Жизнь предпочитает чёрный юмор

Чимин жмурится от пробивающегося сквозь щели в плотных шторах луча солнца и прячет лицо в груди Юнги, прижимаясь сильнее и кладя руку ему на талию. Правда, ни о каком сне уже и речи идти не может: Пак чувствует, что уже не сможет уснуть, и винит в этом себя, потому что именно он вчера как-нибудь закрыл шторы, чтобы сразу же упасть на кровать и притянуть к себе Юнги, заставив нависнуть сверху. Чимин ещё лежит минут пять, пытаясь опять увидеть перед глазами недосмотренный сон, но в итоге тяжело выдыхает и открывает глаза, лениво отодвигаясь от парня. Но спустя секунду чувствует, как на его голову аккуратно ложится чужая ладонь, а пальцы начинают легко массировать затылок. — У меня уже всё тело занемело из-за тебя, — раздаётся рядом хриплый беззлобный голос, и Пак довольно улыбается, прижимаясь к парню обратно и поднимая на него взгляд. — И тебе доброе утро, — горло почти не слушается, поэтому выходит довольно тихо. Юнги ухмыляется, понимая, что такой голос не только из-за крепкого сна. Чимин знает, что Мин уже давно не спит. Просто Пак всегда любит присосаться к своему парню, а тот, в свою очередь, не имеет права потревожить чужой сон и лежит до тех пор, пока Чимин не проснётся и не выпустит его. Только Пак и сейчас выпускать его не спешит, тянется губами к чужим, получая медленный и короткий поцелуй. Чужая рука скользит по его спине, опускаясь к обнаженной заднице и несильно сжимая её, от чего Чимин шипит и хныкает, жалобно смотря в глаза Юнги. — А я говорил, что получишь за свои выебоны, — негромко смеётся Мин, поглаживая ягодицу. Эта ночь была насыщенной, оба отдались друг другу полностью и получили ещё больше; правда, сейчас Чимин не в состоянии и на спину повернуться, зато его парень рядом ухмыляется, вполне довольный жизнью. — В следующий раз я буду сверху и тоже посмеюсь, — дует губы и поднимается с кровати, как его тут же рукой прижимают обратно, утыкаясь носом в макушку. Юнги лежит с закрытыми глазами, не давая Паку и шанса выбраться, а тот и не против, укрывается одеялом сильнее. — Ты сверху? Ну посмотрим, — а Пак только фыркает, потому что знает это его «ну посмотрим». Знает настолько, что уверен на тысячу процентов, что сверху ближайшее время точно не будет. — Поза наездника устраивает? Чимин ничего не отвечает, веки снова слипаются, пусть сон и окончательно пропал, а шевелиться не хочется совершенно. Так бы вечность лежать, вдыхать запах друг друга и прижиматься обнаженными телами, чувствуя тепло и уют. У них есть дела, проблемы, но это сейчас так не важно. Всё равно, что на электронных часах уже почти обед, что жизнь в такое время должна идти полным ходом, они всё равно будут наслаждаться компанией друг друга и никогда не насытятся, им всегда будет мало, всегда будет хотеться ещё и ещё. — Чур ты идёшь в магазин, — говорит Юнги, когда вспоминает, что из еды у них осталось несколько пачек рамена и пиво в холодильнике. — Никакой лапшой мы питаться сегодня не будем. — Тогда давай ты поведёшь меня в ресторан? — Чимин хочет повернуться к Мину и довольно улыбнуться своей же шутке, но телефон на прикроватной тумбочке издаёт короткий звук, оповещая об уведомлении, и Пак тянет руку к нему. — Конечно, ресторан «приготовь и не отравись» всегда рад клиентам и находится по коридору налево, — Юнги чмокает макушку, закидывая ногу на чужую и, кажется, вот-вот уснёт вновь. Чимин видит в панели уведомлений несохранённый номер, но давно знакомый ему. По телу пробегает табун мурашек, а хорошее настроение тут же исчезает, сменяясь на страх и желание прыгнуть с балкона. Пак поворачивает голову и, удостоверившись, что у парня всё ещё закрыты глаза, кладёт телефон обратно и выдыхает, пытаясь не выдать резко изменившийся настрой. Ещё минутами ранее казалось, что ничего не может испортить это утро, но вот одно уведомление — и Чимин готов закричать от безысходности. Ему срочно нужно отвлечься, только в объятиях Юнги это уже не выйдет: его касания резко стали жгучими, а Чимину тут же стало противно от самого себя. Он всё-таки вырывается из хватки парня, слыша недовольное мычание, и ищет взглядом одежду, которую они раскидали ночью по всей комнате. — Ты куда так резко собрался? — Юнги наблюдает за явно стушевавшимся Чимином, а тот не знает, как успокоить себя, как правильно улыбнуться и сказать, что уже пора бы вставать, чтобы не вызвать никаких подозрений. Но как же это сложно, когда омерзительное чувство собственной никчёмности выедает изнутри, напоминая о вязком болоте, в которое влип Пак и не может выбраться. — Идти тебе за едой. Сейчас ведь ныть будешь, что есть хочешь, а «эта лапша не имеет никакого вкуса», — передразнивает, надевая джинсы, и наклоняется над парнем, чмокая его в лоб и ероша и без того взлохмаченные волосы. Так, словно всё хорошо. А может, это просто жалкая попытка доказать самому себе, что ничего не изменилось, что скоро всё закончится, а совесть, которая изо дня в день мучит его, — просто то, что нужно игнорировать, чтобы не загнать себя ещё дальше. Всё хорошо, просто другого выбора нет. «Жду тебя через два часа, малыш». По дороге в магазин Чимин смотрит себе под ноги, пытается настроиться на очередное унижение себя и своей души, которая уже и так в тёмных пятнах. С каждым днём улыбаться Юнги становится всё сложнее, а заходить в квартиру и вовсе стало делом долгим: он сперва топчется на месте, пытается скрыть раны и только тогда заходит, видя, как Мин его радостно встречает. И это даже поднимает настроение, правда, до того времени, пока и тело, и душа не начнут жечь. На прилавке взгляд цепляет одиноко стоящая пачка шоколадного печенья, которое так любят оба парня. Бюджет у Чимина не резиновый, если быть точнее — скудный, но он всё равно берет сладости и кладёт в корзину, чтобы хотя бы на языке не было горечи. Он покупает совсем немного еды, но на первое время хватит. И несколько пачек рамена тоже прихватил: он никогда лишним не бывает. По пути назад Пак видит своё отражение в одной их зеркальных витрин какого-то магазина, и ему становится невыносимо тошно от себя. Каждый день он повторяет, что по другому нельзя, что выбор у него забрали уже давно, а за любую ошибку его ждёт суровое наказание, но только молотом о голову бьёт факт, что он сам себя так загнал, сам подписался на это и сам совершил ту самую роковую ошибку, за которую и расплачивается практически каждый день. Дома он снимает излюбленные белые кроссовки и проходит на кухню, где всё ещё сонный Юнги жарит мясо, давно забытое в морозильнике. Пак разбирает немногочисленные покупки и отдаёт сдачу Юнги, зная, что сейчас каждая копейка на счету. И об этом напоминает ещё не до конца зажившая рана на скуле Мина. — Я устроюсь на ещё одну работу, — по кухне разносится хриплый голос, а Чимин тяжело вздыхает. Они оба работают, оба получают деньги, но этого всё равно мало. И, кажется, постоянно так будет. — Додже сказал, что у него хорошее настроение, и он пока что прекратит добавлять проценты. Если эта тварь не врёт, то это вполне хорошая новость. Чимин улыбается, но через силу. Он, конечно, рад, что этот придурок наконец-то дал им шанс, но заплаченная за это цена слишком высока для Пака, но о ней никогда не узнает Юнги, который всеми силами отгораживает своего парня от его проблемы, не давая окунуться в это болото с головой. Только вот он не в курсе, что Чимин уже давно упал туда с трамплина и теперь находится где-то на дне. — Ты ведь тогда дома появляться не будешь, — Пак садится за стол, прикрывая веки, чтобы расслабиться и не выдать настоящие эмоции и чувства. — Не бойся, я всегда буду иметь время хорошенько оттрахать тебя, — смеётся Юнги и выкладывает на тарелки незамысловатое блюдо. — Может, я всё-таки попробую… — Нет, ничего ты не попробуешь. Это я не подумал и взял долг у этой мрази, хотя меня предупреждали. С тебя хватит просто одной работы, если уж тебе так спокойнее. Я сам разберусь, пожалуйста, не лезь, — это уже практически выученная фраза. Чимин слышит её каждый раз, когда заикается о дополнительной помощи, поэтому и сейчас просто кивает, зная, что спорить бесполезно. Изначально Юнги одолжил совсем небольшую сумму, её можно было отдать за две средних зарплаты, только Мин, обрадовавшись лёгким деньгам, совсем забыл уточнить о процентах, а точнее, насколько они «маленькие», как выразился Додже, и сроках, за которые нужно отдать. Если в течение месяца не отдана минимальная сумма, Юнги находят в любом случае, где бы он ни был, и раскрашивают его тело новыми синими и красными отметинами. Правда, минимальная сумма далеко не стояла из той, из которой можно в считанные месяцы отдать долг. Минимальная сумма — это немного больше одних процентов. На этом уже заезженная до дыр тема закрывается, никому не в кайф лишний раз бессмысленно доказывать что-то друг другу и злиться. Поэтому следующий час они говорят о всякой ерунде, по типу подскочивших цен в ближайшем магазине, дождях, что прогнозируют на этот вечер, о несладком кофе, который так любит Юнги, но ненавидит Чимин. И это успокаивает. Пак теряется во времени, он просто слушает чужой голос, лениво отвечает сам и наслаждается моментом, уже остывшим чаем и компанией одного любимого человека. Отвлекается лишь, когда взгляд невольно падает на настенные часы. Осталось сорок минут. Парень содрогнулся, его вид тут же помрачнел, а от улыбки из-за недавней шутки и следа не осталось. — Что-то случилось? — настороженно спрашивает Юнги, обрывая рассказ на середине, а Чимин только сейчас понял, что прокололся. Нужно лучше скрывать такие эмоции, иначе его труд пойдёт насмарку. Да и вся жизнь, что уж. — Нет, просто я немного опаздываю, — сразу же придумывает отговорку Пак, поднимаясь с места и ставя кружку в раковину. — Я договорился с Тэхёном встретиться у него, чтобы подготовить подарок Сюмину. У него скоро день рождения. — Ты на целый день? — Мин, кажется, успокаивается, но от этого по сердцу Чимина проходятся сотни игл, царапают, но не убивают. Пак иногда думает, что лучше бы тот посмотрел на него подозрительно, переспросил и, может, выкрыл чужие намерения. Тогда всё бы разрушилось, они оба упали на дно двух разных ям и были бы не в состоянии выбраться в одиночку, но зато лгать не пришлось бы. — Не знаю, скорее всего. Нам нужно ещё придумать, что именно дарить, а потом начать готовиться. Нужно что-то уникальное и весёлое. — Хорошо, понял. Но Юнги продолжает искреннее верить, кивать и рассказывать дальше историю. Это делает ещё больнее, ещё сильнее хочется рыдать, а остаётся только смеяться над шутками старшего. — У меня сегодня нет никаких дел, я хотел предложить погулять, ты точно весь день занят будешь? Чимин застывает на месте от такого резкого вопроса и перестаёт завязывать шнурки. Ну вот зачем делать ещё хуже? Почему нельзя было промолчать? Они уже достаточно давно никуда не выбирались, Чимин успел соскучиться по прогулкам. — Прости, сегодня никак. Давай в следующий раз. Юнги кивает и совсем не держит обиды. Они ещё успеют нагуляться, успеют пережить кучу приключений, когда наконец-то отдадут все долги, заработают деньги на то, чтобы снять квартиру в лучшем месте, чем этот старый район, а потом смогут и купить собственную. Это их главная мечта, и Юнги даже говорит, что Чимин работает именно на это и с трудом принимает его деньги, чтобы отдать долг. — Кто это тут у нас, — мужчина в строгом чёрном костюме удивленно разглядывает вошедшего парня, который несмело топчется у дверей офиса, поджимая губы. — Заходи, Чиминни, ты что-то хотел? — голос приятный, но наверняка обманчив. Правда, пути назад уже точно нет, убегать поздно. — Садись, рассказывай. Чимин подходит к креслу и садится за тёмный стол перед мужчиной, собираясь с мыслями. Он даже не знает, как начать разговор, какие слова подбирать, как убеждать. Пак видел председателя компании только несколько раз, но успевал замечать похотливый взгляд на себе и тонкие неприятные намёки, поэтому решил использовать своё обаяние. Чимин и сейчас чувствует, как его раздевают взглядом, но стойко терпит, выдыхает и делает лицо серьёзным, поднимая почти уверенный взгляд на Додже. — Я пришёл поговорить насчёт долга Юнги, — он отводит взгляд, думая пару секунд. — Я знаю, что это звучит странно, но, поймите, у нас нет столько денег, мы не сможем отдать все проценты. Я не прошу убрать долг полностью, но хотя бы часть суммы, — парень замолкает, сминая край нежно-розовой кофты. Мужчина задумывается, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Хорошо, — спокойно говорит он, крутя между пальцев ручку. Чимин тут же переводит взгляд на него, не скрывая замешательства. — Хорошо? — словно плохо услышал, только Додже не спешит повторять. — Но что ты дашь взамен? — Взамен? Мужчина становится серьёзным, у Чимина по спине пробегают мурашки, и он сглатывает ком в горле, подумывая, как будет объясняться Юнги. — Подойди ближе, — Пак сперва не понимает, но спустя несколько секунд поднимается с места и обходит стол, становясь напротив Додже, который тут же окидывает взглядом его тело, останавливаясь на бёдрах, ключицах и губах. Чимину не по себе, но и бежать не собирается. — Ты правда готов дать что-то взамен? — в ответ тишина. — Ради выплаты долга вместо любимого Юнги? Чимин задумывается, но и отступать не хочет. Он каждый день видит, как Мин мучится, как много работает и время от времени возвращается домой с синяками и ранами, которые не всегда успеют заживать до новых побоев. Пак не глупый, сразу понимает, к чему клонит Додже, но ему мерзко и страшно. Он поджимает губы и напрягается, когда чужие руки проходятся по его бёдрам. Юнги каждый день не высыпается, не знает, что такое покой, как Чимин может ничего не делать и спокойно смотреть? — Как насчёт других вариантов? — Пак прикусывает губу и отводит взгляд куда-то в окно, смотря на далеко пролетающих птиц. Они такие свободные и независимые, что становится завидно. Как птицы могут так высоко летать? Куда они направляются? Но они не заберут его. — Других? — Додже усмехается, откидываясь на спинку кресла. — А в чём ты можешь быть ещё мне полезным? — Пак задумывается, но отвечает только тишиной. — Вот именно, ты бесполезен. Я не намерен доверять тебе что-то важное, а уборщиц у меня хватает. Или, — пауза, — ты правда думал, что одни твои красивые глазки помогут? Чимин опускает голову, не зная, что ответить. Ожидаемо, ему не удалось уговорить, но появился другой путь — шанс. Парень думает, а Додже не торопит, всматривается в его лицо победным взглядом. Пак тогда уходит без слов, понимая, что не сможет. Правда, мысли об этом не дают покоя ни этим днём, ни через неделю, особенно, когда обрабатывает чужое ножевое ранение чуть выше локтя. — Это точно поможет? — нерешительно спрашивает спустя десять дней. Так наивно с его стороны, но ведь здесь не действуют письменные контракты, нет адвокатов, и суд, в конечном итоге, тоже отличается. — Не сомневайся, куколка. Об этом никто не узнает, можешь не переживать, — Додже улыбается и резко тянет парня на себя, заставляя того сесть на колени. Когда двери за Чимином закрываются, он облегченно выдыхает и наконец-то расслабляется, снимая беззаботную маску. Он игнорирует лифт и спускается по ступеням, здоровается с бабушкой на скамейке и направляется в сторону дома Тэхёна, но маршрут держит далеко не туда. Пак готовит себя к худшему, психует внутри и хочет послать всех куда подальше, особенно одного мужчину, который возомнил себя выше остальных, просто будучи при деньгах. И тот день, когда Чимин захотел поговорить с ним, проклинает каждый день. А ведь Юнги предупреждал. Пак решает проигнорировать автобус, в котором даже есть свободные места. Ему сперва нужно успокоиться и принять то, что над ним опять будут издеваться, а на это и так мало времени, пусть пешком идти как минимум полчаса. Ожидаемо, он опаздывает, а значит за это ему придётся тоже расплатиться. Чимин стоит около дверей в просторном белом коридоре, откуда не слышно и звука, и тяжело вздыхает. Каждый раз его посещают мысли о том, чтобы просто развернуться и уйти, забить болт и не переживать, только вот за это тоже последует цена, и она будет неимоверно страшной, куда страшнее, чем за опоздание. Рядом проходят работники, они осматривают парня, его футболку в красно-белую полоску и джинсы, обтягивающие ноги слишком сильно. Почти каждый, особенно работающие на этом этаже, знает, что этот парень пришёл явно не занимать деньги или составлять договоры, поэтому кто-то перешёптывается, кто-то пытается скрыть усмешку, а кто-то сочувствующе смотрит на него. На другом конце коридора Чимин узнаёт Намджуна, которого видел буквально один раз, но вряд ли тот его помнит — давно это было. Чимин тихо стучится и приоткрывает двери, заходя внутрь. Там мужчина лет за тридцать поднимает взгляд и довольно улыбается, но тот только недовольно смотрит в окно, игнорируя пристальный взгляд. — Опаздываешь, куколка. У меня каждая минута на счету, сам знаешь, — медленно и спокойно, с толикой фальши говорит Додже, немного отъезжая на стуле и складывая руки на груди. — Боже, ты как всегда безупречен. Такой комплимент Пак слышит не впервые, но именно от него это звучит особенно отвратительно и до тошноты мерзко. Додже так любит играть в эту игру и притворяться добрым и заботливым, что у Чимина эта фальшь в горле застревает, и иногда кажется, что лучше бы он вёл себя подобающе своим действиям. Пак, в очередной раз засунув гордость куда подальше, приближается к Додже и чувствует, как его сразу же хватают за запястье и усаживают на колени. Чужие руки, совсем не нежные и не тёплые, принимаются оглаживать тело под футболкой, выводя кончиками пальцев непонятные узоры. — Малыш, Юнги тебе уже сказал, какой подарок я сделал? — мужчина ведёт носом по шее Чимина, который изо всех сил сдерживается, чтобы не ударить его со всей дури, особенно когда чувствует лёгкое прикосновение губ, обжигающих по-особенному сильно. Потому что не прошло и суток, как там оставались приятные поцелуи совершенно другого человека, оставшегося в одинокой квартире вместо желаемой прогулки. — Где благодарности? — хрипит мужчина, несильно беря за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Спасибо, — тихо говорит Пак, но Додже только усмехается, явно не довольствуясь таким ответом. — Малыш, не так благодарят за такие большие поблажки. Ты сказал, что я у вас забираю последние деньги на еду, теперь вы можете позволить себе немного больше, да? Всё-таки я не монстр. Чимину хочется ударить эту мразь, чтобы не зазнавался, чтобы не заставлял лгать о том, что он якобы добрый. Но он точно монстр, потому что три месяца назад поднял эти же проценты, словно ему мало страданий двух и без того бедных парней. Процент возрос не намного, но всё равно даёт о себе знать. — Когда ты уже отпустишь нас? — почти скулит Чимин, кладя руки на чужие плечи и удобнее усаживаясь на коленях, показывая готовность к исполнениям любых желаний мужчины. На подобные темы с ним можно говорить только так. — Ты ведь знаешь, что мы далеко нескоро сможем отдать тебе долг. У нас денег нет, мы брали куда меньше, чем должны сейчас. — Такой бизнес, детка, ничего личного, — мужчина снимает с Пака футболку и бросает куда-то в сторону дверей, тут же припадая к оголённым ключицам губами, оставляя мокрые следы. — Но неужели тебе не нравится, что я сделал для вас? Почему ты продолжаешь высказывать мне претензии? — Н-нет, — тут же запинается Чимин, — я не это имел в виду. Просто… — Тогда в знак благодарности встань на коленки, — губы Додже расплываются в широкой, совсем неприятной улыбке, а Чимин готов провалиться сквозь землю. Он точно здесь надолго. Парень одними глазами умоляет отпустить его, не мучить и не издеваться над и так почерневшей душой. Чимин каждый раз надеется, что хуже уже не будет, но каждый раз ему всё больнее от противных касаний и прокуренного голоса. Иногда кажется, что он оглохнет, а на коже останутся волдыри, которые ничем не лечатся, только гниют, делая парня ещё омерзительнее. Мужчина резко хватает Пака за волосы, заставляя того вскрикнуть, после чего толкает в сторону, и парень, не удержав равновесие, падает на белый пол. Чимин знает свою ошибку: долго думал, за что и принял некое наказание — наименьшее из тех, что может быть. Додже поворачивается всем телом к парню, расставляя ноги, и одним взглядом приказывает ускориться. Чимин, по правде, хотел бы вовсе не вставать, так и подохнуть здесь от съедающего изнутри чувства, которое особенно сильно напоминает о себе при встрече с Юнги на тёплой кухне. Пак неохотно поднимается на колени, подползая к мужчине. Тот довольно скалится, гладит по волосам и ждёт, пока маленькие ладони расстегнут ширинку и приспустят джинсы с боксёрами. К сожалению, Чимину делать такое не впервые, он справляется за две секунды, стараясь не кривиться от вида чужого колом стоящего члена. Додже хлопает его по щеке шершавой ладонью и на секунду пропускает большой палец в рот. Чимин вздыхает и губами почти невесомо касается головки, а потом берёт её в рот, водя языком, словно пробовал не десятки раз. Мужчина расслабляется, откидывая голову на спинку кресла и запуская пальцы в чужие волосы в незамысловатом жесте. Чимин берет больше и, кажется, вот-вот выблюет сочащуюся смазку прямо на дорогие туфли, где можно увидеть отражение жалкого парня, который сам себе подписал приговор. Правда, не на бумаге, его нельзя разорвать или сжечь, но зато каждое его слово витает в воздухе, преследует Пака и заставляет всегда бояться, а паранойя часто не даёт спать. У Чимина вообще в его молодом возрасте слишком много факторов, которые не дают спать. Даже Юнги, избитый до множества ран, и то крепче спит рядом, обнимая своё чудо. Иногда эти объятия жгут не слабее слёз, которые приходится глотать, пытаясь не задохнуться. — Ты говорил, что спишешь часть долга, — Чимин складывает руки на груди и серьёзно смотрит на мужчину, который курит прямо в кресле, не удосужившись даже посмотреть на вчерашнюю подстилку — сегодняшнего незваного гостя. — Почему твои головорезы вчера опять махали кулаками и требовали всю сумму? Додже стряхивает пальцем пепел в белую пепельницу и усмехается, наконец-то переводя взгляд на Пака, который так глупо возомнил себя смелым. — Лучше будет, если они скажут, что его шлюха смогла отдать долг? — гадко улыбается, явно не намереваясь выполнять обещанное. Чимина это неимоверно раздражает: кулаки сжимаются, а язык так и норовит выплюнуть несколько не особо приятных слов, но приходится только выдохнуть и вести проигрышные переговоры дальше. — Что ты имеешь ввиду? Хватит ходить вокруг да около. Додже хмыкает и поднимается с нагретого места, неспеша подходя к парню, который и шагу назад не делает, смотря прямо в спокойные глаза. — Чиминни, ты и сам всё понимаешь, — он легонько касается щеки Пака, а его взгляд сменяется на сочувствующий, словно его не забавляет картина. — Чтобы я списал так много долга, тебе нужно хорошенько постараться. Ты, конечно, хорош, но не зазнавайся, куколка, — мужчина крепкой хваткой берет Чимина за подбородок и приближает его лицо к себе. — Я не лягу больше под тебя, и не надейся, — хочется откровенно плюнуть в лицо, а потом свернуть шею, но Чимин стойко держится, пытаясь злым взглядом испепелить мужчину. — Как хочешь, только вот, — Додже второй рукой притягивает парня за талию ближе, ухмыляясь, — я ведь не смогу оставить это просто так. Ты вчера поднял мне настроение, и, как видишь, твоего Юнги избили не так сильно. Будешь стараться — смотри, и не будут вообще трогать, а может, я и пойду вам навстречу. Будет глупо уходить, тем более ещё печальнее, что Юнги узнает о твоих похождениях налево. А казался таким верным мальчиком, разве не стыдно? — цокает мужчина, а Чимин так и продолжает смотреть, хоть вся смелость и непоколебимость растерялась, а вместо них пришёл страх и чувство безвыходности. — Зачем тебе это… — шепчет Чимин, пытаясь отстраниться, но чужие пальцы не позволяют, приближая пухлые губы ближе к противным, со вкусом никотина. — Ну, где же твоя вчерашняя смелость? Ты так охотно отдался мне, а сейчас что? — Иди на хуй и подавись своими деньгами. Но Додже такие слова совсем не ранят, даже и кончиком предполагаемых углов не касаются, мужчина облизывает Паковы губы, от чего тот их сразу прижимает. — Аккуратнее со словами, куколка. Иначе мои головорезы сделают так, что долг будет отдавать некому. По спине Чимина проходят мурашки, оставляя после себя холод. И по глазам Додже точно видно — не шутит. Ему неважна жизнь жалкого должника, без денег которого он может вполне обойтись, но жадность его выше Эвереста, она и движет им, подчиняет и его, и всех вокруг, только чтобы получить на кусочек больше. Ну и, конечно, развлечься. Такое шоу, устроенное самим Паком, грех пропустить. — Малыш, надеюсь, ты меня услышал, жду тебя завтра, сейчас у меня нет времени на тебя, — Додже отпускает Чимина, но не отходит, видимо, наслаждается чужой паникой и мольбой, что отражаются влагой в слезах. — Поцелуй меня. Чимин застывает на несколько секунд, а когда понимает, что это не шутка, машет головой, делая шаг назад. — Ну, это твой выбор, — пожимает плечами мужчина и достаёт телефон, что-то в нём ища, а Пака начинает трясти, он смотрит то на спокойное лицо Додже, то на телефон, где открывается галерея с множествами фотографий. Спустя несколько секунд экран поворачивается к Чимину, и парень бледнеет на глазах, а сказать и вовсе нечего. Конечно, такая жадность не позволит просто так убить Юнги. Спустя пять секунд Додже прячет телефон в карман, одним взглядом говоря, словно ему жаль, и хочет обойти Пака, но тот останавливает его и, одаривая полным ненависти взглядом, целует, отдавая губы на растерзание чужим, чувствуя сильные укусы, пока по щеке скатывается горячая слеза. — Умница, куколка, а теперь мне пора идти. Жду тебя завтра, — Додже улыбается и выходит с кабинета, совсем не боясь, что шлюха гость сможет что-то вытворить. Чимин оборачивается, смотрит на стену, где висит непонятная картина в стиле абстракционизма, и видит маленькую камеру на рамке, в памяти которой все несказанные слова, вскрики, стоны и уже озвученное соглашение, перекрывающее кислород. И даже сейчас чёрный глаз наблюдает за удушьем парня, за его мнимыми мольбами одному Богу, который так криво начертил его судьбу. На затылок сильно надавливают, а по стенкам горла тут же проходится красная головка, заставляя Чимина давиться. Кислорода не хватает, Пак мычит и пытается освободиться от хватки, но только и чувствует, как пальцы больно вцепляются в волосы, заставляя смотреть наверх. — Такой жалкий, даже сосать разучился? — Додже серьёзно смотрит на Чимина, давая знать, чтобы тот не играл с огнём, и расслабляет ладонь. Пак двигается сам, набирает темп и продолжает заглатывать полностью, кашляя и подавляя рвотные позывы, пока на глаза наворачиваются слёзы. Нестерпимо сильно хочется применить зубы, но взгляд невольно падает сперва на свисающий со стола телефон, потом камеру, которая впитывает в себя всё происходящее. Это логово зверя, настоящего монстра, который с помощью нескольких купюр вершит судьбы заплутавшихся людей, и самовольничать здесь крайне опасно не только для своей жизни. Додже мычит и громко выдыхает, гладит по мягким волосам парня, как бы хвалит за прекрасную работу, только вот Чимина от такой похвалы выворачивает ещё больше. Очередная слеза стекает по бледной щеке, Пак хочет на какую-то секунду отстраниться, но мужчина явно не оценивает такого решения и сам давит на его затылок, заставляя ускориться ещё больше. Чимин хнычет, противится, но Додже явно не пытается его услышать, только улыбается уголком губ. Пак чувствует пульсацию члена и кривится ещё больше, глазами умоляя отпустить его, не дать задохнуться, но на него и малейшего внимания не обращают. Чимин и вовсе прекращает дышать, когда волна горячей спермы попадает прямо в горло, заставляя проглотить её. Рот наконец-то становится пустым, а на языке остаются только мелкие капли, которые Чимин тут же выплёвывает, закашливаясь и глубоко вдыхая кислород. Он стоит на четвереньках, пока на губах блестит белое семя, смешиваясь со слезами. Ноги и руки трясутся, тело норовит вот-вот упасть, только взлохмаченные волосы всё ещё не отпускают, и, возможно, это единственное, что помогает держаться. — Поднимайся, куколка, — Додже несильно бьёт Чимина по щеке, поднимает его и толкает на себя, чтобы посадить на колени. Пак ещё не отдышался, не привёл в порядок мысли и не приготовился к продолжению, как его увлекают в глубокий поцелуй, прикусывают губы и хватаются за попу, сжимая до болезненного мычания. — Надеюсь, ты никуда не спешишь, куколка. Вообще спешит: веселиться, дурачиться, любить — жить. Он спешит просыпаться в каком-то людном районе и идти в офис на работу, возиться с кучами бумаг и приходить домой, прямо в объятия Юнги, который тоже устал за день, но далеко не настолько, чтобы отказаться от чашечки чая с шоколадными печеньями на пару с ним. Но, к сожалению, такой ответ будет неверным, поэтому Чимин покорно кивает, выгибается и кладёт руки на чужие плечи, с трудом скрывая отвращение. Додже проводит большим пальцем по чужой скуле, гадко улыбаясь, второй рукой ведёт по оголённому торсу и оттягивает резинку джинсов, чтобы та неприятно ударила по тазовой косточке. У Чимина от таких прикосновений просыпается желание снять с себя кожу и вырезать все места, где проходилась мерзкая ладонь. Правда, незапятнанных чернотой мест уже не осталось: всё тело жжет от прилипшей грязи из-под чужих ногтей, только смыть её никак не получится, сколько не три. Она навечно въелась и до конца жизни будет напоминать о том, как низко пал Чимин. Все бумаги, ручки и карандаши оказываются на краю стола, вместо них ложится парень, позволяя стаскивать с себя штаны вместе с боксёрами. Он привык: не впервые лопатки больно упираются о поверхность дерева, а острые углы впиваются в бёдра. Поэтому послушно лежит, вызывающе облизывает уголок губ и смотрит на уродливое лицо мужчины, игнорируя то, как быстро он стаскивает с себя чёрные брюки. Если спросить у любого сотрудника компании о Додже, то все обязательно скажут, что он никогда не терпит ожиданий и не церемонится. Делает то, что хочет, получает то же самое, скупясь на искренние благодарности, а тем более проявление дружбы между кем-либо. Чимин без промедления подтвердит: в него входят одним движениям, без какой-либо растяжки, а смазкой служит ядовитая слюна. Парень вскрикивает, напрягается, пока в глазах всё расплывается от брызнувших слёз, но тут же получает жгучую пощёчину. — Заткнись, ты слишком громкий, — звучит сверху. Чимин прикусывает ребро ладони, когда Додже начинает быстро двигаться. Внутри всё болит, жжётся, хочется соскользнуть с чужого члена, но руки стальной хваткой держат за талию, припечатывают к деревянной поверхности и заставляют разлагаться парня быстрее. — Стони, куколка, или с тобой нужно жестче? — звучит противное около самого уха, а Пак готов закричать от безысходности, от того, что не в силах противостоять. Он захлёбывается слезами, его тыльная сторона ладони вся в следах от зубов, но он стонет. Наиграно, совсем нереалистично и негромко, но выдавливает из себя звуки, похожие на те, которые издаёт дома с Юнги, но лишенные всякой искренности. Стоны вряд ли можно услышать за пределами кабинета, но для Додже идеально. Он вбивается в непонятном ритме в тело, одной рукой сжимает бедро, а второй — шею, заставляя парня глубоко дышать, а временами и вовсе задыхаться, видя перед собой чёрные круги. А потом его перекидывают на живот, позже — припечатывают к стене, ещё через какое-то время — к полу. Чимин, как и всегда, становится куклой, окончательно принимает свою судьбу, поддаётся без слёз, делает то, что скажут. Позволяет вытереть о себя ноги, оставить несколько следов от ладони на разных участках тела, слыша при этом, какая он шлюха, как продался ради никчемных денег — правду. Он всего лишь хотел помочь Юнги, всего лишь быть полезным, но в итоге тонет сам, врёт парню, изменяет ему почти каждый день, а потом скачет к нему в кровать и стонет уже от наслаждения, хотя откровенно хочется сорвать глотку. По вечерам руки Юнги исцеляют, а его голос служит колыбельной, только вот от себя становится всё противнее, а желание упасть с какой-нибудь высотки растёт с каждым днём. Это слишком больно. Когда Додже хвалит его за проделанную работу и выходит в коридор, Чимин остаётся лежать на полу подобно тряпке — ткани, которая осталась от куклы. Никто её не поднимет, не попробует сшить рваные раны, потому что никто её сюда не звал и помощи не обещал. Чимин, конечно, сгребёт себя по кусочкам, поднимется и выйдет из кабинета, погуляет несколько часов и приведёт мысли в порядок, чтобы улыбнуться Юнги по приходу домой. Так было всегда, и неизвестно, сколько ещё будет продолжаться, но увы, обратно не вернуться, покаяться тоже не поможет. Чимин хочет к Юнги, хочет сказать ему, как сильно любит, что будет любить всегда, даже с зияющей дырой в области груди. Потому что всё это — правда. Чистая и искренняя, такая, какой была три года назад и будет ещё спустя вечность. Просто нужно продержаться ещё немного, не сгнить окончательно, подобно кукле. Ещё немножко…

***

— Это вся история, господин судья, — мужчина лет тридцати кланяется и садится на своё место — за стол, где лежат несколько синих папок. — Протестую, — второй поднимается, привлекая внимание судьи, прокурора, присяжных и остальных. Правда, Юнги уже не слушает слов своего адвоката, которого ему предоставил суд: Мин вообще над этим не заморачивался, ему было крайне всё равно. А сейчас — тем более. Родители Чимина плачут, слушая обсуждение жизни и смерти их сына, уже не кидают полные ненависти взгляды в сторону Юнги. Свидетели, среди которых оказался и Додже, на которого Юнги противно смотреть, внимательно слушает мужчину, яро пытающегося уменьшить срок Мина. Правда, это бесполезно: все доказательства предъявлены, и все против Юнги. Да и ему нет никакой разницы. В тот день он не думал. Не верил, что Чимин может разлюбить его, что просто так уйти и лгать в глаза. Только что услышанная правда дала такую пощёчину, что на всю жизнь шрам останется и вряд ли когда-либо затянется. И ведь… Юнги слеп. А ещё глухой. Его самое важное солнце клялось в любви на парапете в последние моменты несчастной с ним жизни, обещало быть рядом всегда, а Юнги не слышал. Он не ощущал, сделал ошибку, которую не исправит даже смертная казнь. И внутри… нет ничего. Только одинокая слеза скатывается с бледной щеки, падает на тёмно-серую форму и впитывается, чтобы никто не увидел. Даже кричать не хочется. Юнги теперь неживой, положите в гроб — и он не будет сопротивляться. Через жалкие час или два, а может, и пятнадцать минут, Мин слышит приговор на двадцать лет. Конечно, ему светило пожизненное, только вот адвокат оказался непромах, Юнги бы радоваться, да нечему. В квартире, которая до сих пор хранит запах любимых чужих духов и небрежно оставленные на стуле футболки, он будет задыхаться точно в тюрьме, глотая бутылками вино с солёным привкусом слёз. Это он и делал до суда, жил в одной кухне, а в спальне долго не засиживался. Не спросил, не разобрался, не захотел… Доверился чувствам и эмоциям, которые ожидаемо подвели, придав кладбищу ещё один крест. На могиле Юнги, кстати, так и не был. На похороны ему бы не позволили явиться, а на следующий день Мин не смог сделать и шага из-за головы, которая шла кругом после двух бутылок сладкого вина. От себя стало ещё противнее, и это отвращение он излил слезами на холодном полу, рыдая вовсю и сбивая костяшки в кровь о плитку и тумбочки. Ведь правда хотел прийти, извиниться, но так и не смог. Такой жалкий... Не сдержал эмоций, а теперь не может пойти и посмотреть на последствия. — Юнги, ты сильный, я верю в тебя! Какая ирония… Жизнь провернула такую шутку, но она получилась несмешной. Может, потому, что Мин никогда не понимал чёрный юмор. Сложно сказать, что в тюрьме что-либо поменялось в жалком существовании. Новые сокамерники побаивались его стеклянных глаз и резких односложных ответов, ничего не расспрашивали, а со временем и вовсе никто не пытался заговорить с отстранённым парнем, который так любил о чём-то размышлять в дальних углах, смотря сквозь книгу. Кто-то пытался излить на него злость, а кто-то — получить перепихон, но только что первые, что вторые разочаровывались. Они не знали, что на этот раз Мин не будет пытаться утихомирить в себе злость и ненависть, разрывающую его с каждым днём. Кто-то мог остаться с синяками, а кто-то обойтись громкими матами, а потом тоже синяками. — Кто это? — Странный чудик, не обращай внимания. А уже спустя десять лет, когда в один момент он не выйдет утром в просторную столовую, никто не заметит пропажи. И только те, которые смогли завоевать хоть какое-то внимание бледного, худого и обессиленного мужчины, скажут: — Пошёл встретиться с любимым. А в мыслях добавят: Отмучился…