Ледяная лестница

Дилюк пришёл в себя под треск костра и тут же вновь почувствовал во рту вкус подтухшего лука. Он лежал затылком и немного шеей на чём-то упругом и живом, а всей остальной частью себя — на ледяной земле; ужасно болело всё тело, но в особенности левая нога, и голова раскалывалась настолько, что даже попытка шевельнуть глазными яблоками ощущалась как удар раскалённым шилом. Тем не менее, сделав усилие, он перевёл взгляд наверх и увидел Кэйю — на этот раз старого доброго, хорошо ему знакомого Кэйю, который следил за ним и даже, кажется, улыбался. — Чему радуешься? — выдавил Дилюк. — Радуюсь, что тебе не отшибло мозги с концами, — искренне ответил Кэйя. — Что случилось? — Всё обвалилось, и мы упали, — Кэйя произнёс это так, будто это не было очевидным. — Я ещё сначала удивился, почему ты не открыл планер. А потом понял, что тебе камнем прилетело по голове почти сразу же. Вон тем, — он указал на валяющийся недалеко обломок, неприметный среди множества таких же обломков, усыпавших теперь всё вокруг. Это была развалившаяся лестница; от всей проделанной работы осталось только её подножие высотой метра полтора, которое они построили и укрепили самым первым. — А потом? — подавив в себе желание грязно выругаться, продолжал спрашивать Дилюк. — Я не успел тебя поймать, — уже невесело ответил Кэйя. — И ты грохнулся на лёд. Я убедился, что ты живой, развел костёр из того, что осталось от хиличурлской палатки, вот, в общем-то, и всё. — Костёр — это хорошо, — зачем-то сказал Дилюк, пытаясь шевельнуться и понимая, что не в состоянии это сделать. По правде, ему и говорить было тяжело, потому фразы получались односложными, простыми и малоосмысленными. — Но была ведь свеча руин… — Была, — Кэйя помрачнел ещё сильней. — Её разбило обломками. Теперь вот этот огонёк — всё, что у нас есть. — Жалко, — Дилюк вздохнул, совершенно зря, потому что, стоило раскрыть грудную клетку чуть шире, как её пронзило стрелами боли со стороны сразу нескольких или даже всех рёбер. — Свечу. И лестницу нашу. — Жалко, — согласился Кэйя и успокаивающе приложил ладонь ко лбу Дилюка. — Ты лучше не болтай. Полежи просто, погрейся. Только не засыпай, ладно? Дилюк издал тихое «угу». Рыжие отблески танцевали на лице Кэйи; тот подбрасывал в огонь какие-то тряпки, наверное, снятые с хиличурлов, испускающие при столкновении с пламенем затхлый вонючий дым. Неважно, лишь бы горели. Дилюк закрыл глаза; веки стремительно опустились, будто тяжелющий свинцовый занавес, и он понял, что больше не сможет их поднять. «Люди. Это люди», — снова пришло ему в голову. Кэйя молчал, и спрашивать его ни о чём подобном не хотелось. В тишине иногда раздавался треск огня, с радостью пожиравшего очередную тряпку или кусок мусора, и затем снова ничего. С течением времени треск звучал всё реже и тише. «Кончается топливо», — подумал Дилюк, не испытав от этой мысли никаких эмоций. Кажется, он смирился уже с участью, уготованной ему — им обоим, — и мог только ждать, пока придёт закономерный финал этой глупой истории. На какое-то время он занял себя попытками по ощущениям в теле понять, сколько костей у него сломано; ощущения говорили, что больше, чем в нём вообще есть. — Не спишь? — время от времени спрашивал Кэйя, легонько тормоша его. Дилюк отвечал, хоть это и давалось непросто, но достаточно было издать хоть какой-то звук, чтобы Кэйя успокоился. Спать ему действительно хотелось, чем дальше, тем сильнее, но Дилюк — как и Кэйя, наверняка — знал, что если уснёт, то уже не проснётся. — Я бы поболтал, чтобы как-то тебя развлечь, но что-то на ум ничего не идёт. — Может, вместо болтовни попробуешь восстановить лестницу? — предложил Дилюк. — Один раз ведь получилось. Камни все на месте. Ты без меня справишься, я знаю. Ты легче, ловчее, выносливее, да и не растопишь случайно собственный лёд. — Если и так, я не могу тебя здесь бросить, — возразил Кэйя. — Ты не продержишься один до того, как я приведу помощь. — Тогда не приводи, — он вложил в эти слова всю свою оставшуюся решимость. — Спаси хотя бы себя, пока можешь. Молчание было ему ответом: долгое, невыносимое, ледяное. Дилюк не знал, чего боится больше, отказа Кэйи или согласия на такой исход, но был готов к любому варианту. Раньше слов он ощутил, как его руку накрывает чужая. В этом движении, как и в телах их обоих, уже не было никакого тепла. Кэйя сказал: — Однажды я уже оставил тебя одного. Больше не собираюсь. И Дилюк, наверное, разозлился бы на него за это, если бы вообще возможно было злиться на того, кто только что изъявил намерение умереть вместе с тобой. — Как думаешь, что смешнее — замерзающий насмерть владелец Крио элемента или Пиро? — спросил он. — Оба смешнее, — отозвался Кэйя. В голосе его звучала улыбка; Дилюк отдал бы сейчас всё, что у него осталось, чтобы увидеть её. — Вот видишь, и ты шутить научился. — Если бы только у меня был Гео Глаз Бога, — сказал Дилюк. — Я бы давным-давно нас вытащил. — А вот это совсем не смешно. Кэйя завозился чего-то, пытаясь не потревожить лежащего на его коленях Дилюка. Кажется, он пытался подтащить что-то тяжёлое к костру, но оставил эту попытку. Запах дыма ненадолго стал совсем уж отвратительным, потом треск огня вдруг прекратился, и Дилюк почувствовал, как его охватывает безжалостный холод. Холод не просто уже забирался под одежду, он слился с нею, с кожей, со всем, что под ней. — Из хиличурлов дрова так себе, — глухо сказал Кэйя. — Костра больше нет. — Я понял. Дилюк напрягся, собирая оставшиеся силы, чтобы создать своим Глазом Бога ещё хоть немного тепла. У него, кажется, получилось, но он едва не потерял сознание, пока концентрировал энергию. Боль отступала, уступая место всепоглощающему холоду; он уже не чувствовал тела и представлялся сам себе ледяной статуей, у которой пульсирует огонёк где-то в области сердца, такой же горит спокойно и ровно в голове, и ещё один едва тлеет у бедра, где дар его стихии тщетно пытался согреть их обоих. Губы едва шевелились, и язык, кажется, тоже заледенел. — Знаешь, Кэйя… Мне было страшно умирать, но ещё сильней я боялся, что ты умрёшь раньше. Что мне придётся видеть смерть близкого человека снова. Снова чувствовать это бессилие, злость, снова мучиться и понимать, что я был совсем рядом и ничего не смог сделать. Снова оставаться совсем одному, — странно: сама речь давалась с трудом, но высказывать то, что томилось на душе, ему сейчас было легко, как никогда. — Я так этого не хотел, и, кажется, мне всё же повезло. Только жалко, что, получается, это я тебя теперь бросаю. — Ничего, ничего. Быть может, это моя расплата за всё, что я сделал и чего не сделал, — голос Кэйи звучал слабо, но всё же успокаивал, даже произнося столь обречённые слова. — Я к одиночеству давно уже привык. А ты засыпай. Теперь можно. Я скоро тебя догоню. Одеревеневшие, совсем холодные руки бережно обняли его. На щеках Дилюка застывали тяжёлые капли: он понимал, что это жест прощания, и в этих неуклюжих объятиях жалел обо всех, которые могли бы случиться, будь кое-кто из них двоих менее злым, менее упрямым, позволь этот кое-кто себе простить. Ему вспомнилось, как они, будучи совсем мальчишками, дошли однажды до подножия Хребта. Кэйя рассказывал про загадочные надписи на ледяных стенах, про опасные охранные механизмы, забывшие, что именно они должны охранять, про бродящих по ледяным ущельям монстров, которые на самом деле вовсе не злые, а просто заблудившиеся и несчастные, про алое сердце безумного дракона, что горит в глубине пещер, и Дилюк ещё тогда думал: вот фантазёр этот Кэйя, и откуда в этой маленькой лохматой голове такие сказки? Он до сих пор не понимал, откуда, и ужасно жалел, что теперь уже никогда и не узнает. Кэйя ещё что-то говорил, о чём-то рассуждал, на чужом — на своём — языке. Возможно, читал высокопарные строки, рассыпанные по стенам, возможно, вспоминал детские сказки или легенды о стародавних временах, а, возможно, рассказывал то, что обещал рассказать, раз уж им обоим не суждено вернуться домой. Речь его всё лилась, понемногу слабея, но никак не прекращалась, пока Дилюк мог слышать, непонятная, певучая, уносящая вдаль, ввысь, прочь… Во сне Дилюк видел только темноту, безбрежную, непроницаемую и густую; она заливала глаза и уши, вытеснив голос Кэйи и все прочие звуки. Темнота заменила собою всё, темнота текла в его сосудах вместо крови и в рассудке вместо мыслей. Это продолжалось бесконечно долго. Темнота побеждала, пока в ней не начали расцветать один за одним невесомые золотые цветы, разрывая её своими острыми лепестками. И тогда Дилюк понял, что больше не чувствует холода.