Его личное убежище

      Вдох. Глубокий и резкий. Словно первый в его жизни. Судорожно вбирает ртом воздух. Жаль этот казалось бы спасительный глоток бесполезен. И второй тоже. Раскалённый, удушливый, смрадный воздух совершенно не помогает вернуться в реальность.       А может это и к лучшему? Может и не стоит? Та, другая реальность куда более приятная. В ней ему совсем не больно. Наоборот, хорошо. Даже слишком. Он получил возможность быть с Самбоном. Прикоснуться к нему, поцеловать. Тот ему даже признался, что уж точно не могло произойти на самом деле. Этот мир так детален и ярок, что временами он почти уверен, что это всё взаправду. Искренне верит, что сбылась его самая большая мечта.       Сознание витает на грани, время от времени он возвращается в мир фантазий. В мир тёплых и нежных рук, и таких же прикосновений. В мир сладких поцелуев. В мир покоя. В своё личное убежище.       Но сейчас он на удивление сосредоточен. Его недавно окатили ледяной водой, что притупило боль от ран, и он смотрит на истерзанные руки, колени, понимая, что совершенно не помнит, когда с ним это сделали. Как и не помнит, сколько времени уже здесь. День? Два? Неделю? Больше? Понятия не имеет. Помнит лишь, что поначалу, достаточно продолжительное время не мог убежать от боли. Не сразу отыскал Самбона. Как же ему тогда было больно…       Сходит ли он с ума? Наверное. Вряд ли здоровый человек в состоянии углубиться в фантазии настолько, чтобы буквально ощущать тёплое дыхание человека на коже. Какое-то, довольно продолжительное время он пытался вправить себе мозги, убедить в том, что это тепло исходит от раскалённого железа, которым его запугивают, но чем дольше убеждал, тем сильнее начинал верить, что это и вправду дыхание. Что Самбон реален и действительно приходит к нему; чтобы отвлечь, помочь продержаться, спасти. Что-то внутри настойчиво пыталось убедить его в том, что происходящее реально. И слова, и прикосновения, и поцелуи.       Возможно, инстинкт самосохранения приобрёл такую извращенную форму. Ведь разум холодно то и дело рассуждал: «Самбон меня оставит. Это для него наиболее выгодное решение. У него нет причин вытаскивать меня отсюда. Я был готов к таким последствиям». А сознание подкидывало надежду, которая помогала не сойти с ума продержаться — до чего?       До того, как вытащит.       А вытащит ли? Нет. Может быть?.. Вряд ли. А он и не хочет. — Учитель… Пожалуйста. Не надо, — не сразу понимает, о чём просит. Просит о возможности и дальше быть счастливым. — Банвон, — отвечает на удивление ясный голос в голове. Его кидает в фантазию на удивление резко. И он даже знает, что послужило причиной: появившийся в поле зрения стражник государственного трибунала. А это значит больше пыток. А это значит, что учитель поможет с ними справиться. — Не оставляйте меня. Не дайте спасти меня. Пусть меня запытают до смерти, — и сам не понимает о чём просит. Но знает: этот Самбон всегда к нему добр. Пьёт с ним чай и охотно к нему прикасается. Говорит робко и тихо, но всегда на его стороне и соглашается со всем, о чём бы он ни просил.       Кажется, только оказавшись в пыточной, Банвон осознал, насколько сильно на нём помешан. И любит. Достаточно представить его лицо перед глазами… Нет. Это куда лучше, чем просто представить. Он реален. Будто в другом мире. И не важно, что этот мир только в его, Банвона, голове.       Самбон обнимает его крепко, до ноющей боли. Его горячее дыхание на шее пускает дрожь по телу. — Скажите что-нибудь, — настойчиво просит парень. Боится самому себе признаться, что начал забывать его голос. Воображение способно реалистично представить лишь те слова, которые уже слышал от него до этого. А потому сейчас вздрагивает, когда до ушей долетает тихое, но безэмоциональное: — Мой бандит.       Неожиданно до Банвона доходит, почему Самбон говорит почти шепотом. Или, по крайней мере, формируется версия.       Кажется невозможным вообразить, чтобы голос Чон Доджона, тем более, произносящего такую фразу, был окрашен нежностью или любовью. Он понятия не имеет, как бы это звучало. Последнее слово и вовсе показалось яростным. — Нет, забудьте. Просто повторяйте моё имя, — ярость — последнее, что он хотел бы сейчас услышать в голосе Самбона. — Банвон, Банвон, Банвон… — тот слушается. Повторяет совсем тихо, но теперь не яростно. Иногда нежно, иногда энергично, иногда удивлённо.       Но это уже неважно. Главное, что не обозлённо. — Да, вот так. Спасибо, — так тепло… Банвону так тепло… Прижимается к нему всем телом. Кажется, ещё немного, и захрустят кости. Так и вжал бы его в стену. Если бы она была.       В этот раз у него не хватает сил представить что-либо кроме Самбона. Вокруг противная серость. Но это и не важно. Главное, что любимый рядом. Пытается поверить — и весьма успешно, — в его губы на своих. Теребит руками ткань одежд, — хоть она ощущается максимально правдоподобно.       Возможно он должен быть благодарен за пытки? Потому что если бы не они, этого бы не случилось, — странная, неправильная мысль. Если это единственная возможность быть вместе с Самбоном, наверное он готов к продолжению пыток. Так-то больно всего первые несколько секунд, а потом хорошо, — ещё более неправильная.       Намын не понимает, почему Банвон улыбается.

***

      Когда у Банвона с головы снимают мешок и видит Самбона на поляне в первый момент, на короткое мгновение ему кажется, что он занырнул в фантазии настолько глубоко, что больше не может отличить их от реальности. Но всё быстро складывается в картину. Шуршащие под ногами сухие листья. Пытавший его стражник, сейчас казавшийся не таким устрашающим и явно тоже находящийся здесь взаправду. Холодный воздух. Не менее холодный взгляд Самбона. — Почему?

***

      Спустя месяцы, раны физические зажили, но не душевные. Он всё ещё вспоминает, как умолял Самбона обо всём на свете. Сначала спасти, а потом, когда осознал, что стоит освободиться, и он потеряет этого Самбона, наоборот — оставить его там, в том подвале, и остаться вместе с ним, — будто фантазия была способна на это. Не может не вспоминать.       Всё наладилось. Любимый человек согласился быть его учителем, как и в фантазии. Принял в команду. Разговаривает с ним спокойно, и от его голоса всё внутри дрожит. Проводит время наедине. Иногда приглашает к себе домой. Не замечает, что тот смотрит на него, не отрывая взгляда, едва ли рот не открыв, а значит, позволяет этому происходить.       И всё-таки хорошо, что Самбон его вытащил. Смотреть на него настоящего доставляет отдельное, совершенно несопоставимое удовольствие. Понимает, что многое упускал, когда представлял его в голове.       А мыслями всё равно часто возвращается в фантазии, — туда, где мог не только смотреть и слушать, но и прикасаться.       Вспоминает нежные, невесомые поцелуи на собственной шее, блуждающие телом руки… И просьбы: тихие и неловкие.       Хотя Самбон и не говорил много, в основном звал его по имени, Банвон читал в его голосе просьбу обнять, поцеловать… любить.       Сидя с ним за одним столом, думает о том, что представлял его дом иначе. Впрочем, на обстановке он тогда и не концентрировался, — лишь на том, как тот, опустив взгляд, тянет его за руку в спальню. Как наваливается на учителя сверху и жадно целует занемевшими губами, — о, это он прекрасно помнит. Как и руку на собственном… — Банвон? — спрашивает Самбон, глядя вопросительно. — Ты меня слушаешь?       Банвон кончил. В смысле, вспоминает, как кончил. И выражение лица стражника, когда тот это заметил.       Поднимает взгляд на Самбона. Поначалу смотрит отстранённо, хоть и взволнованно. Но то, что он видит в его глазах, заставляет испуганно отпрянуть.       Он видит понимание.