Просьба тишины

      В квартире тишина невозможная. Соседи наверняка упиваются этими моментами так, словно в последний раз её слышат. Это почему-то забавляет всегда Аято, но не сейчас. Сейчас он стоит у рабочего стола, разглядывая блондина на стуле, который был принесён с кухни, потому что его стул на колесиках совершенно не подходит сейчас. Ноги Томы скоро будут привязаны к опоре крепкой красной верёвкой, которой его тело когда-то уже обвязывали, оставляя сидеть на коленях в гостиной с возбуждением. На руках кожаные наручники, не позволяющие и на десять сантиметров их развести за спиной. Камисато попросил, а мондштадец не мог отказать.       Тома, как многие говорят и считают, является верной собачкой Аято. Иногда его преданность не знает границы, поэтому он сильно тушуется, когда светловолосый шутит с хитрой ухмылкой о том, что может с лёгкостью найти кого-то другого. Но они оба знают: Аято не будет никого искать и пытаться полюбить, потому что полюбил этого блондина так, как не любил ничего в этой жизни.       На стуле лежит розовое полотенце, которое Камисато покупал с сестрой. Знала бы только Аяка о всех тех непотребствах, что заполняют голову её старшего брата, то обязательно бы сказала, что он извращенец. Но об этом всём знает только Тома. Тома, который наслаждается этими моментами так, как не наслаждался ни с кем другим. Ему хватает дрочки от руки Аято, чтобы задрожать от оргазма, когда бывшие не могли добиться и просто его расслабления.       Длинные холодные пальцы касаются широкой резинки нижнего белья. Ему нравится так играть, потому что надежда в изумрудных глазах читается очень даже отчетливо. Голубоволосый сидит на стуле с колёсиками, который стоит возле стола. На поверхности стоит какая-то бутылка с водой и тюбик смазки, рядом лежит чёрная плотная ткань. Камисато знает движения, на которые Тома обязательно даст бурную реакцию.       — Вака, сегодня ты тише обычного, — замечает блондин, стараясь не думать о том, что собственный член неприятно трётся о ткань белья.       — Не хочу радовать соседей нашими разговорами, поэтому и ты будь тише сегодня, — в половину голоса смеётся тот, касаясь последнего атрибута одежды на парне, стягивая его и кидая на свой же рабочий стол. Пальцами он часто касается ног, привязывая их к основанию стула и тем самым фиксируя. — Золотко, приспустись немножко, — просит Камисато, а после садится ровно, любуясь проделанной работой.       Аято сравнивает мондштадца с золотом с первого дня их знакомства. Он говорит, что это не из-за светлых волос, которые всегда убраны в хвост, а из-за его пластичности. Васильковые глаза всегда разглядывают его с интересом, сравнивая с дорогущим золотым колье, на котором красуются изумруды. Сочетание на любителя, но так даже лучше, потому что голубоволосый делить с кем-то свою драгоценность не хочет. Абсолютно ни с кем. Даже с их собакой, оставленной сейчас в гостиной или в спальне. Оба не помнят.       — Ты ведь помнишь наши правила? — интересуется Камисато, прокручивая в руке плотную ткань. Тома кивает, вглядываясь в парня.       Их правила, пожалуй, многих бы напугали и удивили. Так доверять кому-то — удивительная вещь. Мондштадец сидит с завязанными глазами, стараясь не думать о том, что сейчас его будут вновь изучать руками. Первое правило Аято — подчинение. Полное подчинение, а блондин всегда это выполняет, потому что знает, что если будет больно, то парень остановится.       — Ты будешь сегодня тихим, золотко? — спрашивает возле ушка голубоволосый.       — Да, Вака. Я никогда не врал тебе, — объясняет блондин свой ответ, улыбаясь.       Из-за плотной чёрной повязки на глазах Тома может полагаться только на свой слух. Он не видит того, что делает парень, но может внимательно слушать, подобно школьнику на уроках. Со стороны стола глухо щёлкает смазка: этот звук мондштадец узнаёт из многих других. Аято усмехается, замечая вздрагивание чужого тела от того, как он по рукам распределяет лубрикант хлюпающим звучанием.       Второе правило — предупреждать о скором оргазме. Камисато ценит честность, потому что враньё — это предательство.       Ладонь осторожно касается члена, а Тома шумно выдыхает. Движения медленные и распределяющие. Блондин не ерзает и не двигается, потому что нет нужды в этом. Пальцы второй руки касаются ануса, поглаживая и немного надавливая. Парень не сдерживается и тихо стонет, голову откидывает назад, когда чувствует заполненность. Это ощущение возбуждает не меньше просмотра их домашнего порно. Даже больше, пожалуй.       — Не забывай о тишине, сокровище, — тихо просит голубоволосый, обхватывая головку пальцами. Движения на ней ускоряются, срывая несдержанный скулёж от неожиданности. — Тома, я накажу тебя, если ты будешь шуметь, — строго говорит Аято, но блондин уверен, что на лице у него ухмылка сияет.       — Ты играешь нечестно. Сам же нарушаешь правила, — возмущенно выдаёт парень, хмурясь.       — Да? И какое из правил я нарушил? — насмехается по-доброму Камисато, убирая кольцо из пальцев с члена.       — Третье, — отвечает мондштадец, ерзая, чтобы ощущения внутри почувствовать, но получает лишь чувство опустошенности: голубоволосый и эту руку убирает.       — Нет, ты ошибся. Третье правило заключается в том, что я всё доведу до того, что ты кончишь, — серьёзно говорит Вака, а после заливисто смеётся. — Но я могу поменять правила. Не забывай золотко, что создатель этой игры — это я.       Ладонь крепко, но осторожно сжимается на члене, медленно опускаясь вниз. Тома задерживает дыхание, распахивая глаза, пытается сказать что-то, но выходить лишь хриплое и протянутое «а». Так же мучительно Аято поднимает кольцо, посмеиваясь. Движения резко ускоряются, а блондин кусает губу, стараясь молчать, что, к счастью, получается почти идеально.       — Замри-замри-замри! — шепчет блондин в надежде, что ему дадут так легко кончить, но ладонь лишь поднимается, заставляя его дрожать мелко.       Камисато молчит, выжидает немного, чтобы ощущения перестали быть такими яркими. Ладонью он касается соска, играясь с ним: покручивая и надавливая. Он открывает бутылку воды, выливая немного на руку, а после распределяя. Парень встаёт, что не остаётся без внимания блондина, который головой ведёт в сторону, в которую ушёл голубоволосый. Аято что-то открывает и закрывает, а после возвращается на место. Это заставляет напрячься.       Небольшое количество смазки на руке не размазывает, а сразу накрывает член, поглаживает большим пальцем головку. Им нравится это. Резким движением он проводит по всей длине, ладонь убирает. Пальцами другой руки поглаживает яички.       Тома с ума сходит каждый раз, когда чувствует такие властные движения. Ему нравится чувствовать то, как Камисато его трогает, и он почти уверен, что тот сидит с улыбкой довольной. Каждое мгновение заставляет откидывать голову, сдерживать свои стоны, лишь бы не получить какое-то наказание, о котором говорил парень.       — Ты сегодня особенно чувствительный, — говорит Аято факт, растягиваясь в ухмылке.       — Тебе обычно это нравится, — в непонимании отвечает блондин.       — Сегодня мне хочется тебя вымучить по полной просто, — приподнимая бровь, усмехается Камисато. Он перевязывает аккуратно лентой член и яйца, но так, чтобы снять было легко.       Тома удивлён, поэтому вздрагивает, хотя всё знает прекрасно. Знает, что это лишь очередное правило игры, в которой он обязательно получит удовольствие. Он расслаблено сидит, стараясь не думать о том, что Аято так спокойно трогает его, пока перевязывает. Это сильнее только возбуждает, а потому плечи краснеют легко.       Движения холодных пальцев его заставляют попытаться двинуться, потому что хочется большего. Голубоволосый давит на низ живота ладонью, заставляя сесть смирно. Рука резко опускается до основания, но поднимается медленно, сжимая плотно. Скулёж Томы бесподобен, потому и ухмыляется Аято. Такие движения повторяются ещё несколько раз, а после оставляют орган совсем без внимания. Камисато теперь уже к груди припадает, целуя её, оставляя влажные следы и засосы с пошлым причмокиванием. Да, он слишком любит звуки, а мондштадец слишком чувствительный на них. Впрочем как и соседи, ведь уже не раз жаловались на шум, мешающий им спать. Аято вновь опускает тугое кольцо на член, но дрочит теперь только головку, слушая, как сбивается дыхание блондина.       — Замри, пожалуйста, замри! — в голос говорит Тома, чувствуя пульсацию на головке, покрасневшей немного от фрикций.       — Какая умница. Я даже прощу тебе твою оплошность в виде слишком громкого скулежа, — смеётся Вака, поглаживая яички нежно.       Он трогает кожу, где расцвели багровым отметины, маленькими «шажками» подбирается к соску, отклоняя его в сторону и упиваясь реакцией. Мондштадец всегда тихо стонет, если грудь трогать, когда он на грани оргазма. Аято облизывает грудь, поднимается носом к шеи, целуя её.       — Уделишь мне потом внимание? — в ответ получает кивок несдержанный, ведь блондин всегда старается доставить удовольствие.       Пальцы кольцом вновь вокруг органа смыкаются, медленно опускаясь вниз, срывая шумный выдох с губ. Движение в верх оказывается немного быстрее предыдущего, голубоволосый усмехается, ладонь опуская вниз резко, повторяет это несколько раз, но после отстраняется, чтобы добавить еще немного смазки. На головке собирается белесая крупная капля, а потому Аято большим пальцем проводит по ней, собирая, размазывает по торсу Томы, слыша недовольное фырканье: блондин не любит ощущать липкость на теле, но в это же время мечтает почувствовать её в районе паха, где желание затягивает крепким-крепким узлом, вынуждая губы кусать. Камисато осторожно проводит по члену, убирает руку и видит, как тот подрагивает от совсем скорого оргазма. Очень жаль, что лента помешает. Фрикции парень сразу возобновляет, ускоряя их постепенно.       — Замри-замри! — срывается мондштадец, но его упорно не слышат или не хотят.       Аято продолжает дрочить аккуратно, но быстро, свободной рукой поглаживая бедро и яички. На ладони появляется сперма, но он не останавливается — смешивает жидкость и смазку дальше. Тома гортанно стонет, старается приподнимать бедра, чтобы получить ещё больше, а голубоволосый, на удивление, не запрещает, лишь движения останавливает, смотря, как блондин старательно двигается навстречу чужой руке, выгибаясь в спине. Камисато смеется совсем тихо в умиление, когда ладонь убирает и слышит расстроенный скулеж. Про нарушение тишины не говорит и слова. Он пальцем чуть толкает член, который стоит все так же твердо. Причин больше сдерживаться нет, как и сдерживать. Голубоволосый прямо из тюбика выливает на орган немного смазки, а на свои руки — небольшое количество воды. Пальцы обхватывают головку, осторожно проводя по ней, а после и ускоряя движения. Губы касаются груди, аккуратно посасывая сосок, покручивая его языком. Блондин кончает ещё раз, стонет, кусая щёку изнутри, и дрожит. Дрожит крупно, дергаясь бедрами вперед, а после замирает. Холодная и влажная рука Аято же смягчает движения, старательно выжимая всю сперму из Томы, который начинает тихо смеяться.       — Вака, хватит, — через смех просит он, предпринимая попытку увильнуть от ласк движениями бедер по розовому полотенцу на стуле.       — Уже? — усмехается Камисато, все равно не прекращая медленные фрикции.       — Пожалуйста. Мне щекотно, — с улыбкой говорит парень, расслабляясь на стуле, когда рука дает свободу.       Голубоволосый очень любит реакцию Томы на продолжение движений после оргазма. Он начинает искренне смеяться, стараясь выбраться из этой приятно-болезненной щекотки, извивается и пытается говорить четко, хотя у самого язык заплетается из-за смеха и яркого ощущения завершенности.       Аято стягивает с лица парня плотную ткань, дает возможность привыкнуть к свету, пропускает его мягкие волосы между фаланг, наслаждаясь этим спокойствием. Когда блондин смотрит уверенно и не так мутно, как пару минут назад, то Камисато развязывает ленту на члене, на котором все ещё красовалась смесь спермы и смазки, развязывает ноги под внимательным взглядом зеленых глаз. Мондштадец, забыв о скованных руках, желает дотронуться до макушки чужой и недовольно хмурится, когда не получается. Хитрый васильковый взор снизу сразу говорит о том, что свободу полную получить сейчас не получится. Тома лишь выдыхает, улыбаясь нежно.       Вака встает, выпрямляясь и легко передергивая плечами. Он смотрит на проделанную работу гордо и довольно, потому что рад, что его любимое сокровище получило удовольствие. Длинные пальцы поддевают резинку нижнего белья, спуская его и оголяя аккуратный член, на головке которого поблёскивала капля предэякулята. Блондин понимает все без слов: это обычная их практика, скорее даже благодарность за такие яркие и острые оргазмы. Он немного наклоняется, чтобы быть на одном уровне с органом, смотрит в глаза с преданностью и любовью. Эти зеленые глаза всегда показывают намного больше, чем Тома говорит.       Парень открывает рот, беря головку и толкаясь ею в свою щеку. Аято не мешает процессу, потому что заставлять брать глубже, чем он может — унизительно. Мондштадец прикрывает глаза, берет глубже, примеряясь, чтобы найти момент, когда будет неприятно, чтобы эту черту не переступать. Каждый минет он делает так, словно никогда не занимался подобным, потому что движения по началу неуверенные, но раскрепощается быстро, пока смущение с плечей переходит на шею. Так и сейчас получается: Тома головой двигает медленно, совсем не добавляя язык, но всего через пару моментов он старательно вылизывает всю длину, повторяет круговые движения языком по головке.       Камисато шумно дышит в ответ на яркие ощущения, стараясь быть спокойнее и сдержаннее. Его холодные пальцы зарываются в светлые волосы, перебирая, сжимая немного. Тома же не отвлекается; берет на свой максимум, член снизу языком лаская. Хватка чужих пальцев усиливается, а потому он понимает, что успеет сделать движение головой назад, прежде чем Аято кончит. Получается немного иначе, потому что оргазм голубоволосого с протяжным стоном наступает ровно в тот момент, как блондин пытается отстраниться. Тома послушно глотает все, слыша удивленное и досадное одновременно: «Ох».       — А теперь сними эти наручники, пожалуйста, — по-детски сводя брови к переносице, просит мондштадец.       — Или все же посидишь так ещё немного? — усмехается Камисато, падая на свой стул.       — Вака, — серьезно говорит Тома, упиваясь довольным смехом парня, который ногой толкается о пол, подкатываясь за спину светловолосого.       — Какой ты вредный, золотко, — шепчет он на ухо, оставляя легкий поцелуй за ним. — Но ты нарушил просьбу о тишине, — мурлычет он расстроенно, подбородок кладя на острое плечо, остывающее от смущения.       — Да? Жаль, что соседи остались без тишины, потому что ты тоже нарушил свою же просьбу: ты застонал, когда кончил, — с легкой насмешкой утверждает блондин, рукой поглаживая щеку чужую, зарываясь в густые волосы.       — Внимательный какой. До безобразия внимательный, — фыркает Аято, вставая со стула и идя в сторону двери, оборачиваясь и смотря с хитрой улыбкой. — Таромару наверняка соскучился по твоим рукам, — хмыкает он, прижимаясь спиной к белому дереву двери, — Давай впустим его?       — Нет, Таромару не должен видеть своих хозяев в таком виде, — улыбается Тома, не отводя взгляд от изумительно прекрасного Камисато Аято — его оплота стойкости.