Prey

      Том и Антонин держат направление в сторону небольшой деревни, что сейчас может послужить отличным прикрытием для многих волшебников, живущих в её городе. Они используют чары маскировки и спускаются с ней в люк.       — Надень на неё свою куртку, Антонин, — отдаёт приказ Том и зажигает свет на конце палочки, проходя вперёд.       Путь к деревне лежит через подземный ход, который был сконструирован ещё несколько веков назад. Из истории своего города Гермиона знает, что он был построен специально для того, чтобы незаконно переправлять сбежавших из Азкабана волшебников и ведьм. Однако в прошлом веке, когда охрана в тюрьме стала более высокой, деревня оказалась без надобности, а люк так и остался.       Гермиона трясётся от холода даже тогда, когда Антонин накидывает на её плечи свою куртку. Она тяжёлая, пропитанная потом и кровью, вызывая у неё очередной приступ тошноты. Гермиона поджимает губы, избегая мужчину взглядом.       — Твоё имя? — спрашивает он, когда они начинают следовать за Томом, ушедшим далеко от них.       Её губы дрожат.       — Г-гермиона.       Ей бы хотелось соврать про своё имя, но смысл от этого, если Риддлу оно уже известно? Однако после того, как оно соскальзывает с её губ, ей начинают одолевать огромные сомнения.       Стоило ли?       — Зачем нам туда? — тихо спрашивает Гермиона, осматривая темный узкий коридор, по которому они идут.       Антонин хмыкает и набирает шаг. Грубая магия Тома вынуждает её быстрее последовать за ним.       — Грязнокровкам в твоём положении негоже задавать вопросы, Гермиона, — он делает акцент на её имени, растягивая губы в кривой улыбке.       Ну да. Она кисло смотрит в его сторону, чувствуя, как внутри неё начинает расти напряжение. Её, кажется, больше не волнует страх — она достаточно натерпелась, чтобы научиться в считанные сроки игнорировать его. Всё, что сейчас её действительно касается: для чего Риддл ведёт их в деревню. Она чувствует, что в этом есть свой подвох.       Гермиона несколько раз кидает взгляды на широкую спину Антонина, прежде чем замечает неподалёку от них Тома. Он стоит возле каменной стены, с помощью которой возможно попасть в деревню.       Риддл выглядит задумчивым.       — Грязнокровка спрашивала, зачем мы туда идём, Тёмный Лорд.       Что он только что сказал? Гермиона смотрит на Антонина, прожигая взглядом его профиль. Неужели у Риддла есть ещё одно прозвище? Никогда раньше его не слышала.       Том качает головой.       — Здесь установлен пароль или определённая последовательность, — его острый взгляд находит её лицо, и он щурит глаза. — Скажи его, грязнокровка.       Гермиона сглатывает. Ей невыгодно молчать, потому что она понимает: единственная помощь, доступная ей сейчас, находится именно за пределами этой стены. Её палочка сломана, и... Гермиона глотает боль, сжигающую её изнутри, и опускает голову.       Однако ей страшно за местных жителей. Что, если Том и его последователь решат убить их всех? Звучит маловероятно, потому что среди населения Гермиона знает множество волшебников, по силе не уступающих им, но ей всё равно становится за них очень страшно.       Она знает: молчать — быть убитой либо признаться через пытки. Но даже если так, мужчины найдут другую, более сговорчивую жертву, чем она.       — Я...       — Говори.       О его голос можно порезаться.       Гермиона вновь сглатывает, чувствуя острую нехватку в воде, и сдаётся.       — Аренто, — почти шепчет она, выдерживая его взгляд на себе. Том крепче сжимает палочку. — Невербально.       К сожалению, ей неизвестны заклинания, которые могут быть направлены на сам источник.       Он ещё сильнее сужает глаза, как хищник, сомневающийся в словах своей жертвы, но в конце концов следует её указу. Камни с лёгким шумом отъезжают, как при входе в Косой Переулок, и они проходят через образовавшийся проход.       Взмахом палочки Риддла все пуговицы на куртке застёгиваются, прикрывая её оголённую кожу от глаз всех волшебников и ведьм. Они оказываются в небольшом пабе, точно как в Дырявом Котле, где мимо них проносятся один волшебник за другим. Похоже, новости о вторжении в города и деревни дошли до всей Магической Британии, потому как неподалёку от них она замечает нескольких колдомедиков, занимающихся перевязкой и осмотром раненых.       Деревня примыкает не только к моему городу, — запоздало отмечает Гермиона, с быстро бьющимся сердцем оглядывая паб.       Внешне он действительно ничем почти не отличается от Дырявого Котла, однако единственное различие, которое она замечает, кроется в отсутствии одиночных столиков. Не будь она в Котле несколько десятков раз, она бы непременно спутала два этих заведения.       Риддл убирает Левитационные чары и подхватывает её, когда Гермиона начинает падать от невозможности самостоятельно ходить. Он поднимает её на руки, заставляя Гермиону тихо вскрикнуть от боли в животе. Том прижимает её к себе так крепко, что задевает все раненые им участки.       — Молчи, — шепчет Риддл, не смотря в её сторону. Она поднимает взгляд и замечает, что он следит за одним из колдомедиков, от которого только что отошёл волшебник. — Антонин, возьми нам комнату. Скажи, что мы из Голстона и заплатим потом.       Мужчина послушно кивает и удаляется в сторону ресепшен. Гермиона трёт кончики пальцев, ощущая маленькие, почти ничтожные искорки магии, когда Риддл идёт с ней к врачу. От бессилия ей хочется плакать.       — Этой девушке нужна помощь.       Мужчина, к которому Риддл подошёл, поднимает на них взгляд. Он поправляет очки, осматривая их, и кивает.       — Конечно, а вы...       — Мы из Голстона, сэр. Она попала под руку нескольким сбежавшим преступникам и чудом осталась в живых, — на лице Тома Гермиона замечает боль, от которой переворачивается живот в отвращении. — Я её муж, понимаете... Пока я пытался отбиться от них, то отправил её в лес, сюда, но... по пути её изнасиловали.       Врач слушает рассказ Риддла без единой эмоции на лице. В конце его слов он кивает, и Гермиона видит презрение, запечатлённое на лице этого мужчины. Оно не направлено в её сторону — только к преступникам.       Ей хочется возразить, сказать, что всё было не так, и вот он, прямо перед ним, — насильник, к которому врач испытывает столь низкие чувства, однако знает, что за этим последуют последствия. Гермиона кричит изнутри и скребётся ногтями о грудную клетку, но даже этот зуд она не в силах унять физически.       — Многих пострадавших я осматриваю здесь, однако... — он задумчиво смотрит на неё, быстро проводя большими глазами по свернувшимуся на руках Риддла телу. — Случай вашей жены исключительный. Вы уже сняли место в гостинице? Боюсь, если нет, то вам стоит поторопиться...       — Мы успели, спасибо, — Том улыбается врачу. — Двадцать восьмая комната.       Мужчина кивает, и перо записывает номер их комнаты в небольшой блокнот. Гермиона отрывает взгляд от образовавшейся очереди и смотрит на профиль Риддла. Он не обращает на неё внимания, всё ещё переговариваясь с врачом, однако уголок его губ, обращённый к ней, чуть дёргается.       Недоумение растёт внутри неё. Как он узнал, в какой номер нас заселил Антонин? И... зачем она нам вообще? Мысли одна за другой сменют друг друга и кажется, что каждая следующая из них становится всё более мрачной.       Кожа Гермионы покрывается коркой льда, когда Риддл трогается с места, а сердце начинает громко биться в груди. Она зацепляется пальцами за его плащ и сильно сжимает, стараясь изо всех оставшихся сил. Он раздражённо дёргает головой.       — Порвёшь его — ещё раз изнасилую.       Гермиона вздрагивает.       Осторожно, будто проверяя его реакцию, она разжимает грубую ткань и опускает ладонь на его грудь. Сердце под её рукой мерно бьётся, и её это поражает.       Когда они поднимаются наверх и заходят в комнату, Риддл бросает её на пол. Гермиона вскрикивает от боли, хватаясь за больные места, и чувствует, как влага постепенно начинает пропитывать собой ткань её одежды. Слёзы выступают из глаз, и на мгновение она ничего, кроме них, не видит.       — Что мы здесь делаем?       Гермиона всхлипывает, когда расстёгивает куртку Антонина и нащупывает на спине кровь. Она красная, почти карминовая, и густо покрывает кончики её пальцев. Гермиона быстро стирает кровь о джинсы и встаёт с пола. Риддл даже не пытается ей помочь.       — Тебе не кажется, птичка, что ты задаёшь ненужные вопросы для грязнокровки?       Он стоит к ней спиной, глядя в окно, наполовину прикрытое шторкой, прежде чем полностью не закрывает его. В комнате становится темно. Сквозь тонкую ткань просачиваются некоторые лучи плавно заходящего солнца, но этого явно мало, чтобы осветить весь периметр.       Риддл подходит к ней. На его лице застывает странное выражение, где она может разглядеть несколько эмоций. Одна из них — полное безразличие к её горю. Она стирает слёзы с глаз и сопли, не обращая внимания на боль в руках, и стоически выдерживает его грубый взгляд.       Он улыбается.       — Глупая, глупая грязнокровка.       Том подходит к ней и обнимает одной рукой за щёку. Ладонь грубая, мозолистая, и Гермионе становится вдвойне неприятно, однако в низу живота начинает медленно тянуть. Она списывает это чувство на стресс.       — Такая хрупкая... — рука медленно отпускается к шее и слегка сжимает, заставляя Гермиону затаить дыхание. Он наслаждается её реакцией. — Бесполезная... Но желанная.       Глаза Риддла обращены на венку, быстро пульсирующую на её шее. Большим пальцем он проводит по ней, мягко нажимая, и Гермиона сжимает губы, чтобы сдержать стон. Становится болезненно приятно.       Ласка резко обрывается. Он отходит от неё ровно на шаг, а затем направляет палочку в её сторону. Гермиона напрягается, однако не успевает среагировать. Чувство, будто её язык прилип ко дну полости рта, нарастает.       — Молчи.       Он гадко улыбается, смотря на её унижение, и отходит к окну. Гермиона сжимает в пальцах простыню и кипит от злости изнутри. Её глаза скользят по крепкой шее Риддла, и на мгновение в её голове появляется мысль, что она могла бы задушить его, однако дверь отворяется, впуская внутрь холодных воздух.       Заходит лекарь. Он не тот, с которым Риддл разговаривал внизу. Этот мужчина уже в возрасте, высокий и выглядят уставшим. Его голос монотонный.       — Добрый вечер, мистер...       — Джон Фарли, — представляется Ридлл и поворачивается к мужчине, кивая в сторону Гермионы. — А это моя жена, миссис Фарли.       Он не называет её имени. Гермиона подмечает это, однако у неё нет времени обдумать эту деталь. Лекарь опускает на стол возле кровати сумку и поворачивается к ней, выглядя полностью безразличным.       — Пожалуйста, ложитесь на кровать, миссис Фарли. Так мне будет удобнее осмотреть вас.       Гермиона выполняет его слова, чувствуя, как слёзы от безысходности застилают уголки её глаз. Когда она встречается взглядом с врачом, то касается пальцами рта и кивает на Риддла, однако он, кажется, не понимает, что она от него хочет. Мужчина ещё мгновение смотрит на неё, прежде чем достаёт свою палочку из кармана и начинает осмотр.       Уголки её губ опускаются. Гермиона начинает тихо плакать.       — Как долго это будет длиться? — голос Риддла звучит небезразлично, будто он действительно беспокоится о ней.       Отвращение застилает нутро Гермионы. Ей становится по-настоящему мерзко от того, насколько Том хорошо может меняться перед другими людьми, если того захочет.       За этим приходит понимание: он не собирается трогать кого-то в этой деревне. Она думает, что Ридлл сделал бы это сразу вместо того, чтобы помогать ей сейчас. Однако у неё появляется противное предчувствие, что этим визитом в деревню он преследует свои цели по отношению к ней.       Гермиона сглатывает.       — Ещё несколько минут, — он направляет палочку на её гениталии. — Хм... Я вижу следы изнасилования у вашей жены, однако ничего серьёзного: половые органы не повреждены и... никаких других патологий я не вижу. Есть небольшое кровотечение, но его можно быстро убрать.       Риддл подходит к ним, задумчиво смотря на её живот. Куртка расстёгнута, поэтому он оголён. Гермионе хочется прикрыться.       — Она плодовита?       Вопрос выходит грубым, странным и отвратительным. Мужчина бросает короткий взгляд на Тома, а Гермиона чувствует, как холодеет. Живот сжимается в спазме, и она всем телом напрягается.       Надеюсь, он спрашивает это из-за того, что кончил в меня...       — Да, — кивает доктор. — Если вам надо это знать, то скоро у вашей жены будет фертильный период... Примерно через неделю.       Риддл сжимает губы и благодарит врача. Гермиона смотрит на него, как оленёнок, загнанный в капкан. Он отвечает на её взгляд мягкой улыбкой, однако в его глазах скрыта тьма, над которой преобладает только холод.       Лекарь некоторое время водит палочкой над её животом, и тепло разливается по её матке, но даже так Гермиона безустанно дрожит. Её колотит только от одной мысли о том, что Том собирается с ней делать дальше. Она изо всех сил старается не думать об этом, однако настойчивый голос не покидает её голову ни на мгновение.       Постепенно ей становится легче. Боль притупляется, о чём её перед выходом спрашивает доктор. Она кивает, не имея возможности ответить ему словами на вопрос.       — Доброй ночи, мистер и миссис Фарли.       Он забирает свою сумку и выходит, плотно закрывая за собой деревянную дверь. Как только его шаги исчезают за поворотом, Том запирает комнату и поворачивается к ней. Гермиона всхлипывает, закрывая ладонью рот, когда он снимает заклинание тишины.       — Ты... Ты...       Она не может сказать ни слова. Язык будто запутался, связался в узел.       — Да, я, — он криво ухмыляется и подходит к кровати, медленно опускаясь на неё. — Ты довольна осмотром, девочка?       Том переворачивает её на живот, и Гермиона вскрикивает, когда он нажимает пальцами на царапины. Доктор не стал предлагать ей мазь, вероятно, из-за того, что Том о них ему не напомнил. Она хранит в себе злость, но даже не знает, на кого.       Том вдыхает запах её волос, пропахших кровью и землёй, и стонет. Он опускает лоб на её затылок, когда как Гермиона напрягается и вжимает голову в плечи. Он смеётся, находя её реакцию смешной.       — Хочешь, я заставлю Антонина купить тебе лекарства? — он начинает ковырять одну из царапин, и Гермиона широко раскрывает глаза от боли. Её взгляд впивается в тумбочку напротив. — Я знаю, что тебе больно, Гермиона. Нечего скрывать.       Она жмурится и опускает голову, когда несколько слезинок падают на покрывало. Он хрипло посмеивается, царапая зубами плечо.       — Пошёл... к чёрту, — выплёвывает она с трудом.       Том впивается сильнее в рану, и она вскрикивает.       — Я уже у него.       Не говоря больше ни слова, он резко переворачивает её на спину и тянет вниз за ноги. Гермиона давится и начинает кашлять, однако Риддлу всё равно. Его проницательный взгляд скользит по её груди, что почти полностью оголена, а затем опускается на живот.       — Что ты делаешь? — шепчет Гермиона, мутными глазами наблюдая за его движениями.       Она бледнеет, когда грязные и окровавленные пальцы начинают расстёгивать ремень. Гермиона пробегает глазами по его изменившимся чертам, однако они, будто мираж, почти тут же исчезают. Перед ней предстаёт настоящий Том.       Ужас нарастает.       — То, что требует природа, — его голос холодный, как глыба льда, о которую можно намертво разбиться. — Я предлагал тебе залечить раны, однако ты отказалась. Иногда приходиться пожинать плоды своей глупости, птичка.       Нет... Нет! Она резко начинает мотать головой из стороны в сторону, несмотря на жгучую боль. Коленки начинают дрожать, когда Риддл силой раздвигает её ноги. Если бы Гермиона только знала...       — Постой! — её голос выражает надежду и страх одновременно, что вызывает кривую улыбку на губах Тома. — Я... Я передумала! Мы можем попросить у колдомедиков мазь и... А потом...       — Держи свой грязный язык за зубами.       Его рык заставляет её заткнуться. Слабыми руками она пытается отбиться от него, когда Риддл начинает снимать с неё куртку, однако попытки безуспешны. Она только его злит. Её глаза бегают по комнате в поиске любой вещицы, которая сможет её спасти из лап убийцы, но слишком поздно: её руки оказывают связанными толстой верёвкой, а затем перекинуты к изголовью кровати.       — Где же твой страх, Гермиона? — он издевается над ней, продолжая рвать одежду. Её тело почти оголено. — Где ярость, которую ты показывала мне там, в лесу? Сейчас я вижу только слабость... Такую отвратительную, жалкую слабость.       — Молчи! Замолчи!       Заклинанием он снимает с неё джинсы, а затем она остаётся полностью голой. Его взгляд скользит по её груди и бледным бёдрам, не выпуская ни единой части тела.       — Тяжело слышать правду? — нежно спрашивает он, медленно расстёгивая пуговицы на своей чёрной рубашке. — Я понимаю тебя, Гермиона. В твоём положении стоит только смириться и принять мои слова.       Она поджимает губы, не соглашаясь с ним, и возмущённо отводит взгляд в сторону. Одежда шуршит, разбавляя звонкую тишину над ними, и вскоре оказывается на полу. Гермиона ощущает его голую кожу, и краска невольно скользит по её впалым щекам. Ей стыдно, страшно... её внутренности покрывает грязная злоба, однако спираль возбуждения невольно скручивается внутри неё, от которой становится больно.       Пальцы скользят по лицу Гермионы, поворачивая за подбородок к нему. Она смотрит Тому прямо в глаза, встречаясь с грязным удовлетворением в его чёрных безднах.       — Остаётся только смириться, Гермиона, — повторяет он, медленно обхватывая руками её голые ноги. Она ёжится на белых простынях, когда чувствует влагу на своём бедре. — Я чувствую твой стыд... твоё желание и отвращение к происходящему. Разве ты думаешь, что последнее поможет тебе?       Улыбка расцветает на его губах, когда он грубо входит в неё. Гермиона сжимает руки в кулаки и выдыхает воздух из лёгких от боли.       — Ты же умная девочка, Гермиона, — Том начинает двигаться в ней, проводя руками по ногам. Его живот вплотную прижимается к ней. — Должна понимать... что сопротивление в твоём случае бесполезно.       Стон срывается с его красных уст. Гермиона облизывает губы, чувствуя, что в комнате с каждым его толчком становится всё более жарко, и жмурится. Грудь подпрыгивает, когда Том начинает грубо трахать её, входя почти до самого конца.       — Хватит... — она громко выдыхает, и лицо невольно начинает полыхать. — Прошу, Том... Я не могу...       Кожа к коже. Звуки их мокрых тел звоном раздаются по маленькой комнате, эхом отдаваясь в голове. Сейчас становится легче принимать его, чем в прошлый раз, однако тогда она не чувствовала возбуждения. Её зрение становится мутным от осознания этого, и она громко всхлипывает то ли от слёз, то ли от удовольствия.       Её мышцы сжимаются вокруг его члена, когда он поднимает ноги Гермионы выше. Усмешка появляется на его губах, и он резко останавливается. Гермиона удивлённо смотрит на него.       — Интересно... — хмыкает он, проводя по ней задумчивым взглядом.       Она переводит затруднённое дыхание, игнорируя покалывание. Оно распространятся по всему её телу, как знак желания освободиться от истомы. Однако Гермиона не хочет делать этого.       Затем его бёдра резко отодвигаются назад, почти полностью выходя из неё, и толкаются вперёд. Гермиона скулит.       — Какая занятная вещица, — Том смеётся, продолжая грубо трахать её.       Он делает это не так, как в лесу. Сейчас толчки более медленные, однако кажутся хаотичнее, злее, и она почти плачет от удовольствия. Оно проносится током по её позвоночнику и лижет кожу огнём. Её ноги трясутся.       Риддл наклоняется к ней, изменяя глубину своих движений. Его губы прижимаются к её щеке, когда Гермиона поворачивает голову в сторону. Дыхание обжигает кожу.       — Может, я дам Антонину тоже повеселиться с тобой? — шёпот заставляет её встрепенуться, почувствовать кровавый страх, стекающий по телу. — Он не трахался уже больше десяти лет. Думаешь, он сразу разорвёт тебя или будет наслаждаться происходящим постепенно?       — Не смей! — Гермиона вскрикивает, встречаясь с ним взглядом, когда он поднимает голову. — Я убью тебя, если... если ты это сделаешь.       Она пытается сорвать с ноющих запястий тугую верёвку, однако только безжалостно рвёт кожу. Его смех вновь нарастает в такт толчкам, а по лицу расползается злое удовольствие.       — Правда? — его пальцы скользят по её клитору, нежно проводя кругами. Пальцы сжимаются на её ногах от подбирающегося к ней оргазма. — И как же ты это сделаешь, грязнокровка?       Она вымученно улыбается ему, однако глазами обещает скорую расплату.       — Не сомневайся... — она ахает, когда его член ударяет по шейке матки, — я обязательно что-нибудь... чёрт... п-придумаю...       — Конечно, — Том соглашается с ней так снисходительно, что заставляет её невольно усомниться в своих собственных словах. — Хочешь, я кончу внутрь тебя?       Она смотрит на него, глупо раскрыв глаза.       — Что..? Нет... Нет!       Однако уже поздно. Он сжимает губы, и она чувствует, как его член дёргается внутри неё. Струйка горячей спермы стекает по бедру, вызывая отвращение и страх у Гермионы. Он кончил в неё уже второй раз. Доктор не дал ей противозачаточное зелье.       — Прости, грязнокровка, — Том прикасается губами к венке на шее. — Не смог удержаться... Ох, блять...       Он снова кончает, заставляя её всхлипнуть. Гермиона поворачивает голову в сторону окна, откуда в комнату попадают лиловые лучи заката, и позволяет слезам коснуться её лица. Ненавижу... Ненавижу его...       Пальцы Риддла возобновляют движение по её клитору, и вскоре она стонет от освобождения, клубком собравшегося внутри неё. Однако легче не становится. Она ощущает горечь, что как клякса расползается в душе.       — Зачем... — губы дрожат, когда она пытается вымолвить хоть что-то. — Зачем...       Том замирает внутри неё и опускает голову на плечо. Лицом он утыкается в её мокрую от пота шею, не шевелясь какое-то время. Его дыхание постепенно становится мерным, однако не успокаивает.       — Прими это, Гермиона, — тихо говорит он, почти шёпотом. Его голос без эмоций. — Ты же знаешь, что делать что-либо против меня бесполезно.       Его член становится мягким, и Риддл выходит из неё. Он садится на кровать, а затем притягивает безвольное тело Гермионы к себе. Верёвка исчезает с её запястий, однако она не может ими пошевелить.       Риддл начинает медленно качать её, крепко прижав к своей груди. Гермиона всхлипывает, как маленький ребёнок, не в силах противостоять ему, и смотрит мутным взглядом на стол перед собой.       — Слёзы не помогут. Более того, — он проводит потной ладонью по её щеке, стирая слёзы, — миру не станет хуже, если одна грязнокровка вдруг исчезнет.       Его слова эхом отдаются в голове. Гермиона закрывает глаза, наконец расслабляясь в его руках. Он ещё что-то бормочет ей, однако она уже не слышит.       Я должна... должна выбраться отсюда... чего бы мне это ни стоило.       Они сидят так ещё несколько минут, пока Гермиона не успокаивается полностью. Риддл позволяет ей лечь в кровать и укрывает одеялом, а затем она крепко засыпает под звуки острого пера, царапающего пергамент.