Жизнь предпочитает чёрный юмор

Скрипящие двери нарушают тишину старого подъезда, по которому ночью гуляет разве что ветер, заставляя тело покрыться мурашками и съежиться. На зелёных, давно потемневших стенах нарисовано множество рисунков, посыл которых в целом понятен, но вникать в него не хочется. Конечно, этот дом слишком стар, чтобы за ним ухаживали; здесь только и живёт несколько бабушек, которые сидят на скамейке и обсуждают тяжелую современную жизнь и цены за коммуналку. Квартиры в доме не менее старые, но их можно вполне уютно обустроить, если захотеть. Если, конечно, есть смысл обустраиваться в Богом забытом районе, откуда все, помимо бабушек, съезжают по первой возможности. Юнги смысл видел. Много времени с тех пор прошло — два часа. Так много, что парень успел потерять всё, успел подняться и упасть, раскрошиться и кое-как собрать себя в кучу. Успел всё, но не поверить. По подъезду эхом раздаются тяжелые шаги, в небольшое окно ударяются капли дождя, которые можно было бы сравнить со слезами. Только Юнги не плачет и не плакал. Единственное, что он делал, это истерически улыбался, так страшно, что Джин даже сделал шаг назад. Может, улыбался бы и сейчас, но скулы болят. Ключ невыносимо громко поворачивается в замочной скважине, чтобы через несколько секунд пустить хозяина квартиры внутрь. Сразу же около порога валяются чужие белые кроссовки с красной полоской по бокам, а Юнги, как всегда, приходится отодвигать их ногой. Он ухмыляется, разглядывая свой же подарок, купленный полгода назад. Мин тогда сказал, что это символ того, что они пройдут большой путь к совместному счастью. Два часа назад символ потерял свою суть. Или не два — может, ещё раньше. Месяц или три назад. А может, смысла и вообще не было, только жалкая надежда, которая превратилась в веру одного человека. Юнги заходит на тёмную кухню, даже не думая включать свет, и хочет сделать кофе, но передумывает. Потом решает заварить ромашковый чай, но тоже передумывает, потому что ему может помочь разве что снотворное, но его дома нет. Он сам выкинул его два месяца назад, чтобы владелец белых кроссовок мог спать без помощи таблеток, которые могут сделать только хуже. Ссора продлилась тогда два часа, пока оба не устали и не уснули. На столе стоят шоколадные печенья, Юнги берёт одно, но чуть не давится им. — Блять, блять, блять, — Юнги злится, но не кричит: сил на это уже нет. Он все потратил на поиск объяснений, но так и не нашёл их. Откушенное печенье летит в открытую форточку. Лучше пусть его съест голубь или упадёт на голову случайному прохожему, чем оно встанет поперек Юнгиевого горла. Потому что владелец кроссовок покупал его этим утром, спеша на встречу с друзьями. На встречу. С другом. Юнги еле стоит на ногах; он не против бы упасть вот уже как два часа, но держится сейчас, чтобы потом не пришлось вставать. Внутри перемешалось слишком много ощущений, они вместе вызывают только тошноту, и Мин не против бы вырвать всё, что чувствует, только единственное, что сможет, это какао с недоеденным пончиком, который пытался осилить два часа назад. За такое короткое время жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов. Если быть точнее, то за несколько минут, а остальные пару часов Юнги просто скитался по городу, думал, удивлялся и разочаровывался. Казалось, его сумели смять и со всей силы бросить в стену, чтобы разбился. И некоторые кусочки, правда, не нашлись — теперь вместо них дыра, где гуляет ветер. Мин надеется, что этот ветер утихнет сразу же, как он закроет форточку. Но не закрывает. Парень идёт в спальню и падает на двуспальную кровать, окутанную ночною теменью. Ему бы поспать, но постель отдаёт тем самым запахом, который Юнги любил ещё два часа назад. Да и во всей спальне витает аромат сладких духов, из-за которых владельца белых кроссовок хотелось съесть. Так глупо и по-детски, но сейчас так больно даже взрослому. Юнги думает, что, возможно, он и есть ребёнок. Наивный, добрый, который вокруг видит только хорошее, улыбается, не видя настоящего. А возможно, каждый зрелый человек в жизни должен стать таким ребёнком, чтобы в итоге больше никогда им не быть. Тогда вполне объяснимо, почему взрослый мир такой серый и страшный. Мин поднимается с кровати и направляется на не застеклённый балкон. На улице приятный холодок, дождь закончился, но на широком деревянном парапете с выцветшей красной краской собрались капельки воды, которые тут же вбирают в себя рукава белой рубашки. Из заднего кармана джинсов Юнги достаёт пачку сигарет и зажигалку, и через несколько секунд тлеющий кончик сигареты служит единственным источником света. Ему больше и не нужно. На девятый этаж свет из фонарей не достаёт, тучи закрыли луну, окна напротив не светятся — он в полном мраке, его никто не видит, он может много думать, чтобы в конечном итоге всё равно прийти к одному исходу. Потому что только один и существует. Сизый дым поднимается вверх и растворяется, оставляя после себя неприятный запах. Юнги бросил курить три года назад. На это ушло два месяца или около того, он много ныл и ссорился, но всё-таки перестал травить владельца белых кроссовок едким дымом. Но если в те времена он мог позволить себе качественные, то сейчас в его руках самые дешёвые, такие, с которых начинают малолетки, прячась между гаражами у школы. Юнги хочет растворится вместе с дымом и оставить после себя… Неважно, это уже неважно. Всё, к чему он стремился, рухнуло, потеряло смысл, и опять его находить Мин пока что не желает. Юнги думал, что справится со всем. Что все проблемы для него мелочны, когда есть ради чего стараться. Все долги и плохие банды, которые преследуют его и угрожают, — всё это нестрашно, когда есть кого защищать, ради кого стараться, чтобы выехать из этого убогого района наркоманов, найти нормальную работу и жить, как нормальные люди, которым не нужно выживать. Когда есть смысл… Юнги хочет кричать. Кричать так громко, чтобы его услышали все, но толку от этого, если не услышит конкретный человек? Когда зажигается кончик второй сигареты, тишину нарушает скрип входных дверей, и Мин напрягается, а по его телу пробегают сотни мурашек. Почему он вернулся сейчас? Почему сегодня? Пусть бы оставался там, в том удобном офисе, где вечный запах денег и роскошной жизни. Юнги когда-то сказал, что белые кроссовки полностью свободны, они могут идти в любом направлении, искать приключения или новою жизнь. Их владелец пообещал, что в одиночку они никуда не уйдут. — Юнги-я? — слышится в коридоре, а парень прикусывает язык, чтобы не сказать привычное: «Да, я здесь, сладкий». — Ты где? Мин молчит и смотрит на свои старые кеды, которым… года четыре? Возможно, немного больше, но Юнги не имеет возможности купить себе новые. Деньги на них он потратил на белые кроссовки. Тихие шаги приближаются, Юнги делает глубокие вдохи и выдохи, чтобы не пойти и не разбить лицо пришедшему парню. — Хён? Что ты делаешь? — тонкий голос раздаётся совсем близко, в нём слышится удивление и усталость. Юнги рад бы ответить, только слов не находит. Что говорить? Притвориться, что всё хорошо? Но Мин не умеет лгать ему, притворяться — тоже. Но, как оказалось, и видеть притворство тоже не в состоянии. — Ты ведь бросил курить, — звучит строже, но никаких оправданий на это раз не будет. Только очередная затяжка. Тонкие руки окольцовывают талию Юнги из-за спины, и парень чувствует, как на плечо ложится голова. — А тебе не похуй? — хрипло издаёт Мин и выдыхает дым прямо в лицо парню, который тут же кривится и отстраняется, с искренним удивлением смотря в ответ. — Что на тебя нашло? Опять те мрази приходили? — парнишка обходит Юнги и становится перед ним, облокачиваясь на парапет. — Не переживай, мы найдём деньги, только подожди. — Ко мне приходил только Джин, — Юнги безразлично глядит на парня, чьи чёрные волосы сливаются с ночной темнотой. — Эй, расслабься. Я так соскучился по тебе, — мурчит тот и жмётся ближе, а Юнги хочет выть. Каждый вечер они хотя бы на часик откладывали все проблемы, чтобы побыть друг с другом, отдохнуть, но проблема слишком большая, чтобы отвлечься от неё хотя бы на минуту. Мин чувствует, как ладони скользят по телу, потом под рубашку. Кончики пальцев невыносимо жгут, так больно, что Юнги готов отбросить чужие руки, но вместе с этим всё ещё греют, всё ещё заставляют немного расслабиться. — Чимин, — прозвучало грубо и твёрдо, не так, как всегда, не ласково и не на ухо. Названный содрогается и ждёт продолжения, но Юнги не может. В горле стоит ком, состоящий из обиды, зла и большой любви, которая не проходит по щелчку пальцев, к сожалению. Юнги выдыхает, а Чимин не так понимает эту беспомощность, просто улыбается и льнёт сильнее, касаясь губами чужой шеи, блуждая руками по торсу и опускаясь ими к паху. Эти руки… Эти чёртовые, шаловливые руки, которые никогда не находят одного места. — Этого не может быть! — отрезает Юнги так, что Джин напротив замолкает с кружкой чая около рта. Да и не только он, некоторые посетители кафе оборачиваются, искоса смотря на того, кто нарушил их покой. — Так нельзя шутить. Особенно со мной, — говорит уже тише, откидываясь на спинку мягкого стула. — Я не хотел в это вмешиваться, но мой дом практически напротив компании Додже, я вижу его там уже четвёртый или пятый раз, но я был уверен, что ты знаешь, — пожимает плечами парень, также пытаясь не повышать голос. — Я расспрошу его об этом, но не лезь, ладно? Эта мразь поступила слишком по-свински, решила оставить нас без гроша, зачем Чимину ходить к нему? — Мне было бы плевать, но Намджун сегодня ходил в компанию и видел его с ним, — замолкает, а Юнги напрягается, когда Джиновы губы превращаются в тонкую линию, а сам он мешкает, переводя взгляд в окно. — Чимин был весь красный, улыбался и… сидел у Додже на руках с голым торсом. — Не распускай сплетни, — Мина этот разговор точно бесит. Он доверяет Чимину всей душой, больше, чем кому либо, чтобы верить в такую чушь. Намджун, пусть и любовник Джина, но работает на эту сволочь, поэтому наговорить мог что угодно. — Это, — вдох, — было не только сегодня, — опечалено говорит Джин и трёт переносицу. — Я говорил, что ещё вчера и несколько дней… — Зачем ты мне это говоришь? — Юнги со звоном опускает чашку с кофе на стол, от чего несколько капель попадают на скатерть. Он никому не позволит говорить плохо о его Чимине. Даже лучшему другу. — Потому что волнуюсь за тебя. Ты сам говорил, что он иногда странно себя ведёт и… — договорить не даёт телефон, который начинает вибрировать, оповещая о звонке. Юнги успевает краем глаза уловить имя любовника друга. — Привет, Намджун-а, я уже жду тебя, — Мин ест пончик и запивает кофе, пока Джин разговаривает по телефону, и понимает его влюблённую улыбку. Эту тему они поднимают уже второй раз, и второй раз Юнги хочет ударить Джина, пусть и знает, что его друг никогда просто так паники не наводит. Мин просто хотел отдохнуть после тяжелого дня и двух смен, а не слышать в адрес своего парня всякую фигню. Он пытается успокоиться, но почему-то настораживается ещё больше, когда узнаёт, что Намджун не может закончить работу пораньше, потому что его босс опять закрылся в кабинете с какой-то очередной шлюхой. Но Чимин сейчас у Тэхёна, они собирались готовиться ко дню рождению какого-то их общего друга. Юнги трёт переносицу и смотрит в панорамное окно. Над небом сгущаются тучи, кажется, вечером пойдёт дождь. Людей в этом тихом, но приятном районе мало, машины тоже не так часто ездят, но в кафе при этом почти все места заняты. Юнги подпирает подбородок ладонью и наблюдает за редкими прохожими: какая-то женщина с коляской, влюблённая пара, держащаяся за руки, дети, играющие, видимо, в салочки вокруг родителей. И Тэхён, который размеренно шагает с телефоном в руках и улыбается чему-то своему. Юнги тяжело выдыхает и целует Чимина грубо, напористо, рукой давит на затылок, чтобы тот не отстранялся, даже когда воздуха критически мало. Кусает губы так, что, кажется, вот-вот почувствует металлический привкус. Но Пак мазохист, он всегда был готов задохнуться в поцелуе, в волне очередного оргазма и каждый раз просил ещё, просил глубже и сильнее. Юнги хочет. Так сильно хочет, но так сильно ненавидит себя за это. Он отстраняется и смотрит в глаза-полумесяцы, в которых любовь, в которых много лучших обещаний, но, видимо, фальшивых. Мин наблюдает за языком, который облизывает уголок губ, а через секунду Чимин впивается с новым поцелуем, так жадно, словно нуждался в этом целый день. Он быстро расстёгивает чужую рубашку, снимает её с Юнги, отбрасывая куда-то в сторону, пальцами сжимает бугорок в штанах, отчего второй шипит и проклинает то, что тело так подло реагирует. Мин держит Пака за бёдра сильно, кажется, там останутся отметины, прижимает худое тело к парапету, что парень выгибается и кривится от боли. Юнги хочет, чтобы Чимин почувствовал всю ту же боль, которая и рядом не стояла с синяками. Пак в сексе любит боль. Но в этот раз её чувствует Юнги. И она не покинет его после оргазма. Не покинет и после нескольких. Не покинет и завтра. Единственное, что хоть немного спасает, это несильный, но колючий ветер, проходящий по голому телу и заставляющий содрогнуться. Юнги подсаживает парня на парапет, снимает с него полосатую красно-белую футболку, кусает за шею сильно, что останутся яркие следы. Чимин не любит засосы, а поэтому кривится, пытается оттолкнуть Мина, но тот хватает его за запястья одной рукой, а второй — за волосы и крепко держит, продолжая то облизывать шею, то кусать, опускаться к ключицам, соскам. Чимин хнычет и временами вскрикивает, но не выбирается, не просит остановиться. Ёбаный мазохист. Мин прикусывает сильнее, слышит крик, такой сладкий и чуточку знакомый, но его душа всё равно кричит громче. На этот раз Юнги не оставляет дорожку с поцелуем на идеальном теле. Он оставляет боль, в виде небольших алых капель. — Ю… Юнги-я… — тянет, кривясь от неприятных ощущений. А Мину хорошо знаком этот стон, полный физической боли, но морального наслаждения, просьбы ещё. Юнги злится. Пока он пытается избавиться от страдания, Чимин просит большего, откидывает голову назад и приоткрывает рот, обвивая ногами чужую талию. Мин чувствует чужое возбуждение своим, прижимается сильнее, чтобы желание вытрахать всю дурь было сильнее всех остальных чувств. — Пожа… Пожалуйста, Юн… Удар. На щеке остаётся след от ладони; Пак замирает, явно такого не ожидая. В его глазах много вопросов, замешательство, даже страх, потому что Юнги всегда заботился о Чимине, какой бы секс ни был, всегда спрашивал, всё ли хорошо. Но не сейчас. Мина не спрашивали, всё ли с ним хорошо. О нём не позаботились, теперь он тоже не хочет. Хочет. — Заткнись. Причинять Чимину боль ещё хуже, чем себе. Она часто присутствовала в их сексе, но никогда настолько. Юнги хочет извиниться, но Пак точно этого не сделает. Хочет прижать к себе и отнести на кровать, но там желание будет сильнее, там будет больнее. Юнги ненавидит себя. Ненавидит Чимина. Любит его всем сердцем. — Всё хоро… — Я сказал заткнуться, — перебивает Мин, рукой хватаясь за шею и сдавливая, что тому приходится открыть рот и глубоко дышать. Паку страшно, но он слушается, видимо, воспринимая это как очередную игру. И поэтому усмехается, расслабляясь. Не понимает. Ничего не понимает, а от этого Юнги злится ещё больше. Он резким движением за локоть стаскивает Чимина с парапета и снимает с него штаны с боксёрами, оборачивает парня на сто восемьдесят градусов и заставляет опереться локтями о дерево и выгнуть спину. Просит, нет, приказывает ждать и идёт в комнату, через несколько секунд возвращаясь с тюбиком смазки. На ресепшене его узнают сразу, особенно мимо проходящие парни в строгих костюмах, что несколько дней назад оставили на нём парочку синяков и ран, пытаясь выбить деньги у парня за старыми гаражами. Но Юнги, по правде, плевать, он врёт, что хочет отдать долг, но его не пропускают и просят подождать, потому что у босса важные дела и он просил не беспокоить. Хочется съязвить, но передумывает, садится на кресло и ждёт, надеется. Он не знает, что скажет Додже, когда его кабинет окажется пустым, возможно, просто плюнет в лицо, а потом его хорошенько научат манерам кулаками. Но это неважно, важнее всего — Чимин, который явно солгал, но неизвестно, для чего. Девушка на ресепшене вдруг куда-то уходит, а остальные немногочисленные работники явно заняты другим, суетятся и куда-то спешат, не обращая внимания на нежданного гостя, который пользуется моментом и проходит дальше по коридору, где видит лифт. Офис Додже на третьем этаже, на лестнице его явно заметят, поэтому надежда только на лифт, который, к огромному счастью Юнги, оказывается пустым. Возможно, сама судьба хочет открыть парню глаза, ведь на этаже тоже почти никого, а нескольких женщин точно не интересует, кто секундой ранее вышел из лифта. Юнги подходит к двери Додже и не слышит никаких звуков из офиса, от чего на секунду расслабляется, но когда хорошенько прислушивается, улавливает тихий и тонкий голос. Он отказывает верить в то, что стоны знакомые, думает, что это просто играют его страхи. — Пожа… Жалуйста-а-а, — звучит приглушенное, и Мин замирает на месте, потому что узнаёт, но всё ещё отрицает. Ему нужно убедиться, что всё не так. Он думает, а спустя долгую минуту, достаточно наслушавшись едва слышных стонов и чуть более громких вскриков, которые явно чем-то заглушались, решает позвонить Чимину, в надежде, что пятнадцать минут назад он просто не слышал, был занят. Юнги почему-то ожидает услышать на другом конце «Этот абонент недоступен», но раздаётся первый гудок, а за дверью — музыка. Знакомая, его любимая. Мин смотрит в пол, а трубку никто не поднимает. Песня заканчивается в тот момент, когда вызов сбрасывается, а Юнги не верит, отрицает и думает, что совпадение. Такого ведь не могло быть, не могло случиться. Тот, кто днями ранее обрабатывал ему раны и обещал найти деньги, сейчас стонет под тем, кто забирает у них последнюю копейку? Когда за дверью всё стихает и слышится только неразборчивый диалог, Юнги, отвлёкшись от мыслей, дёргает за ручку, но дверь ожидаемо закрыта. — Эй, кто ты такой? — слышится вдалеке мужской голос, а Мин игнорирует, бьёт кулаком по дереву и улыбается. Улыбается, потому что жизнь играет с ним шутку, а с шуток нужно смеяться. Чимин не там, он в другом месте, это ведь смешно. — Прекрати! — мужчина приближает, и Юнги готовится, что его вот-вот схватят и ударят до звёзд перед глазами, как улавливает из офиса тяжелые шаги. — Придёшь завтра ко мне, куколка, — Мин узнаёт голос Додже, после чего дверь открывается, — кто, блядь… Додже не договаривает, потому что видит, как Юнги хватает один из охранников. Он ухмыляется и хочет узнать причину такого внезапного визита, но Мин, увидев на полу красно-белую в полоску футболку, идёт к выходу сам, широко улыбаясь и тихо смеясь. Потом он улыбался около Джина, радуясь, что его не набили, просто вышвырнули из здания, как какое-то животное. Улыбается и так спокойно говорит другу обо всём, что тому становится не по себе. Ким делает шаг назад, потому что не смешно — страшно от того, как Юнги временами посмеивается, а временами заливается смехом, как закуривает сигарету впервые за три года, как отрицает и благодарит судьбу, что позволила узнать ему правду. Смеётся с жизни, которая предпочитает чёрный юмор. Чимин виляет задом, смотрит через плечо с хитрой улыбкой, облизывая уголок губ. Юнги от такой картины сносит крышу, он сильно бьёт ладонью по попе, что на ней остаётся красный след, а Чимин от неожиданности вскрикивает и опускает голову. Удар, удар, удар… Мин впервые не жалеет парня, не беспокоится, ничего не спрашивает. Пак больно прикусывает губу, а на глазах появляются слёзы, он хнычет и даже что-то говорит, но Юнги не понимает. Или просто не слышит. Не хочет слышать, говорить, не хочет обнимать и нежно целовать, чтобы отвлечь от боли, тоже не хочет. Парень снимает с себя последнюю одежду, пока Чимин тяжело дышит и даже напрягается после каждого резкого движения Мина, которое улавливает боковым зрением. У него покрасневшее лицо и засыхающие дорожки слёз на щеках, ноги дрожат, а пальцы крепко держатся за парапет, почти сжимаясь в кулаки. Мин выливает немного смазки на ладонь, размазывая её по члену. Он проклинает Чимина, проклинает своё тёло, которое отзывается ещё сильнее, а желание скорейшей разрядки отдаёт болью внизу живота. Шлюха… Податливая, послушная, красивая, разгорячённая… И всё ещё любимая. Юнги рычит и ещё раз бьёт по заднице со всей силы, от чего Чимин кричит и прячет лицо в согнутом локте. — М-мне… — Заткнись, — Мин говорит грубо, резко. Он не просит, приказывает, а Пак не смеет противиться, только стискивает зубы и с волнением в глазах смотрит на парня через плечо. Юнги ухмыляется, понимает, что Пак всё ещё не боится, всё ещё верит ему, верит, что он не причинит боли. Как наивно, Юнги тоже верил. Искренне, как ребёнок. Мин входит грубо и почти полностью, не тратя времени на растяжку и приятные слова. Он слышит Чиминов крик, слышит всхлипы и плач, хватает его за волосы и тянет на себя, смотрит в лицо, где застыла гримаса боли. Пак открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юнги начинает двигаться, выбивая из парня стоны-вскрики. У них нет никакого наслаждения или желания продолжать. Нет ни «ещё», ни «стони громче». Есть только резкая боль, разрывающая изнутри, они ею питаются, хотя предпочли бы выплюнуть. Они кормят ею друг друга и не наслаждаются этим. Юнги не придерживается какого-либо ритма, не ищет нужного угла. Ему нравится узость, нравится вбиваться в тело, сжимая крепче пряди на макушке. Плач Чимина — пустой звук, дополнение к ветру и редко проезжающим машинам. Пак захлёбывается слезами, двигает задницей, чтобы облегчить боль, и открывает рот, чтобы выдавить из себя хотя бы слово. — М-мне бо-больн… — Я сказал тебе заткнуться, — Юнги отпускает волосы и отпихивает чужую голову, от чего та чуть не ударяется о дерево, и входит до основания, слыша очередной душераздирающий крик, заглушённый тыльной стороной ладони. Мин ещё раз бьёт по заднице и хватается за таз до белых костяшек, не давая Чимину и шанса соскользнуть с члена. — Да, Юнги-я, — стоны разносятся по всей квартире — удовольствие для ушей. Юнги двигается резко, набирает темп и нависает над Чимином, жадно целуя мягкие губы, плавно опускаясь к шее. — Громче, Чимин-и, громче, — шепчет на ухо Мин, проводя рукой по чужому члену, а Пак повинуется, захлёбываясь в наслаждении, и откидывает голову назад. Юнги чувствует, как по спине проходятся ногти, наверняка оставляя после себя красные полосы, что завтра дадут о себе знать ноющей болью. Чимин насаживается в ответ, Мину знаком этот жест, поэтому ускоряется, двигается резче, смотрит, как тот выгибается в спине, точно кошка. Рукой надрачивает в такт толчков, слыша хныканье сквозь стоны, а сам готов кончить только от этих звуков и вида разгорячённого парня, чёлка которого прилипла ко лбу от пота, а из губ так и норовит выскочить сладкое: — Юнги-я… По щеке скатывается первая слеза, Юнги смотрит вверх, на небо, где всё ещё не видно звёзд. Никакого просветления. Для него и утра не будет. За ней следует вторая. Юнги должен сейчас прикрывать веки от наслаждения, должен целовать Чимина, должен доводить его до эйфории. Но не доводит даже себя. И пусть конец близок, пусть Мин тяжело дышит и изредка тихо стонет, но, опустив взгляд хоть на секунду, сразу же устремляется вверх: Пак еле держится на ногах, кажется, вот-вот упадёт, на ладони, которой он заглушает крики, — наверняка останутся следы от зубов. — П-пожалуй…ста… Но его не слышат. Юнги изливается внутрь с рыком и выходит из парня, не отпуская его, иначе точно упадёт. Чимин весь дрожит, всхлипывает и ждёт чего-то. Мин берёт его за плечи, заставив встать ровно, и поворачивает к себе, видя заплаканное лицо и глаза, полные боли, страха и разочарования. Все то же, что есть в глазах Юнги, только моральная боль проходит дольше физической, если проходит вообще. Мин хочет прогнать парня, хочет вышвырнуть его за дверь, как шлюху, но продолжает стоять перед ним. Чимин же разбито смотрит в ответ, открывает рот, но ничего не говорит, его взгляд судорожно бегает по Юнгиевому лицу, словно не узнаёт его, не знает, кто перед ним стоит. Он аккуратно протягивает руку и касается чужой щеки, а Мин замечает подорванные окровавленные ногти, а взгляд невольно падает на красные следы на парапете. — Ю-Юнги, — шепчет Чимин, громко сглатывая, — я… люблю тебя. От Чимина мерзко. От его слов, которые ещё никогда не причиняли столько боли, когда казалось, что хуже некуда. Злость внутри Юнги растёт, но он сдерживается. Пытается. — И я тебя люблю, Чиминни шлюха, — одними губами шевелит Юнги, слабо улыбаясь, но Чимин не разбирает, продолжая говорить одно и то же, как в бреду, заливаясь новой порцией слёз. — Люблю, люблю тебя, люблю… И с каждым словом Юнги становится всё хуже и противнее. Он сжимает кулаки и в очередной раз просит заткнуться, но его не слышат. Или не хотят слышать. Толчок. Сильный, в него вложена вся сила, всё отчаяние и боль, которые должны были быть словами и лёгким касанием плеча. Юнги видит страх на лице парня, как он размахивает руками в разные стороны, пытаясь за что-то уцепиться, но тщетно, после чего с воплем летит спиной вниз, а Мин только и успевает уловить неверие в глазах. Он слышит, как что-то тяжелое упало на соседскую машину, от чего та громко верещит. Юнги уходит в спальню, не желая смотреть на наверняка поломанного и окровавленного любимого, падает на кровать и достаёт сигарету. Слышит женский визг и делает глубокую затяжку, выпуская изо рта сизый дым. Хочется раствориться в полумраке вместе с ним.