дверь открывается. дверь закрывается.

Луна стоит уже совсем высоко, изредка стыдливо прячась за мелкие облака, когда перед воротами имения останавливается экипаж, из которого неслышно выскальзывает фигура в белом. Аято негромко что-то говорит кучеру, тот склоняет голову и, щелкнув кнутом в воздухе, спешно удаляется. Покачиваясь и прижимая руки к груди, Аято пересекает внутренний двор, усаженный ровно подстриженными кустами и мелкими цветами, и, наконец, закрывает за собой дверь дома. Он приваливается к холодному лакированному дереву и закрывает глаза, сползая на пол. Плечо невыносимо болит. Конечно, рана заживёт, но нужно быть осторожнее. Другие кланы всегда готовы защитить себя, а он, хоть и знал, на что шёл, но всё-таки был один. Аято жмурится и разминает затёкшую шею. Внезапно он понимает, как сильно он устал за этот день, и как все-таки хорошо, что день уже почти закончился. Стоит завтра взять выходной и спать до полудня. А потом ещё немного полениться в кровати, жуя рисовые пампушки. Аято медленно встаёт и двигается в сторону ванной. Оттуда слышится плеск воды и доносится терпкий запах распаренных в душном воздухе цветов сакуры. Закрыв за собой дверь ванной, Аято выдыхает и позволяет себе расслабиться впервые за день. Скинув испачканный грязью и кровью пиджак, он осматривает своё плечо в зеркале сквозь промокшую ткань рубашки. Рана не такая глубокая, как ему сперва показалось, но вот рубашку придётся выкинуть. Горячий воздух расслабляет каждую клетку, и Аято на мгновение закрывает глаза, вдыхая влажный запах цветов и масла кровоцвета. - Сильно болит? Немногие умеют подкрасться к Аято незамеченными. Из-за спины сверкающие зеленые глаза прищурившись смотрят на отражение плеча в зеркале. Во взгляде злость, которая до неузнаваемости меняет такое знакомое лицо – делает его решительным, властным. Этому лицу хочется подчиняться, угождать, позволять. - Нет нужды беспокоиться. Тома подходит ближе. Его красная рубашка делает взгляд еще свирепее, выгодно оттеняя изумрудные глаза. Но прерывистое дыхание с потрохами выдаёт весь скрытый смысл этого хорошо отрепетированного спектакля. - Позволь помочь. Аято молча поворачивается, покорно повинуясь, и садится на колени. Он осознает внутри, что сейчас ему хочется стоять на коленях, и что ему хотелось бы делать это регулярно. Тома садится рядом, доставая баночку с мазью из волчьего крюка и потрясающе глубоко кладя левое колено между раздвинутых ног главы клана. Мазь пахнет отвратительно, зато уже к утру рана затянется кожей, а боль почти исчезнет. Тома аккуратно промывает рану, едва касаясь её пальцами, при этом очень активно шевеля коленом между чужих ног. Наверное, от сосредоточения. - Что случилось? Аято со свистом выпускает воздух и склоняет голову. Он находит божественно прекрасным колено, которое почти касается его ширинки, подается вперед и садится на него. Становится невыносимо дышать распаренным воздухом, который продолжает нагреваться. - Всё пошло немного не по тому сценарию, который я себе представил. Тома оставляет рану в покое и смотрит в лицо напротив. В зелёных глазах удивительно хорошо сочетается забота, злость и животный инстинкт. - Почему ты не отправил к ним меня? Аято криво усмехается. Редкие веснушки на молочной коже почти светятся в полутьме. - Я похож на идиота? А кто бы мне вечером приготовил ванну? Он ждал этого момента. И дождался. Зеленые глаза темнеют, становятся цвета штормового моря. Аято расслабляется, что отражается на его безупречном лице. Да, я плохо себя вёл, Тома, что ты со мной сделаешь? В эту игру ты играешь гораздо лучше меня. Я тоже неплох, но я хочу поддаваться. - Я. Столько раз. Просил тебя. Быть осторожнее. Хриплый голос звучит как приглашение принять совершенно заслуженное наказание. Аято прикрывает глаза, отворачивая взгляд к окну. Растрепанные голубые волосы скользят по шее, лижут голую кожу, словно волны целуют песок берега. - Я всегда осторожен. Это моя работа. Тонкие, но очень сильные пальцы резко поворачивают лицо Аято обратно, заставляя смотреть прямо в глаза. Тома наклоняется ближе, зеленые глаза щурятся, оказавшись прямо перед лицом главы клана, очень близко, слишком близко. - Недостаточно. Аято полностью закрывает глаза. Терпеть и скрывать он умеет только боль. Обтягивающие брюки терпеть и скрывать не умеют вообще. Во взгляде Томы он всегда умел увидеть ту неуловимую искру, которая за мгновение делает из учтивого помощника сурового хозяина. Он вспоминает момент, когда увидел это впервые, и его губы плывут улыбкой. - Тома, я… Неестественно горячая ладонь с силой давит на его губы, заставляя замолчать. - Сейчас мой ход. Аято шумно вдыхает, чувствуя запах чужой кожи, всё его самообладание разваливается на куски. Когда Тома злится, он пахнет чем-то острым, он пахнет как огонь. Журчание всегда такой успокаивающей воды за спиной совсем не помогает прийти в себя и почему-то напоминает до боли знакомое и желанное хлюпанье, нежели мягкий плеск. Холодные мокрые губы легко целуют горячую ладонь, складывая невнятные слова. - Что я могу сделать, Тома? Аято не открывает глаз, доверяясь обостренному осязанию и чужим рукам. Он не может сказать, что эти руки не сделают ему больно. Нарочно - никогда. Но то, о чем сейчас так просят холодные губы, продолжая целовать невыносимо горячую ладонь, это совершенно другое. Аято чувствует, как мягкие волосы легко касаются его щеки, и в самое ухо льётся властный горячий шёпот. - Замолчать. Ладонь вдруг отпускает его лицо, и тонкие сильные пальцы жадно сгребают в кулак бледно-голубые волосы прямо у затылка. Аято не может сдержать слабый стон, который тут же тонет в чужих губах. Губы жадно целуют, кусают, требуют, говорят, что они очень скучали. Аято целует в ответ, пытаясь не задохнуться от желания, которое топит его без шанса на выживание. - Разве не очевидно, что я проиграл? С едва заметной усмешкой Тома тянет назад руку с зажатыми в ней волосами, заставляя Аято откинуть голову и обнажить шею, на которой бьётся жилка. Испорченная рубашка соскальзывает с бледных плеч, и горячие влажные губы обжигают мраморно-бледную холодную кожу, заставляя каждый нерв биться, словно оголенный провод. - Поражением нужно наслаждаться сполна, не так ли?