходят целые часы. У неё нет столько времени, поэтому она согласна даже на бой, если на неё кто-то нападёт.       Возможно, легкомысленно так думать, но у преступников, ещё утром заключённых в Азкабане, наверняка будет недостаточно сил, чтобы перебить их всех.       Она медленно спускается на кухню, с болью в сердце смотря на почти полностью разрушенный первый этаж. В стене слева от неё зияет огромная дыра, через которую видно задний двор, а дверь висит на петлях. На секунду Гермионе кажется, что сейчас кто-нибудь придёт и выбьет её одним ударом ботинка.       Страх ещё сильнее погружается внутрь неё.       Она осторожно исследует весь первый этаж, крепко держась за палочку. От пота она несколько раз почти не падает на пол, однако Гермиона вовремя успевает удержать тонкое древко, ставшее скользким. Когда она окончательно убеждается в том, что в её доме пусто, её взгляд падает на задний двор.       Ей больше некуда идти. Легкомысленным поступком будет выйти через дверь, а остаться в доме — глупо. Неизвестно, куда в следующий раз будут целиться палочки преступников. При этой мысли внутри Гермионы начинает бурлить злость. Каким образом им удалось сбежать? Не зря ведь Азкабан является самой охраняемой тюрьмой во всей Магической Британии! И более того — их палочки... Разве после Азкабана у них будет достаточно сил для того, чтобы использовать хотя бы Вингардиум Левиоса?       Осторожными движениями Гермиона выбирается из дома, оказываясь во дворе. Качели, которые она когда-то собирала вместе с Гарри и Роном, почти полностью сломаны, а вода в бассейне слева покрыта плёнкой из грязи и пыли. Там же плавают обломки дерева и выбитого стекла из окон.       Гермиона силой сглатывает страх, когда желание закричать начинает преобладать над ней. Она рассеянно трясёт головой, делая шаг назад от увиденного. Не сейчас... Мне надо найти выход отсюда.       От понимания того, что она не может использовать волшебный порох или трансгрессировать из города, к глазам начинают стремительно ползти слёзы. Сейчас она впервые в жизни чувствует себя так, будто оказалась в ловушке.       Крики поражают её, вырывая из собственных мыслей. Гермиона шатается, когда выходит к проезжей части, и невольно замечает, что чары пропадают. У неё начинают кончаться силы.       Это старый город, поэтому большинство зданий здесь выполнены либо из дерева, либо из камня. Она в ужасе смотрит на то, как многие дома и магазины, растянувшиеся по всей улице, пылают в огне. Кто-то из жителей пытается потушить его, однако это почти невозможно — скорее всего, были использованы тёмные проклятия, которые по силам свести только Аврорам.       Она видит матерей, что заливаются в агонии от боли, наблюдая за своими детьми, придавленными тяжёлыми горящими балками. Этот город известен тем, что здесь большинство жителей являются магглорождёнными или сквибами — на протяжении нескольких столетий их ссылают сюда, будто мусор на свалку.       Гермиона подбегает к одной женщине, которая пытается своими собственными руками убрать балку, навалившуюся на ногу её бессознательного мужа. Она кричит и заливается слезами не то от физической боли, не то от моральной. Гермиона видит её ожоги и волдыри, налившиеся кровью, и чувствует дорожки слёз на своих щеках.       Она не может спокойно смотреть на то, как мучаются люди. Она поможет этой женщине всем, чем сможет, и будет спасаться сама.       — Я п-помогу, — Гермиона заикается и быстрым движением вытирает слёзы. Грязь с рукава её кофты размазывается по левой половине лица.       Женщина, задыхаясь, поворачивается к ней. Её руки дрожат, когда она убирает их с дерева, и на каменную плитку льётся кровь. Гермиона старается не смотреть на неё, сосредоточившись на мужчине.       — Пожалуйста... П-пожалуйста, — быстро бормочет женщина, вцепившись длинными ногтями в плечо Гермионы. На мгновение её пронзает лёгкая боль, когда пальцы сильно сжимают кожу. — Он... Он пытался убить одного, но потом... Потом его...       — Я помогу, — повторяет Гермиона, впившись взглядом в карие глаза незнакомки. В них пляшет огонь. — Только отпустите меня, иначе ваш муж умрёт.       Женщина несколько секунд держит её за руку, пока не отпускает.       Гермиона шепчет заклинание сухими губами, направляя палочку в сторону мужчины. Она физически чувствует, как магия поднимает дерево с его ноги, и кусает язык от боли. Ч-чёрт... Я так долго не протяну.       Когда она заканчивает, балка небрежно падает в нескольких футах от них. Перед её глазами танцуют чёрные мушки, прежде чем она приходит в себя, вцепившись пальцами одной руки в каменную кладку. Она медленно переводит дыхание, а затем осматривает нижнюю часть тела мужчины. Сожаление колет её прямо в бок — скорее всего, его ногу придётся ампутировать. Либо действовать настолько быстро, насколько она сможет.       Дрожащими пальцами Гермиона открывает свою сумку, где нащупывает несколько бутылочек. Она вскрывает одну из них и ползёт на коленях к мужчине. Его нога вывернута — сломана кость, — и по ней рассыпано многочисленное количество ожогов. Если она сейчас правильно скомбинирует зелья, то сможет подлечить хотя бы четверть из них и обеззаразить открытые раны.       — Он... Что с ним? — спрашивает женщина, садясь возле неё. Мимо них пробегают несколько человек, но ни один из них не останавливается, чтобы помочь.       Гермиона почти не обращает на неё внимания, сосредоточившись на маленьких бутылочках. Она читает надписи каждой из них, а затем достаёт из сумки ещё одну, но уже пустую. Женщина следит за её движениями.       — Что с ним? — уже кричит она, и от испуга Гермиона почти роняет бутылочку с нужным зельем на камень.       — Если вы сейчас не будете меня отвлекать, то с ним ничего не будет, — шипит Гермиона, кидая на женщину краткий взгляд.       Через несколько мгновений она заканчивает и одним движением убирает лекарства обратно в сумку, прежде чем капает несколько капель на ожоги. Начинает пахнуть жжёным мясом, и он чувствует, как тошнота подкатывает к горлу.       — Несколько капель... — Гермиона резко переводит дыхание и отдаёт бутылочку с зельем женщине, вставая на дрожащих ногах. — По возможности на все ожоги. Будет шипеть, как сейчас... но это скоро пройдёт. После этого унесите его в место, где сейчас наиболее безопасно находиться. Ему нужно время, чтобы восстановится.       — Но...       — Вы — ведьма? — спрашивает Гермиона, сжимая тканевую лямку своей сумки.       Женщина неуверенно кивает, и лицо Гермионы вытягивается от удивления.       — Тогда вы сможете ему дальше помочь сами.       Она ещё что-то кричит ей вслед, однако Гермиона уже убегает. Ей известен один путь, с помощью которого она сможет выйти к небольшой деревушке и там найти желанную помощь. Заранее она клянётся себе, что поможет зельями сейчас любому, кто будет в этом нуждаться, однако, когда она начинает подходить к кромке леса, понимает, что в этом месте совершенно пусто.       Гермиона крепче сжимает палочку, беспокойно осматриваясь по сторонам. На высоких деревьях кричат редкие птицы, а волосы волнует лёгкий ветер. Ощущение, что кто-то следит за ней из этих пустых и полуразрушенных домов, не покидает Гермиону. Она проводит ладонью по окровавленному плечу, пытаясь уловить хотя бы один посторонний звук.       Ничего.       Сегодня тишина пугает её как никогда.       Гермиона сглатывает и, наконец, покидает город. От обилия высоких деревьев, застилающих тёмное небо пушистыми листьями, у неё начинает рябить перед глазами. Создаётся ощущение, будто скоро должно обязательно стемнеть.       Следуя по протоптанной тропинке, она замечает тела волшебников. Гермиона не может заставить себя подойти ближе, однако даже отсюда ей видно, что это один из её соседей и маленький мальчик. Очередные слёзы застилают её глаза, и она с тихим всхлипом позволяет себе оплакать этих несчастных людей, прежде чем идёт дальше, в самую чащу леса.       Гермиона знает, что идти здесь небезопасно — преступники любят такие места, — однако у неё нет иного выхода. Лес окружает их маленький город повсюду, а оставаться дома сейчас почти равно неминуемой смерти. Даже отсюда она продолжает слышать вскрики людей и чувствовать витающую в воздухе магию.       Невесёлые мысли наводят на Гермиону грусть. Она погружена во мрак, как небо над ней, и даже успевает обдумать тех раненых, которых видела возле дома, пока не слышит треск позади себя. Вмиг она белеет, становясь на вид как полотно. Сердце учащается в груди, и она сжимает палочку в резко вспотевшей ладони.       Шаги. Она слышит шаги.       Мозг думает настолько быстро, насколько может в этой ситуации. Гермиона молниеносно оборачивается и бросает Депульсо. Слышен вскрик, а после она видит тело, отлетающее на несколько футов назад. У Гермионы нет времени медлить, несмотря на свинцовую усталость, стремительно разливающуюся по телу, и она спешит дальше.       Что-то не так.       Она чувствует это во всём теле, как надоедливый зуд. На мгновение в её голове проскальзывает мысль, что кто-то мог заколдовать её, но это бред. Она не знает ни одно заклинание, способное действовать столь стремительно и незаметно для жертвы.       Гермиона видит в нескольких футах от себя небольшую кучу из листьев и грязи, закрывающую деревянный люк. Оттуда можно за несколько минут добраться до деревни, что прямо сейчас кажется почти невыполнимым. Гермиона спотыкается о корень дерева, охая от неожиданности. Она чувствует, как на её щеки медленно наползает краска, а по всему телу разливается ещё одна порция тяжести.       Перед глазами становится совсем мутно.       Гермиона касается их грязными окровавленными ладонями, ленивыми движениями потирая в наивной надежде, что надвигающийся сон таким образом спадёт. Где-то на задворках сознания она кричит от понимания того, что попала в ловушку, устроенную кем-то из сбежавших преступников, однако мысли смешиваются в единый клубок, который она не в силах распутать.       Треск веток вновь слышится где-то рядом с ней, откуда она пришла пару минут назад. Гермиона оборачивается, взявшись рукой за мощный ствол дерева, чтобы ненароком не упасть. Через мутную пелену она к огромному ужасу различает высокий силуэт, медленно идущий к ней. Голова резко начинает гудеть от боли, и она разворачивается.       Пульс ревёт в ушах, подгоняя её ускорить шаг. На дрожащих от усталости конечностях Гермиона идёт в сторону люка, невольно оборачиваясь от пронзающего её страха с каждым новым треском позади. Нет... Нет... Мерлин.       Она чувствует слёзы, скользящие по щекам и затекающие в жаждущий влаги рот. Когда Гермиона поднимает слабую руку, чтобы кинуть в преследующего её мужчину заклинание, но вновь спотыкается, и палочка падает с лёгким шорохом на землю. Она наблюдает за тем, как её последняя надежда закатывается под рядом стоящий куст с ядовитыми ягодами, и закрывает рот, будто это чем-то ей поможет.       Незнакомец уже совсем рядом с ней. Она слышит его тяжёлые шаги и смех, что льётся как вода с его уст. Он находит это смешным, — проносится в голове Гермионы, и гримаса ползёт на её лицо.       Превозмогая боль, захватившую её мышцы в крепкие тиски, она поднимает палочку так быстро, как только может, и направляет её кончиком к приближающемуся мужчине. С удивлением она отмечает, что пелена начинает чуть спадать с её глаз, и теперь она может различить, что за человек стоит перед ней.       Это высокий и крепкий мужчина средних лет. Он сложен достаточно сильно, и она уверена, что только одной своей рукой он может сломать её позвоночник пополам. По её телу проносится холодок, побуждающий её сделать ещё несколько шагов назад.       На его лице, где она, к своему удивлению, прослеживает привлекательные черты для убийцы, есть небольшая щетина. Тёмные, почти чёрные волосы прямыми локонами спускаются до его подбородка, беспорядочно обрамляя худое лицо. Однако, несмотря на всю прелесть его внешности, её по-настоящему привлекают только его глаза, заставляя задержать на них особенное внимание: их блеск она видит даже отсюда, когда собственное зрение так предательски подводит её.       Он похож на хищника, что готов загрызть её только после того, как удостоверится в том, что его жертва достаточно истощилась.       И сейчас, глядя на него, Гермиона впервые понимает истинную ценность жизни. Несмотря на то, что идея кажется глупой, она поворачивается к нему спиной и бежит, что есть мочи, к люку. Он так близко... Слёзы больше не застилают её глаза — на их место приходит мрак, вновь закрывающий собой её зрение из-за слишком резких движений. Она кусает язык, чувствуя, как кровь заливает её рот.       — Куда же ты так торопишься, птичка?       Его голос как гром среди ясного неба. Острые иголки пронзают тело Гермионы от холодной власти, что она замечает в нём.       На бегу она бросает из последних сил в его сторону Оглушающее заклинание, однако он, к её ужасу, в то же мгновение отражает его. Она больше не слышит его грязный смех или низкий голос — теперь всё её нутро утопает в желании бежать, ещё более сильном, чем раньше. Эти мысли заглушают весь её рассудок и более здравые идеи, и это — её роковая ошибка.       Она не сразу замечает, что её ноги становятся похожими на вату. Гермиона продолжает бежать, используя последние крупицы сил, пока не оказывается на холодной земле. Палочка откатывается на несколько дюймов в сторону, и она слышит, как в сумочке что-то разбивается. Этот звук будто оглашает её будущее, — сейчас Гермиона как хрупкое стекло. Одно лишнее движение — и её не станет.       Ладони стираются от гнёта веток и мелких камней, превращая некогда нежную кожу рук в кровавое месиво. Она задыхается от резкой боли и даже не успевает толком осмотреть свои ладони, отползая на четвереньках вперёд. Гермиона поворачивает голову, ища глазами незнакомца, однако встречается с пустотой. Она оглушает её на несколько мгновений, заставляя сердце забиться как никогда быстрее в груди.       Всхлипывая, Гермиона ползёт к своей палочке. Возможно, прямо сейчас она начинает сходить с ума, потому что ей кажется, будто древко светится, как приз, который она должна получить, сделав несколько последних движений. Давай же... Я должна, должна!       Когда же кажется, что палочка совсем близко, Гермиона вновь оказывается на земле, будто прижатая чьим-то тяжёлым ботинком. Она резко хватает ртом холодный воздух, а затем слышит до боли знакомый смех, что смертельно близко к ней.       — Глупая... — она чувствует присутствие мужчины позади. Несколько мгновений он молчит, продолжая стоять позади неё, пока внезапно не опускается на корточки. — Зачем же убегать, когда совсем нет сил?       Она пытается встать на четвереньки, делая жалкие попытки, которые только больше смешат его. Гермиона останавливается только тогда, когда чувствует его холодные пальцы, медленно скользящие по её позвоночнику. От неожиданности она не может сдержать очередных рыданий, всем телом содрогаясь, когда он касается её.       Кажется, это умиляет мужчину.       — Бедная птичка, — он продолжает вести пальцами вниз по позвоночнику, вызывая липкий страх внутри. — Ей подстрелили крылышко, а она не оставляет попыток взлететь.       Её тошнит от его сравнений.       — З-заткнись, — шипит Гермиона, вялым движением пиная его ботинком в живот. По крайней мере, она пытается прицелиться туда.       Ей неизвестно, куда именно она попала, однако на несколько мгновений она оказывается свободна. Мужчина с хрипом отшатывается назад, не в силах удержаться на ногах. Для Гермионы это как глоток свободы — только она приподнимается, как сильные руки грубо тянут её к себе за живот. Он сильно стискивает её талию, прижимая к своему твёрдому телу, что ей начинает казаться, будто её вот-вот вырвет от такого сжатия.       Тонкий наконечник чужой палочки, чья энергия для Гермионы слишком тёмная и злая, чужеродная, впивается в её горло, точно нож. Мужчина рычит, вынуждая её встать вместе с ним на колени. Сердце бьётся в груди, будто загнанная в клетку птица — такой она сейчас себя чувствует.       — Непослушная маленькая птичка, — шипит мужчина, грубо откидывая палочкой её голову к своему плечу. От столь резкого движения Гермиона стонет, чувствуя, как напряжение накатывает к ней. — За сквернословие в своё время я наказывал, Гермиона.       Она в ужасе замирает. Гермиона делает неосознанную попытку дёрнуться, однако расплатой для неё является ещё более сильное нажатие на горло. Она задыхается от боли, стискивая зубы. Такими темпами он вскроет мне горло.       — Как...       Её жалобный хрип заставляет его глухо засмеяться, что она чувствует на своей спине в виде вибрации. Кончик палочки чуть отстраняется, однако не успевает Гермиона выдохнуть, как он начинает ползти вверх. Тёмное древко останавливается возле её плотно сжатых губ, грубо оттягивая нижнюю губу. Гермиона сопротивляется, как может.       — Строптивая, — мужчина прижимается носом к её шее, делая вид, будто нюхает её кожу. Гермиона знает, что он просто хочет её ещё сильнее напугать, вызвать соответствующие эмоции. — Я люблю, когда мои жертвы сопротивляются мне.       Жертвы.       Гермиона чувствует, что в лучшем случае он её изнасилует или покалечит, однако в худшем — убьёт. И она не знает, что её устраивает больше, когда, казалось бы, особого выбора никто ей не даёт.       — Чего же ты замолчала, Гермиона? — бормочет он ей в кожу, касаясь шеи своими полными губами. — Трудно принять действительность происходящего или ты ждёшь, пока я ослаблю свою бдительность вновь?       Мерлин...       — Ч-что ты хочешь? — хрипит она, когда палочка покидает её губы.       На это раз он не смеётся, однако от молчания, волнами исходящего от него, не становится ни на мгновение легче.       — Чего я хочу? — повторяет он за ней, будто действительно задумавшись над её словами. — Глупая... Тебе не кажется, что сейчас ты не в том положении, чтобы спрашивать? Я слишком долго ждал этого мгновения, чтобы тратить его на пустые разговоры с грязнокровкой.       Ужас поднимается по ней. Если он знает статус её крови, то точно не оставит её в живых.       — Т-ты... знаешь?       Её слова заставляют его мрачно рассмеяться.       — Грязную кровь ничем не смоешь, Гермиона, — мужчина отстраняется от неё, а затем грубо толкает на землю. — Ни хорошенькой головкой, ни статусом в обществе.       Так вот, в чём дело... На дрожащих руках и ногах Гермиона поднимается на четвереньки, и он громко усмехается.       — Наконец заняла своё место, да? — рассуждает он, продолжая стоять позади неё.       Кровь невольно приливает к щекам от его унизительных слов. Гермиона проклинает себя от осознания, что не может воспользоваться даже невербальной магией из-за чар, наложенных на неё. Они будто временно блокируют магию, — она даже не чувствует её на кончиках своих пальцев.       Как бы ей ни хотелось их сдерживать, но рыдания вновь вырываются через пересохшие губы, окрашенные землёй и кровью. Её место...       Гермиона начинает ползти вперёд, однако оказывается прервана незнакомцем. Он обхватывает её ноги и резко тянет на себя, заставляя проехаться лицом по земле. Она выплёвывает всю грязь, попавшую в рот, и впивается пальцами в почву. Он смеётся.       — Знаешь, что я делал со своими жертвами, Гермиона? — тихо напевает он, магией заставляя её вновь встать на четвереньки. Больной извращенец. — Ими были преимущественно грязнокровки: проститутки, мамочки, учителя, учёные и... такие же, как ты. Не всегда я пытался изнасиловать их, но как можно идти против природы своих порочных желаний? Мне нравилось слушать их крики, пока я сдирал с них кожу... Ты же знаешь, что их часто находили обескровленными?       Нет. Она о нём ни черта не знает.       Хриплый крик разрывает тишину, когда мужчина разрезает её кофту на спине, задевая кожу. Она со школы знает, что подобного типа чары нужно использовать аккуратно, но он упивается её болью с каждым новым криком, срывающимся с губ. Будто гладким лезвием ножа, её кожа рвётся пополам в области позвоночника, и она чувствует горячие струйки крови, ползущие по бокам.        — Ме... Мерлин...       Она опускает голову, готовясь упасть на землю всем телом от бессилия, однако мужчина останавливает её. Наслаждаясь, он запирает её в одном положении, заставляя мышцы ныть сильнее прежнего.       — Громче, Гермиона, — шепчет он, заклинанием убирая остатки кофты с её потного тела.       Холодный воздух обволакивает влажную кожу, будто плёнка, и неприятно сжимает. Гермиона жмуриться, желая убежать отсюда. Хотя бы мысленно.       Пытка продолжается ещё несколько мгновений, пока она не оказывается полностью обнажённой. Заклинание не защищает её от лесного холода, и сейчас ей хочется сделать любое движение, только бы согреться. Ублюдок знает об этом, но молчит.       Она кусает губу, способная сделать только это.       Мужчина, стоящий позади неё, удовлетворённо стонет. Гермиону поражает неожиданное осознание: он упивается не видом её нагого тела, а властью, что одерживает над ней прямо сейчас. От этого становится ещё хуже.       Он не трогает её своими огромными ладонями, покрытыми страшными мозолями и грязью. Он только смотрит. Мучительно медленно, будто растягивая момент до того, как изнасилует её. Она не глупа и знает, что последует за этим.       — Превосходно, — его шёпот разносится по лесу, будто эхо. Мужчина проводит кончиком палочки по её покрасневшим бёдрам, обводя синяки и ссадины. — Досадно, что мы с тобой ещё не успели познакомиться, дорогая. Моё имя Том.       Что-то щёлкает в голове Гермионы.       — В-Волан-де-М-морт? — она заикается, когда произносит прозвище, известное всей Магической Британии. От страха.       — Долго думала? — издевается он над ней, а затем обиженно цокает. — Я польщён, что ты знаешь хотя бы это. Видимо, Авроры сильно постарались, чтобы оставить мою личность анонимной.       Она опускает голову, изнывая от желания пошевелиться, чтобы размять затёкшие мышцы и замёрзшие конечности. Минуты превращаются в часы. Ей мучительно больно слышать, как Риддл начинает расстёгивать ширинку своего чёрного костюма. Иголки страха впиваются в её нутро.       — Что же, Гермиона, — он грубо дёргает её верхнюю часть тела вниз, заставляя оголённой груди и головы коснуться холодной земли. — Даже не будешь умолять меня остановиться?       Будто подкрепляя свои слова, он прижимается пахом к её поднятой вверх заднице и трётся грубой тканью брюк о гениталии. Она всхлипывает от внезапного дискомфорта, и он наигранно стонет, намотав её распущенные волосы на кулак.       — Давай же, — подначивает Риддл, понижая голос с каждым словом, как змея. — Покажи мне, что тебе не всё равно.       Его слова заставляют что-то тёмное, глубоко засевшее в самое нутро, вырваться из неё. Она мотает головой, захлёбываясь в новых рыданиях от боли, унижения и навязчивых мыслей. Раненые участки тела саднят, а бёдра начинают гореть от того, как грубо Риддл прижимается к нежной коже.       — Иди к чёрту, — из последних сил хрипит Гермиона, прежде чем начинает кашлять.       Его это веселит. Конечно, ему приносит удовольствие видеть её рыдающей от боли. Она уверена, что, не реши он изнасиловать её сейчас, она бы непременно была жестоко избита. И неизвестно, что является лучшим для неё.       Риддл похлопывает её по мокрой щеке и небрежно целует в плечо, прежде чем входит внутрь её тела. Гермиона резко дёргается от ослепляющей боли, раскрывая глаза так широко, что начинает казаться, будто она останется совсем без них. Из её горла вырывается жалкий хрип, когда его член начинает медленно скользить внутри, будто раскалённое лезвие.       Принимая его полулёжа и совсем без смазки, она чувствует сумасшедшую пульсацию, от которой по всему телу ползёт страшная дрожь. Риддл вновь дёргает бедрами, ещё глубже погружаясь в неё, а затем надрывно стонет и опускает голову на её плечо. Она знает, что он ещё не закончил, что ей придётся вынести несколько болезненных дюймов, прежде чем его член войдёт в неё полностью, но это уже кажется невыносимым.       Гермиона была с мужчиной только раз в своей жизни, и им был Рон, когда они учились на последнем курсе в Хогвартсе. С тех пор она посвятила себя исключительно учёбе и работе, не видя себя в роли матери или хранительницы домашнего очага. И сейчас Риддл так безбожно уничтожает всё, что она строила как вокруг, так и внутри себя столько лет.       Гермиона чувствует, как ломается её оболочка.       Риддл делает последний толчок, особенно грубый в сравнении с первым, и довольно рычит, как животное. Он вновь целует её голое плечо, покрывшееся испариной, и начинает смеяться.       У неё дёргается глаз.       — Как тебе, Гермиона? — он разжимает её волосы и перекидывает их на другое плечо, а затем нежно убирает прилипшие ко лбу и щекам пряди. — Вижу, ты не очень довольна.       Риддл хрипло посмеивается и крутит бёдрами, в то время как Гермиона скулит от боли. И она не знает, подарок это или издевательство, но через мгновение внутри её влагалища появляется то ли желанная, то ли ненавистная ей теперь влага, заставляющая её захотеть сжать бёдра.       Её щёки заливает краска, а губы искривляются от отвращения. Сразу становится легче, свободнее, и она невольно выдыхает воздух, запертый в лёгких.       Риддлу это, кажется, начинает ещё больше нравиться. Он наблюдает за её немыми мучениями, зная, что она не в силах что-то предпринять или сделать против него. Ей, как жертве, остаётся только молча принимать его наказание или ждать спасения, которое, впрочем, скорее всего, не придёт.       Он отодвигает свои бёдра от её, почти полностью выходя из тела Гермионы, чтобы затем войти вновь, будто проверяя её. Грубый толчок заставляет Гермиону сжать зубы.       — Что же ты молчишь, моя милая птичка? — напевает Том, начиная размеренно двигаться в ней. — Я приношу тебе боль? Боишься, что скоро убью? — он делает предположения, играя с ней, как с куклой. Почти каждое своё слово Риддл подкрепляет жёстким толчком, ударяющим по шейке матки. Она чувствует кровь, струящуюся по бёдрам. — Не ты первая, не ты последняя.       Он не спешит, как то обычно делают насильники, и не старается облегчить половой акт, будь то внимательный любовник. Риддл упивается её неспособностью себе помочь, растягивая это мгновение как можно дольше, однако не пытаясь смягчить свои движения. Они грубы, наказывая её за что-то, и точно просчитаны, будто он делал это уже множество раз.       Но ведь это правда. Он сам сказал ей только что: не ты первая, не ты последняя. Её не ранит это в сердце, нет, но мысль о том, что её сравнивают с уже когда-то умершими от его рук волшебницами... заставляет её завыть. Риддл опускает свою тяжёлую ладонь на её живот, размазывая по нему всю кровь, до которой может дотянуться, а второй рукой опирается о землю. Она может видеть его тонкие пальцы, почти касающиеся её собственных, уже посиневших от холода.       Гермиона не понимает, почему жизнь так жестока с ней. Раньше она думала, что родиться магглорождённой ведьмой и испытывать всю свою жизнь унижения от других людей было для неё каким-то несправедливым наказанием, но изнасилование и смерть от руки такого ничтожного волшебника, как Риддл... Наивысшая кара.       — Скажи... — шипение вырывается из уст Гермионы прежде, чем она успевает проследить за ним. Риддл удивлённо хмыкает, будто с любопытством ожидая её следующих слов. — Почему т-тебе нравится... делать это с г-грязнокровками?       От холода её зубы ударяются друг о друга, делая речь невнятной и ещё более жалкой, чем может быть на самом деле. Однако Тому, кажется, нравится её инициатива поговорить с ним.       — Почему мне нравится трахать вас? — он фыркает, будто вопрос его действительно оскорбляет. — Потому что вы жалкие и беспомощные, как слепые котята в этом обществе. Разве это не может уложиться в твоей милой головке, Гермиона?       Она слышит улыбку в его бархатном голосе. Только сейчас, впервые за, казалось бы, несколько часов с начала их встречи, она замечает его запах. Он окружает её плотной пеленой, будто Риддл делает это специально, и Гермиона не может не вдыхать запах могильной сырости и крови, намертво въевшихся в его грязную кожу.       Гермиона уверена, что, выйди она отсюда живой, уже никогда не отмоется от него.       Ускорившиеся движения внутри неё заставляют невольно вернуться в реальность. Она не может сдержать стон, рвущийся наружу, когда его член в очередной раз задевает шейку матки. Никогда прежде она не ощущала себя настолько мерзкой и грязной, как сейчас.       — Я хочу почувствовать запах твоей крови, — бормочет Риддл в её потную кожу, слегка приподнимая левую ногу в воздухе. Гермиона зажмуривается, когда укол удовольствия, смешанного с болью, наконец касается её. — Хочу порезать твою сладкую кожу на кусочки... Или... Блять...       Он замолкает, вместо слов начиная толкаться в неё намного быстрее, чем раньше. Если бы у Гермионы была возможность двигаться сейчас, она бы поджала пальцы ног и сильнее впилась пальцами во влажную почву земли. Как бы ей ни хотелось этого, но удовольствие кусает позвоночник, будто ток.       Смазка, которую он любезно ей наколдовал, облегчает весь процесс, но не морально. Гермиона чувствует сильнейшее предательство, когда в очередной раз стонет, но уже не от боли.       — Глупая... Глупая девочка, — шипит Риддл и делает последний толчок, кончая внутрь неё.       Гермиона раскрывает рот в немом крике, впившись помутневшим взглядом в деревья перед собой, и люк, будто издеваясь над ней, маячит совсем недалеко от неё, где-то впереди. Она чувствует себя онемевшей.       Когда Риддл отстраняется от неё, напоследок оставив на её спине свой кровавый отпечаток, и застёгивает ширинку, она падает вниз. Холод и твёрдость земли тут же возвращают её в реальность, заставив беззвучно заплакать прямо в почву. Она пытается поджать под себя онемевшие ноги, как ребёнок, однако из-за сильной боли, резью откликающейся внизу живота, и скованности в мышцах все движения даются очень трудно. Почти невозможно, будто она никогда в жизни не умела это делать.       Риддл поднимается на ноги, и она кожей чувствует его мрачный взгляд на себе. Не желая выглядеть ещё более жалкой, несмотря на то, что хуже уже некуда, Гермиона слегка приподнимается с земли, пошатываясь с каждым маленьким движением. Руки дрожат.       Он хмыкает. Она слышит его тяжёлые шаги, а после перед её взором предстают его кожаные ботинки, на которых застыли чьи-то капли крови. Тошнота вновь врезается в её горло.       — Что же мне с тобой делать, Гермиона? — задумчиво говорит он, приседая напротив неё. Мужчина берёт её за подбородок и грубо поворачивает голову из стороны в сторону, будто действительно оценивая её внешний вид. — Такая хорошенькая, но без мозгов... Зачем ты побежала сюда?       Он, кажется, заинтересован её поступком. Впервые за всё время его речь звучит по-настоящему любопытной, искренней, как у живого человека, а не воплощения всего злого и порочного на этой планете, собравшегося в виде жестокого мужчины.       Синяки пульсируют на её ногах.       — Потому что... — она замолкает, резко прикусывая щёку.       Его глаза сужаются, и несколько долгих, мрачных секунд он неотрывно смотрит ей в глаза, прежде чем отталкивает от себя. Гермиона успевает вовремя схватиться руками за корни рядом стоящего дерева, что предстают для неё в виде опоры, и поражённо прослеживает его взгляд. Он смотрит прямо на тот люк, к которому она когда-то бежала.       — Я не люблю ложь, грязнокровка, — холодно бросает он, поднимаясь на ноги. Она вскидывает голову, чтобы посмотреть на него. — Раньше за такое я отрезал языки.       Холод пробегает по её внутренностям, и упомянутая часть невольно начинает пульсировать во рту. Она взглядом находит рваную кофту и тянется к ней, прикрывая обнаженные участки кожи уже бесполезной тканью. Некогда красивая вещь теперь покрыта слоем грязи и кровью, которая пропитала собой полосы на задней части.       — Одевайся.       Гермиона не смеет противиться ему, больше не вынося мысли находится обнажённой перед ним.       Она одевается так быстро, как только может. Рваной кофтой Гермиона закрывает грудь, завязывая узел на спине, а в джинсы руками просовывает ноги. Они вялые, посиневшие от холода, и почти совсем не двигаются. Сердце больно пульсирует в груди, когда она не сводит с них глаз. Боже...       Гермиона не хочет думать о том, почему Риддл её не убил. Возможно, он тянет время точно так же, как когда насиловал её. При упоминании об этом вся нижняя часть живота начинает безудержно болеть, заставляя её зажмуриться и тихо всхлипнуть.       — Не делай из себя жертву, Гермиона, — его голос ровный, но в нём прослеживается злость. Она ещё ниже опускает голову, дрожащими руками застёгивая джинсы. — Ты же знаешь, что заслужила это.       Его слова впиваются ножами в сердце.       Чем? Чем я заслужила это?       — Нет, — выдавливает из себя Гермиона, кидая дикий взгляд на палочку, что лежит на земле в нескольких футах от неё. Слишком далеко!       — Конечно, птичка.       Она не уверена, что у неё есть возможность колдовать невербально, но Гермиона цепляется за эту идею, как утопающий за круг. Слева от них слышен чей-то крик, и Риддл отворачивается от неё. Она пользуется возможностью, зная, что не успеет доползти до палочки, и пытается сосредоточиться.       Магия слишком слаба. Гермиона чувствует, как она бьётся в сосуде, куда Риддл заключил её, но не может выбраться оттуда. Слёзы злости и разочарования перекрывают взор, и Гермионе приходится моргнуть, чтобы прийти в себя.       Акцио, моя волшебная палочка!       Голоса отпугивают её, но только на мгновение. Она выбрасывает руку вперёд, когда палочка начинает немного дрожать на земле, однако та вскоре замирает.       Краска падает с её лица.       Акцио! Акцио!       Уже ничего не происходит. Что бы Гермиона ни делала, использовать невербальную магию бесполезно. Она догадывается, что, даже будь у неё в руке волшебная палочка, ничего бы не произошло. Риддл бы просто сломал её пополам, а затем посмеялся над наивностью Гермионы.       Она хочет кричать. Единственная возможность выбраться отсюда, пускай даже эфемерная, и то ускользает от неё.       Гермиона забывает о мужчине. Она переваливается на живот и начинает ползти, однако чья-то грубая рука хватает её за волосы. Гермиона кричит от боли, рефлекторно впиваясь грязными пальцами в локоть мужчины, и только после этого её встречают холодные глаза Тома.       — И куда же ты собралась, грязнокровка? Мы с тобой ещё не закончили. Антонин.       Гермиона только сейчас замечает мужчину, когда он проходит вперёд. Риддлу не нужно говорить ни слова: Антонин подходит к её палочке и со всей силы наступает на неё своим тяжёлым ботинком, разламывая пополам. Гермиона физически чувствует, как дрожит дерево перед тем, как расколоться, и звук треска эхом отдаётся в её голове.       Конец. Ей конец.       — Милая девчушка, — мужчина грязно улыбается, осматривая её оголённую кожу. — Где нашёл такой экземпляр?       — Она грязнокровка.       Лицо Антонина остаётся непоколебимым.       Внешне Гермиона совершенно равнодушна, тупым взглядом смотря на свои ноги, однако внутри она рыдает, когда Риддл поднимает её безвольное тело одним взмахом палочки. Оставаясь таким же холодным, он вновь дёргает её к себе за волосы. Гермиона шипит, с яростью, застывшей внутри, смотря в его чёрные глаза.       — День обещает быть длинным.       Она думает о том, почему до сих пор не чувствует мощную магию Авроров, ведь город так поразительно близко к ним, когда они с ней уходят.