Еженедельный сборник Инадзумы

Томе очень не нравится, когда Аято обращается к Мико «Моя дорогая Гудзи» в первый раз. Ему не нравится эта фраза во второй и третий разы, а в ответ на четвёртое подобное обращение он слышит «Ах, мой милый Аято» и от этого становится… тоскливо? Управляющий не понял, что это было за чувство, но в груди очень неприятно кольнуло, а улыбка стёрлась с тонких губ. Великая Гудзи храма Наруками и наследники клана Камисато занимались организацией праздника Иродори денно и нощно, изо всех сил стараясь открыть Инадзуму не только для всего мира, но и для новых денежных вложений в страну. В индивидуальной инспекции нуждался каждый этап подготовки, потому как народ еще мало осознавал важность всего мероприятия, оттого главы Ясиро и Гудзи часто вместе отправлялись куда-то. Тома бывал с ними в качестве представителя комиссии и личного помощника Камисато, потому непосредственный контакт с Мико, Аято и Аякой был необходим. Управляющий жадно высматривал каждый взгляд между Яэ и Аято, запоминал все интонации и ловил все двойные смыслы их общения. То они любезничали друг с другом, перебрасываясь «Мой милый» и «Моя дорогая», то Аято предложил кицунэ прогуляться под руку по уже украшенной Инадзуме, то пригласил её на обед за его счет. От мыслей об этом становилось неприятно, а от наблюдений за всем этим — еще хуже. Для Аято такое поведение было несвойственно: он всегда держал себя в руках и старался избегать любого физического контакта с кем-либо; любезничать в подобном тоне для него тоже было нехарактерно. Вся эта ситуация очень сильно напрягала Тому, привыкшего к подобному поведению Аято в свою сторону, но никак не в сторону Мико. Еще Тома знал, что между Аято и Яэ были достаточно натянутые отношения, а Гудзи не раз нелестно отзывалась о его Господине. Однако ситуация перед глазами говорила совсем о другом: «негодяй из Ясиро» и «жрица-плутовка» вели приторно милые беседы и с одинаковым рвением шпыняли безответственных рабочих, испытывая при этом нескрываемое удовольствие. Томе это не нравилось, но что-то предъявлять или в принципе высказывать своему Господину он не смел: статус их взаимоотношений был очень туманный, самого Тому никогда ни к чему не принуждали и всё, чтобы между ними с Аято было происходило только по их обоюдному согласию. Однако в сердце впивалась и иголка ревности, вгоняемая туда всё глубже с каждым пересечением Аято и Мико. — Тома-Тома, что-то случилось? — перед глазами замельтешила ладонь Ёимии. Девушка обеспокоено смотрела своими янтарными глазищами на управляющего, который никак не мог доесть свою порцию «Кошачьего лакомства» и лишь тыкал палочками в рис. — Ты до сих пор ничего не съел и даже не отдал еду котам. Блондин наконец-то вылез из своих мыслей, которые он упорно продолжал себе накручивать. — Я задумался, прости, пожалуйста. Всё в порядке! — парень постарался изобразить хоть какую-нибудь улыбку, но получилось крайне паршиво и неправдоподобно. Управляющий действительно прилагал усилия, чтобы не надумывать себе всякое и трезво относиться к предпочтениям Господина, даже если в эти предпочтения не входил сам Тома. Выходило не очень, как бы он не старался. — Ты даже не попытался сделать вид, что всё правда хорошо. А теперь рассказывай, что случилось? На языке крутились очень гнусные слова в отношении Мико, жриц храма Наруками и даже Аято, но Тома как настоящий мужчина проглотил их, свои обиду и ревность и заместо этого всего выдал всего-лишь печальное «всё сложно». Его тарелка медленно перекочевала к лучнице, что всё еще ожидала поток эмоций или хотя бы захватывающий рассказ, но по итогу лишь разочарованно хмыкнула на фразу друга. — Это ничего не объясняет, если честно, — Ёимия правда беспокоилась о Томе. Он грустил редко, а показывал свою грусть еще реже. И если происходило что-то, способное убрать улыбку с лица этого сияющего мондштадтского солнышка, то это что-то было либо чем-то чрезвычайно серьезным, либо чьим-то случайно отдавленным Томой хвостом. В данном случае было понятно, что животные тут не замешаны, а значит ситуация была из ряда вон выходящая. Лучница давно уже подозревала, что Тома краснеет, когда рассказывает про Аято, не просто так, и что сам комиссар совершенно не случайно так или иначе касается рук Томы, когда он и управляющий вместе. Женская интуиция подсказывала, что причина грусти её друга — любовь и скорее всего неразделённая. — Почему бы тебе не поговорить с ним? Для тебя-то у него всегда есть время. — Я не знаю, что ему ска… Подожди, ты о чем? — Тома заметно засмущался и отвёл взгляд, понимая, что только что проболтался и своими словами подтвердил все догадки подруги. — Ох, Ёимия… Ты не правильно поняла, я не… — Оставь свои отговорки при себе, возьми себя в руки и поговори с ним. — Я… Если я куплю тебе еще одну порцию, ты забудешь это разговор? — Это сложно назвать «разговором», но так и быть, ты меня подкупил, — девушка улыбнулась. Она понимала, что Тома совсем не хочет об этом говорить и лучше не ковыряться в этом всём, хотя она искренне переживала за друга. — Только не надо недооценивать свои чувства, это вредно. Управляющий лишь хмыкнул и заказал еще одну порцию блюда. Огромная луна подсматривающим глазом освещала ночную Инадзуму. Подготовка к празднику Иродори была почти завершена, остров наполнился стендами и украшениями. Океан был тих и смирен, будто бы сам был готов ко встрече иностранных кораблей. Пляж заливался белым светом, в воздухе гулом раздавался стрекот сверчков и пахло забродившими ягодами. Тома сидел на песке и почесывал за ухом черного пса, который никогда не покидал этот пляж. Пёс ждал своего хозяина из отряда Сюмацубан, некогда ушедшего на задание в океан и так никогда не вернувшегося. Раньше пёс не подпускал к себе никого, но со временем Томе удалось подружиться с собакой и он часто наведывался сюда, чтобы покормить маленького бойца и поухаживать за ним. Малыш Сёсё лежал подле скрещенных ног управляющего, чьи руки пахли вкусным мясом, уже скормленным собаке. Лёгкий теплый ветерок поддувал под куртку человеку и щекотал пёсий нос. — Вы уже подружились? — за спиной послышался хруст песка под ногами идущего. — По твоим рассказам, раньше он даже тебя не подпускал к себе. Сердце управляющего противно ёкнуло, среагировав на голос человека, от которого оно обычно загнанно билось в припадке счастья. На голову Томы легла рука, тут же потрепавшая золото кудряшек блондина, чей щенячий восторг от появления хозяина было трудно описать словами. — Это заняло какое-то время, чтобы Ину Сёсё мне поверил, — мондштадтец был искренне рад, что Аято пришел к нему и сейчас трогал его волосы, точно Тома сейчас чесал за ушком пса. Как только до носа дотянулся сладкий запах сакуры, который не принадлежит Аято, радость тут же улетучилась, засев оскоминой в горле. — Кхм… Как проходит подготовка к празднику? Камисато, игнорируя белоснежную чистоту своего костюма и пренебрегая прачечным трудом Томы, сел рядом с управляющим на влажный песок. Улыбаясь своим мыслям, он смотрел на огромную луну, которая будто бы смотрела на них в ответ. — Основная подготовка завершена, остались только незначительные штрихи в дополнение к общей картине. Главное, что приглашения были отправлены заблаговременно. — Это отлично, — Тома потупился, потому как из-за обиды он даже не знал, что и сказать. Было как-то непривычно неловко рядом с Аято, странно и тупо. Обычно они всегда находили что обсудить, о чем подискутировать. Бывало, когда они оба молчали, наслаждаясь компанией друг друга, не видя смысла в озвучивании своих эмоций. Но сейчас Тома чувствовал себя щенком, которого нагло и бесстыдно предали прямо у него на глазах. Конечно, он понимал, что это его Господин, которому он поклялся в верности на всю жизнь и чтобы не случилось, он будет делать всё ради него. Он будет служить ему хотя бы потому что просто любил этого человека и всегда желал ему добра. Оскомина обиды со временем сойдет, ничего страшного, эти две лисицы (почему-то интуитивно Тома сравнил Аято с лисом) перестанут портить ему настроение и всё вернётся на круги своя. — Луна сегодня красивая, неправда ли? — Камисато искоса глянул на совсем похмуревшего управляющего, что подпер голову рукой и смотрел на собаку. — Думаю, с храма Наруками вид намного лучше, — блондин лишь пожал плечами, абсолютно не осознавая словесной подоплёки сказанного. Аято хмыкнул на это. — Смотреть на луну и на все острова с храма Наруками предпочитает Великая Сёгун. Для меня же характерны более земные и человеческие места для наблюдения столько красивых явлений. Например, этот пляж. А ваша с Ину компания наиболее подходящая, чтобы предаться природной красоте. Фраза про Луну что-то задела в воспоминаниях Томы: он где-то это уже слышал, это что-то про двойные смыслы, но что именно он пока не мог вспомнить. Кажется, Ёимия про это рассказывала? — Ты не ответил на мой вопрос, Тома, а мне очень важно узнать твоё мнение. — Аято медленно протянул руку в сторону блондина, развернув ладонь кверху. — Я, пожалуй, повторюсь: луна сегодня красивая, неправда ли? В тот момент, когда Камисато протянул ему руку, Тома, кажется, всё понял. Ёимия рассказывала ему про то, что инадзумцам не свойственна прямолинейность в выражении своих чувств и эмоций, потому они стараются всё завуалировать в другие фразы. Как, например, признание симпатии кроется под фразой про красивую луну. Стало понятно почему Сёгун любит смотреть на луну из храма Наруками и почему компания Томы для Господина является «наиболее подходящей». Сердце забилось пуще прежнего после осознания всех слов, а рука, маняще раскрытая в его сторону, не давала покоя ни мыслям, ни этому же сердцу. — Вы… — было сложно понять всю происходящую ситуацию. Для чего это всё? Что это значит? Это какой-то обман или розыгрыш? Тома не верил, что Аято может так жестоко обойтись с его чувствами, но с другой стороны он с трудом верил, что чувства могут быть взаимны. Тем более Мико… — Я пойму, если ты откажешь мне в ответе. Всё-таки я уважаю тебя и твоё мнение. Извини меня, если мои слова поставили тебя в неловкое положение, я… — протянутая ранее рука сжалась в кулак и уже было вернулась на место, как внезапно Тома схватил её двумя своими. Он сделал это так быстро, будто бы сейчас от этого зависела жизнь самого Аято и если бы он не успел схватить руку, Господин бы тут же умер. Пёс, лежащий в ногах Томы, подпрыгнул от неожиданности и тихонечко тявкнул, явно выражая недовольство. — Вы красивы! То есть, луна! Луна правда красива! — лицо налилось кровью, щеки обжигало смущением. Управляющий раньше не выражал так прямо свою любовь и не говорил комплименты Господину, потому сейчас было достаточно стеснительно это всё озвучивать. — Но я думал, что Мико и Вы… Это, конечно, не моё дело, Господин, вы не обязаны… — Ах, вот в чем причина твоей тоски, дорогой Тома, — на тонких губах рассеклась лёгкая улыбка. — Как я сказал раннее, Храм Наруками — место, где можно встретить Сёгуна. Юрисдикция клана Камисато и тем более комиссии Ясиро не распространяется на гору Ёго. Меня заботят вопросы обычных людей, нежели Великих. Пёс успел обнюхать сжатые руки и уже вернулся спать к ногам Томы, уткнув морду в сложенные лапки. Проблемы двуногих его волновали меньше всего, если это не касалось его хозяина. Управляющий наконец-то светился искренней улыбкой впервые за некоторое время. — Более того, ты сам прекрасно знаешь, насколько сильно меня недолюбливает Гудзи, — Аято пододвинулся ближе к слуге, — всё наше с ней демонстративное поведение было лишь на публику, чтобы показать народу обеспокоенность верхов делами Инадзумы. Да и к тому же, наши с Мико театральные прогулки могут лишний раз отвести внимание общественности и недобросовестных личностей от людей, которые нам близки на самом деле. Ужасно хотелось броситься на шею Камисато, обнимать его всего и целовать. В голове были слова и фразы, которые были уже готовы сорваться с губ о том, как он волновался, как он рад это всё слышать и понимать, что соперница является лишь прикрытием, как он его любит, в конце концов. Тома лишь улыбался, крепко сжимал руку Господина и непрерывно смотрел ему в глаза. — И всё-таки, Ваши слова- что они означают? Мы с Вами… в официальном статусе… — было ужасно сложно произнести это слово, но Тома силился как мог, — отношений? Управляющий впервые в жизни переживал подобные эмоции и ощущения, не зная, как себя вести. Ранее как-то не приходилось выяснять отношения со своим Господином в подобном ключе. Он, конечно, когда-то интересовался у Аято, какого черта сам глава клана лезет ему под кимоно, но, получив в ответ «Ты же не против?», больше вопросов не задавал. В принципе, он действительно был не против и получал от такого внимания со стороны Аято удовольствие, тогда с чего бы ему возмущаться? — Что ж, Тома, — Камисато высвободил схваченную руку, чтобы взяться за подбородок парня. — Я могу лишь честно тебе ответить на этот вопрос. Ты хорошо осведомлён о моем статусе в обществе и в структуре власти острова, а также стоит учитывать многолетнюю историю и авторитет клана в решениях такого дела как официальное заявление о существовании моей пары. Боюсь, что в данный период жизни будет достаточно опрометчиво с нашей с тобой стороны во всеуслышанье заявлять о любви. К тому же, я очень переживаю, что кто-то из недоброжелателей семьи, комиссии или лично моих увидят в тебе предмет давления на меня. Всё, что сказал Аято, уже давно было понятно Томе, потому такое признание в чувствах было очень неожиданным. Камисато приблизился лицом к лицу слуги, мягко улыбаясь. — Но несмотря на всю важность моего положения и моего статуса, я хочу, чтобы ты знал о моей симпатии и был уверен в моей верности тебе одному, — притянув блондина к себе за подбородок, комиссар нежно прикоснулся губами к тёплым губам слуги. — Спасибо, Господин, — Тома легко улыбнулся, чувствуя щекотку где-то внутри груди, буквально рядом с сердцем. Отвечая на поцелуй, он пытался быть аккуратен и нежен, хотя все ещё хотелось вылизать лицо любимого человека, ощущая трудно контролируемый взрыв счастья и обожания. Даже стало завидно собакам, что они могут себе позволить такую дерзость в отношении тех, кто им нравится, и их разве что погладят по загривку. Ладонь Аято скользнула вдоль шеи блондина, завернув на затылке, запуская пальцы в пшеничные волосы. Поцелуй углубился рывком. Тома почувствовал, как по спине побежали мурашки из-за исполнившегося «собачьего» желания быть поглаженным хозяйскими руками. Ину Сёсё подскочил на лапы во второй раз и ещё громче выразил недовольство тявканьем, когда тела рядом свалились на землю, сцепившись клубком. За шиворотом и в волосах Томы начали скребсти кожу влажные песчинки, попавшие туда после внезапного опрокидывания на песок. — Аято… — от того, насколько было непривычно это произносить заместо «Господин», внутри больно и волнительно ёкнуло. Точно наконец-то был разрушен какой-то барьер, на преодоление которого Тома даже не покушался. Имя приятно перекатилось по языку, дрогнув под конец из-за смущения. Для самого Камисато диковинное произношение его имени отдалось спазмом в паху и лёгким удивлением: Тома действительно никогда так к нему не обращался и только сейчас позволил себе это. — Не злоупотребляй этим, мой дорогой Тома, — в губы шепнул комиссар, усаживаясь на бедра лежащего слуги. Океан тихо шептал прибоем подле ног людей на берегу. Луна прожектором светила на целующихся, являясь единственным наблюдателем такой тайной любви. В воздухе разливался запах сакуры и фиалковых дынь, что глухо лопались от переспелости, падая на землю. — Конечно, мой Господин.