Карточный замок на песке

***

      Уцелевшие обрывки книжных страниц безжизненно плавали в чернильных лужах вперемешку с кусочками черных свечей, причудливые статуэтки блестели свежими сколами под пожелтевшим светом, ящики стола были обысканы и разломаны на части — вдруг потайное дно? — несколько медных… чешуек даже, не колец, тихо позвякивали в карманах Гара и он не видел в том ничего дурного. Князю Беелбету плевать было на безделушки и жалкие крохи меди. Гар точно, совершенно точно знал, что нужно его новому господину. Беда была в другом — он понятия не имел как оно могло бы выглядеть.       После того, как замок окончательно покорился вторгшимся, князь Беелбет без малейшей опаски двинулся в подвалы, где, как он считал, содержался пленный господин Хоркос. Божья кровь — редкая и ценная вещь, а полуживой бог ещё может служить её источником долгие десятилетия. Гару же было поручено отыскать записи Кашаола о грядущих планах и замыслах, что было работой нелёгкой и опасной. Желая понадежнее скрыть свои тайны, князья избирали для ценных сведений самые причудливые сосуды — хрупкие желтоватые костяные флейты, лавовые колодцы, брызжущие обжигающими каплями чистой силы, целые залы с горящими в воздухе письменами, именное полуразумное оружие. Какой-то оригинал, по слухам, хранил крохотные пластинки с записями в собственном зубе. Многие предпочитали головы самых преданных слуг, заклятые особым образом… Гар невольно передёрнулся, вспомнив хранилище знаний князя Беелбета, непрестанно бормочущее, шепчущее, вздыхающее, отчаянно тянущееся к недосягаемому своему господину и создателю. Если б только перебежчик тогда сделал шаг в сторону, вышел из тени светлейшего — был бы мгновенно разорван на части. Где же сохранил свои планы затворник Кашаол? Чем защитил? Озарение настигло внезапно, метафорической молнией пронизав от макушки до пяток так, что несколько чешуек на локтях встали дыбом. Ну конечно же! Замок! Книги! Знаки!.. Когда светлейший князь Беелбет вернулся, недовольный пустыми подвалами, Гар гордо преподнес ему знание, начертанное на стенах, немногим ранее скрытое серебристыми тенями, которые он театрально отдёрнул, словно полог. И ни Беелбет, ни его нынешний слуга не вспомнили о мерцающей пляске дрожащего света тогда, когда волновался беспокойный океан книжного мира. И ни Гар, ни его нынешний господин, не обернулись, покидая сердце обители осуждённого падшего, не увидели совершенно гладких, девственно чистых стен, ещё недавно, казалось бы, испещрённых знаками, накрепко въевшимися в камень. Последняя ловушка высшего демона-книжника, падшего ангела, князя Кашаола — поверженного, но не покорённого — захлопнулась.

***

Были белые гладкие стенки и было чёрное горячее озеро внутри, греющее руки даже сквозь сосуд. Напиток горчил чем-то полузабытым, почти ностальгическим. Спать от него хотелось много меньше, пришла странная, почти лихорадочная бодрость и он внутренне изумлялся этой бодрости, потому что считал свою усталость вечной.       — Сделать тебе ещё кофе? Он качнул головой.       — Дослушай меня. Осталось не так уж много.       — Так этот… Беелбет… он нашёл то, что искал?       — И да, и нет. Он немного помолчал, баюкая в ладонях тёплую глину. Глина была живой, немного шершавой, рыжей. Она рвалась к человеческому теплу сквозь ломкий лёд глазури. Раньше гончаров называли демиургами. А демиурги были по-своему гончарами. Раньше… Что было, когда он проснулся в самый первый раз в своей жизни? Безграничный океан света без конца и края. И не было ничего, кроме творящего. И это было верно, поскольку сам он, вместе с легионами других, был бесплотным духом и всё ему тоже виделось бесплотным, поскольку ничего другого он не знал и ощущать не умел, и пронизывая насквозь землю или море, не ведал, что там земля и вода. А потом…не мир сотворился из ничего, но он сам и подобные ему стали тяжелее, материальнее и со временем увидели, что кроме того сотворяющего, кого они полагали единственным, были и другие, наделённые правом творить. Жаждой творить. И существовавшие задолго до их прихода вместе со всей землёй, водой, небом и искрами звёзд. И объявленные подлежащими истреблению. И это тоже было верно. Его изначальный мир, в котором не было тверди, как оказалось, не был ложью, но другим уровнем бытия. Хотя некоторые всё же сказали, что угол зрения и ложь — вещи очень удобные и, порою, друг от друга неотличимые.       — Это ты о чём? — не поняла она. — Про угол зрения мне записывать?       — Про угол — не надо. Это так… случайное воспоминание о первых сомнениях       — Он с детства не любил овал, он с детства угол рисовал…* Процитировала кого-то, съязвила. А получилось метко.       — Ты права. Можно сказать, что с детства. Внезапно ему стало страшно и весело. Эта летняя ночь, эта глиняная чашка, эта почти исповедь перед едва знакомой человеческой женщиной — с такой лёгкостью доверяют сокровенное только случайным попутчикам, зная, что больше никогда не суждено будет встретиться. Близкая музыка не вклинилась, а естественно влилась в живую летнюю тишину.       — Токката, — сказала она точно в ответ на его мысли. — Это не играют, это запись. Или у кого-то телефон звонит. Поздний звонок из дальних северных земель. Он почти поверил, что ей известно наверняка, и только спросил:       — Почему с северных?       — Ну пусть с южных. С полюса. Южного. Там пингвины и связь раз в три месяца, потому что спутники, пролетая, замерзают и падают — сеть не ловится. Именно поэтому кто-то кому-то отчаянно звонит в половину второго ночи, заливая звуком все этажи. Токката смолкла на полуноте.       — Дозвонился, наверное. Или устал, — с лёгким сожалением сказала она и зевнула. — Точно не будешь ещё кофе? А я себе сделаю.

***

Магические вестники цветными светлячками слетались к узким бойницам, оживляли изнутри серые стены пунктирными пульсирующими линиями. Поток душ, доставляемый Карлосом и Полковником, который, после недолгого сомнения, решил всё же встать под знамёна князя Ада, позволил добиться кое-чего и Кашаол в кои-то веки чувствовал, как их с Джараолом общее дело — недвижимый, казалось бы, монолит — медленно, но верно сдвигается с места. Непроизнесённые…непроизносимые — потому что страшно было даже подумать о таком иначе, чем обиняками — обещания звенели, как натянутые струны и музыка этих струн была тревожной и зовущей разом. Работать приходилось быстро. Шпионы приносили тревожные вести с границ, напряжение копилось, казалось, воздух в замке Джараола, а особенно, в лаборатории, был пронизан предгрозовой электрической свежестью. Первая часть дерзкого плана уже готова была осуществиться и не хватало сущего пустяка…       Узкая полоска. Серебряный лунный луч с острейшей кромкой, с одинаковой беспечной лёгкостью рассекающий что плоть, что металл. Назван золотом небес, но за свою ценность, не за цвет и блеск.       — Другого выхода нет, — почти сочувственно напомнил Джараол перед тем, как кратко попрощаться с союзником у порога лаборатории. — Повтори эти слова, если не сможешь сразу.       Лунный луч рыбкой серебрился в идеальной упругой сфере — зеленоватой, словно морская вода — пронизывал её, делил на две половины. Было сердце замка — там, наверху, среди пергаментных шелестов, серебристых лёгких теней и неизменного запаха чернил. И была ось, удерживающая равновесие. Шершавая рукоять, острый певучий сполох, неизменная радость узнавания хозяйской руки, предвкушение боя… Почти вдохновение. Почти полёт. Одному только Кашаолу было слышно, как огромное здание с кряхтением ссутулилось, осело, лишившись стержня, и точно так же согнулся, ссутулился ещё сильнее он сам, словно весь замок теперь давил на его плечи.       Другого выхода не было.       Несколько недель спустя, Гар сообщил добрую весть — после обретения бандой Карлоса оружия небес, прозванного ими Богобойцей, дела почти сразу пошли на лад. После этой вести сны князя долго ещё были полны прохладной мерцающей зеленью и резким серебристым блеском. Со временем… не забылось, но отодвинулось вглубь, болело непрерывно, но так глухо, что почти прошло.       Господин Хоркос — первая добыча «зелёных» — вскоре был пленён и доставлен…нет, не в обитель Кашаола, но в лабораторию Джараола почти сразу же. Лишённый конечностей бог истекал драгоценной жидкостью цвета ртути, рот его был распахнут в немом бесконечном крике, единственный оставшийся глаз в упор смотрел на двух князей, взиравших на пленника с недобрым удовлетворением экспериментаторов, наконец-то получивших редкий и ценный материал. Если поверженный бог и надеялся на милосердие противников — надежды его были совершенно напрасны. Джараол, совершенно захваченный открывающимися перспективами закрепления и упрочнения сплава драгоценной божьей кровью, не видел в лежащем перед ним существе ничто иное, кроме набора редких ингредиентов. Кашаол же был равнодушен к страданиям Хоркоса по иной причине. Если бы сам он угодил в плен к последователям любого древнего божества, с ним вряд ли обошлись бы лучше… …обходились с ним немногим лучше, чем с приснопамятным господином Хоркосом — и когда до него дошла злая ирония ситуации, уголки губ дрогнули — чуть заметно, но экзекуторам хватило и такого повода. Срывать злость на обездвиженном падшем восемь дней кряду, уже стало почти что традицией, но ещё не вошло в привычку, не сделалось однообразной обязанностью, пока продолжало развлекать. Три дня позорной публичной казни минули. Девять — не менее унизительных пыток — подходили к завершению. И сорок — в ямах — предстояли. Неоткуда было ждать ни помощи, ни защиты, но тем не менее в сердце слабо тлела надежда на… а собственно, на что? На то, что Светозарный смилуется над вором? На то, что Единобоги простят бывшему ангелу его дерзость? На то, что о нём — одном из многих тысяч отступников — вдруг вспомнят там, наверху, при всём при том, что в поступках своих он не раскаивался и от своих воззрений отступать бы не стал? Смешно. И всё же, всё же…

***

Пауза длилась, пока он допивал чуть тёплый уже напиток.       — А дальше?! Она почти вскрикнула, но сразу смутилась.       — Извини. Это ведь твоя жизнь, а я слушаю, как страшную сказку. Ты не обиделся?       — На что? Сейчас я и сам себя слушаю… как сказку. На что ты так смотришь?       — Твой шлем. Выглядит ужасно… сейчас слово подберу… древним. Я в хорошем смысле это говорю. Я ведь там, в клубе, сначала ничего не поняла. Ни то, что девчонки сознание потеряли по-настоящему, ни то, что ты — тоже настоящий. Думала, представление для новенькой. Уже почти слышала, как ты каким-нибудь замогильным басом проревешь: «Встаньте же, дочери мои. Вы призывали меня и я пришел». А потом посмотрела на шлем. И как-то сразу поверила. Он как с раскопок… ой, да ты ведь не знаешь. У меня отец был археологом. Часто брал меня с собой в экспедиции летом. У него чутьё было потрясающее. Волшебный какой-то нюх — я не знаю. Новодел, даже очень искусный, от настоящего сходу отличить мог. Мне как-то передалось чуть-чуть. И вот я стояла, смотрела, помню, ты ещё голову повернул — осматривался — по бронзе солнечный блик скользнул. И тогда сразу поверила.       Немного подумав, он снял шлем и опустил на стол, ближе к тетради, безмолвно разрешая. Ведь если всё же сон — то какая разница. Если нет… тогда тем более. Она прикоснулась почти благоговейно — кончиками пальцев. Потом, осмелев, попробовала приподнять.       — Ого! Тяжеленный какой! Как ты его вообще носишь? И тогда смеха стало больше чем страха. Нет. Нет, это всё же не сон, потому что наивный такой, совсем детский, искренний вопрос никогда не пришел бы в голову ни его палачам, ни ему самому.       — Какая же ты счастливая, дочь археолога, — сказал тихо. — Держать в руках средоточие мощи падшего ангела и спрашивать только — не тяжело ли носить. Она оставила в покое шлем, почесала подбородок, провела ногтем по завитку на скатерти, повторив изгиб.       — Знаешь, если бы это был индийский фильм, сейчас тридцать слонов должны были бы начать свой танец. А кухня и для одного слона слишком маленькая. Вся посуда побьётся. Это я так пытаюсь загладить неловкость. Не очень получается, да?       От осторожного подбора ответных слов его избавила неуклюжая ночная бабочка, ударившаяся о лампу и свалившаяся в чашку, в оставшиеся полглотка бодрящего напитка. Бабочка была аккуратно подцеплена, извлечена на сухое под свет и тепло лампы — повыше к свету, поближе к теплу, где сейчас и шевелила короткими пушистыми усами, выглядя слегка обалдело. Лапки её — тоже мокрые и оставляющие крошечные кофейные следы — цеплялись за трещинки и выбоинки, потому что отполированным до зеркального блеска было только глухое забрало.       — Вот ты какой, — непонятно сказала она, не отводя взгляда от бабочки. — А как же…средоточие мощи?       — Тут уже ничего не поделаешь. Теперь вся мощь в лапках этого бессмысленного создания. Под лапками. Придется ждать пока обсохнет и улетит. Она качает ногой, постукивает пальцем по своей, никем не посещённой ещё, чашке, смотрит на бабочку и не понимает. Так и говорит: «Я не понимаю…»       — Я не понимаю — как ты там вообще выживал с таким характером? Нет, глупый вопрос, конечно, понятно — как мог, так и выживал. Просто… не обижайся, конечно, но какой из тебя демон? Он подумал обо всём том, о чём упомянул вскользь либо не упомянул вовсе. О душах под фундаментом замка — кричащих в агонии, беспрерывно горящих заживо и не сгорающих, о головах грешников, которые посылала ему банда Карлоса, о бесконечной вязкой паутине интриг — там, казавшейся почти искусством, здесь — вспоминающейся почти трясиной, о едва живом обрубке, истекающем серебряной божественной кровью…       — Ангел из меня не получился, — раздумчиво сообщил он — даже не ей, а пространству. — Демон, как выяснилось, тоже не удался. И что же теперь, скажи на милость, во мне остаётся? Кто же я?       — Не знаю даже… — быстрый взгляд — не то серьёзный, не то лукавый. — Может быть, человек?

***

      Едва заметные в сиянии адского пламени серебристые шарики ртутно дрожали, танцуя на раскалённом добела плывущем полотне металла, и смотреть на них было больно. Кашаол молчал, Джараол молчал тоже и казался бесстрастным совершенно — только судорожно билась жилка на виске. Согласно всем расчётам, божья кровь должна была стабилизировать сплав, укрепить его, а для этого — влиться в расплавленное небесное золото… Обжигающая поверхность дышала невыносимым жаром, божественная кровь плясала на ней, словно издеваясь. Кузнец-алхимик поворачивался к союзнику медленно — целую вечность. Воспалённые глаза полны почти детской обиды, пересохшие от страшного жара губы — все в мелких кровоточащих трещинах — шевелятся, складывая жуткие слова. Одно и то же соотношение божьей крови и небесного золота в крошечных дозах сливалось воедино, создавало совершенно новый металл — пластичный, ковкий, прочный, совершенный. Стоило же хотя бы немного увеличить объёмы, сохраняя прежнее соотношение компонентов… и не получалось ничего. А времени почти не оставалось…       — Мы сделали ставку на скорость и ошиблись, — Джараол стремительно метался из стороны в сторону в хрустальной чистоте алхимического подвала. За ним метались сверкающие в воздухе числа, меняясь с невероятной скоростью. Первоначальное потрясение прошло, жажда деятельности возобладала вновь. — Я отыщу решение, но требуется время. Оно у нас ещё есть?       — Есть. Полуправда слетает с губ привычно, легко. Джараол слишком поглощён поиском решения, он не обращает внимания на странный тон Кашаола. Время будет куплено за несколько повозок с проклятыми душами, которые Кашаол планировал использовать для защиты домена и лишние несколько дней позволят разрешить загадку.

***

Она смотрит очень сосредоточенно, начинает перебирать возможные причины неудачи, выдвигать версии. Не хватало какого-то катализатора? Ошибка в расчётах? Может, пошла непредвиденная реакция со стенками плавильного котла? Не может отыскать логичную причину почему бы кровь связывалась с металлом только кусочками меньше ногтя, а больше — уже никак. Выдвинув десяток ошибочных версий, устаёт.       — А в чём она заключалась, эта загадка? Несколько мгновений он молчит, размышляя, стоит ли говорить.       — Боги умеют управлять своим телом лучше нас. Над крохотными каплями Хоркос был почти не властен, но стоило взять немногим больше, как сильная воля пленника удерживала кровь от слияния с золотом небес. Когда мы поняли в чём дело, то… решили эту проблему.       — Я поняла, — она отводит взгляд. — Я не буду спрашивать как. Он кивает, потому что тут можно только кивнуть.       — Так или иначе, мы смогли создать пару пистолетов. Отлить пушку. Подготовить пули и несколько шрапнельных снарядов. Внимание к деталям у неё не хуже, чем у Джараола и он улыбается, предвидя вопрос.       — Пушка — это ведь много металла…       — Ты права. Много. Мы не могли позволить себе купить его. Пришлось идти другим путём.