Карточный замок на песке

На иссохших белых пальцах тёмные следы от колец выделяются слишком ярко, притягивают взгляд — не оторваться. Вся медь, что имел. Всё обычное золото — жалкие остатки былой роскоши — всё отдал. Не напрасно ли? Входит Гар. Коротко кланяется, подходит ближе… и бросает быстрый острый взгляд на пальцы господина. Это неприятно, но Кашаол подавляет искушение спрятать руки — ни к чему проявлять слабость и давать прислуге лишний повод для сплетен. Гар — надёжный слуга, доверенное лицо, но всё же… всё же…        — Новости плохие. Сделка сорвалась. Продолжать сохранять самообладание немыслимо важно, но так непросто — два долгих года скрупулёзной работы впустую. Силы, средства, время… Да, даже времени жаль, пусть у Кашаола впереди — вечность, но фавориты Светозарного продолжают набирать силу, пока он…        — Почему? Гар медлит с ответом, снова косясь на руки падшего.        — Не знаю, Ваша светлость. Возможно мы… мало предложили. Но это ещё не всё. Усталость, ненадолго отступившая, возвращается вместе с плохими вестями. Цифры расчетов на листах двоятся, а голос Гара доносится глухо, как из-под воды. Приходится сосредотачиваться, чтобы расслышать его и понять суть слов.        — Тут вот какое дело… В общем… Остатки сил уходят быстро, как вода сквозь сухой песок. Глаза то и дело норовят закрыться, приходится часто моргать. Хорошо, что этого не видно со стороны — глухое забрало шлема прозрачно только для носящего.        — Не тяни.        — Да, светлейший. Светозарный созывает совет.        — Почему я об этом не знаю? Молчание Гара — самый красноречивый ответ. Это не забывчивость князя мира сего — он помнит всех последовавших за ним ангелов поимённо. Это другое.        — Князь Джараол…тоже… не осведомлён. А кроме него… Гар называет ещё троих. Два имени ожидаемы, третье… третье — одно из звеньев в цепочке плана. Не самое важное звено и неясно — повод ли это насторожиться, или просто досадное совпадение.        — Но есть и хорошие новости. Наши информаторы не прогадали — Карлос со своими Защитниками— готов сотрудничать. Более того, главарь другой группы душ тоже может стать нашим. Полковник. Так он себя называет. По словам Карлоса — идеалист, полный ненависти к богам, но нам он тоже не доверяет и подобраться к нему будет непросто. Я взял на себя смелость намекнуть на будущую встречу, но мне нужно знать чем его прельстить, что пообещать. А ещё вот, посыльный доставил… это…чем бы оно ни было. С величайшей осторожностью Гар ставит на стол небольшой каменный пенал. Поверхность камня исчерчена фразами на пра-языке, надёжно сдерживающими то, что таится внутри, но всё же Кашаолу чудится серебристый звон — тонкий, на грани слышимости, острый, словно зубная боль.       — Если это всё — ступай. Придёшь на рассвете. Я научу тебя что сказать Карлосу и как вести себя с этим… Полковником. Гар снова кланяется и бесшумно исчезает. С его уходом и время словно бы замирает. А когда возобновляет ход — Кашаол с изумлением смотрит на сгоревшую до половины свечу на столе — измученное усталостью и тревогой тело оказалось сильнее разума и воли, само погрузило владельца в краткий сон. Если бы в прошлое можно было уйти, укрыться в нём, он поступил бы так не раздумывая. После жестокого наказания — сцены, единственно предназначенной для услаждения взора Светозарного — его и впрямь исцелили… для того, чтобы снова сломать теперь уже не только тело, но и волю. Он догадывался что его ожидает, когда услышал приказ облачиться в прежние одежды, вновь надеть свой бронзовый шлем — единственный оставшийся артефакт, связанный с ним неразрывно. Догадывался и не мог сдержать дрожи — истязателям пришлось ему помогать. Ветхая, но плотная ткань, внезапно, словно обрела подвижность шёлка — ручьём струилась сквозь трясущиеся пальцы — приходилось нагибаться трижды, поднимая одеяния раз за разом. Шлем и вовсе сравнялся тяжестью с валуном и не было никакой возможности его удержать. Пытался молить о пощаде пересохшими истрескавшимися губами — пустой, напрасный труд. Осознав это — умолк. Идти старался прямо, хотя всё равно вело из стороны в сторону, будто пьяного. Развернул, насколько мог, вечно ссутуленные плечи, голову держал высоко, сохраняя остатки достоинства и самообладания. Руки ему сковали. Толпа низших, собравшаяся на праздник, с нетерпением ждала знака, но после ленивого взмаха руки владыки всё же какое-то время медлила — слишком уж невероятное блюдо на их пиршестве. Один из светлейших князей. Создание Небес, дерзнувшее бросить вызов Богу, встав на сторону Светозарного. Впрочем, оцепенение продлилось недолго. Свистнуло мимо шлема. Нож? Камень? Камень. Следующий — в цель. Локоть. Бедро. Живот. Плечо. Потом одежды были сорваны конвоирами. Шлем оставили. Не из милосердия — для последующего воскрешения голова должна быть невредимой. Ревущие голоса слились в мерный глухой рокот, а удары он считать перестал. За кухонный стол цепляется инженерная лампа на длинной суставчатой ноге, щедро разливает золотой свет. На красном абажуре ночной мотылёк беспокойно шевелит короткими пушистыми усами. За столом — двое. Вокруг них лето и тёплая тихая ночь плещется за раскрытым окном. На столе общая тетрадь в клеёнчатой обложке. Таких уже не выпускают. Ручка касается клювом недописанной неровной строчки.  — Послушай, я правильно записала? Перечитываю — получается какой-то бред. «Блюдо на пиршестве». Жертвенный агнец на вертеле.  — Далеко не агнец. И, к счастью, не на вертеле. Но в остальном всё верно — разъять на части вполне можно ногтями и зубами. Я убедился лично. Молчание. Краткий вздох.  — Понимаю. Не такого ты ожидала.  — Я вообще ничего не ожидала. Меня пригласила Ксю… подруга. Приобщиться к высокому, так сказать. Общество белых ведьм нашего города собиралось вступать в контакт с каким-то духом-наставником из космических глубин. Я в эту ерунду вообще не верю. Не верила. Да нет, всё же не верю — дух-наставник из тебя тот ещё.  — Как из тебя — дьяволопоклонница. Твои подруги избрали очень странный ритуал.  — Может и странный, но согласись — результат неплохой.  — Неплохой?  — Ты же здесь.

***

Что-то звонко ударилось о каменные плиты — словно капля сорвалась. Потом ещё. И ещё. Гар по звуку определил — позади. И был уверен — капать там нечему. Оборачиваться не стал. Втянул голову в плечи, ускорил шаг. Светлейший князь Беелбет, конечно же, и не подумал его сопровождать — остался в безопасном алькове ожидать, пока будет найден путь. Спутниками Гара стали неясные шепчущие тени и вот теперь — капель за спиной. Всё учащающаяся и учащающаяся неравномерно и звучащая всё громче, словно источник её приближался рывками. Нет! Нельзя ускорять шаг ещё больше, иначе оно, что бы то ни было, тоже…ускорится. Спасение пришло нежданно — стенная ниша, занятая обсидиановой статуей — то ли раскинувшая крылья птица, то ли раздувшая капюшон змея — некогда присматриваться. Тяжелый гладкий камень скользил под влажными пальцами, не желал сдвигаться — словно прирос к стене. На миг Гар обмер от ужаса, когда подумал: статуя и правда ведь могла прирасти, вплавиться в тело замка… Последний отчаянный рывок, и… змеептица грохнула об пол, и почти сразу с шипением истаяла под частым перестуком капели. Скорчившуюся в нише фигуру капли не тронули, проследовали дальше, но бывший адъютант князя Кашаола ещё долго не решался покинуть убежище. Там, где прошли ядовитые капли, остались странные широкие следы — не звериные и не человеческие — вязкая смоляная мгла сочилась из них. Разливалась по плитам, липла к обуви, замедляла ходьбу. Приходилось останавливаться, счищать, чутко и настороженно прислушиваясь к гулкой тишине, а замок взамен прислушивался к нему, ловил и множил шаги так, что казалось — идёт рядом невидимая толпа. Не проведи Гар здесь не одно десятилетие, приказ князя Беелбета стал бы для него безнадёжным и последним, но несмотря на уловки заколдованной обители, Гар, как доверенный слуга, приближённый Кашаола, знал о тайных ходах и шёл не наугад. Арка послушно возникла в глухой стене, стоило только начертать в воздухе верный глиф. Лишь единожды Кашаол открывал этот ход в присутствии Гара, но цепкой памяти хватило и раза. Обратный путь не показался долгим. И светлейший князь Беелбет остался доволен. Внутренние покои замка с исчезновением хозяина почти не изменились. Привычные тени — лёгкие клочки тумана, а не чёрная муть — льнули к стенам и стены оттого словно были затянуты серебристо-серым невесомым шёлком. Высоко над головой что-то светилось, свет был мягким, рассеянным, не тревожил и не обжигал. Свитки аккуратно сложены на полках, книги — небольшие твёрдые коробки с исписанными листами внутри — выстраивались в шаткие столбы, уходящие в высоту, в тот самый рассеянный свет. Тронь — обвалятся. При Кашаоле Гар не решился бы, а тут — пнул походя один из таких столбов, ожидая стука и шелеста, что сошёл бы с высоты лавиной. Не вышло. Словно о камень ударился — даже ногу ушиб, а кривой столб и не покачнулся. Зато покачнулся мир. Стол Кашаола шевельнулся, наполовину вдвинулся в стену, украсив её разбегающимися концентрическими кругами — будто камень бросили в воду, свитки с шорохом взмыли в воздух, да так и замерли, несколько свеч, бывших на столе, раскинулись в воздухе кружочками — словно кто-то нарезал их ножом — только нить фитиля и удерживала вместе восковые пластинки. Пол изогнулся, пошёл мелкой дрожащей волной и хмурый взгляд князя Беелбета, направленный на Гара, означал, что эти чары уже не удастся смахнуть с пути одним мановением руки. Внутреннее ядро замка, средоточие всего княжества, раскачивалось, как корабль в шторм. Гар давным-давно не видел кораблей, почти не помнил что такое шторм, но сравнение пришло на ум и было верным. Тени на стенах свивались и судорожно изгибались, мерцая, рассыпаясь серебристыми искрами и собираясь снова в причудливом порядке. Свет наверху мигал очень быстро и неритмично. Порою он гас на несколько секунд, погружая комнаты в кромешную тьму, а после — вспыхивал снова, становился резким, почте ослепительным, потом — стихал. Метель из страниц закружилась вокруг Гара, тонкие мягкие листы липли к лицу, словно стараясь помешать дышать. Гар с воплями и руганью отдирал их от себя — страницы присасывались, оставляли после себя круглые ранки, срывая кожу. Внезапно свет мигнул в последний раз… и снова стал спокойным, приглушённым. На кончиках тяжёлых витых рогов князя Беелбета плясало синее пламя, воздух над ними раскалился, дрожал волнистым маревом, обретая зримость и летучие страницы от этого пламени вспыхнули одномоментно, осыпались хлопьями серого пепла. Мягкими, легко размазывающимися по полу и оставляющими тёмные полосы.Зависшие свечи и свитки осыпались. Даже пол разгладился.        — Мне наскучили эти игры. И впрямь, глубокий голос господина скучающе растягивал гласные, но в глазах его бился беспокойный огонёк и Гар поспешно уставился себе под ноги, боясь того, что ему позволено было увидеть уже дважды. Почему, почему люди Беелбета — стража, челядь — все остались у границ бывших владений Кашаола? Почему сюда был взят только Гар? Тревога снова забилась пойманной в силок птицей, на миг стало трудно дышать.       — Ты прав. Розовые глаза на бледном лице выделялись чрезвычайно. Могли бы даже казаться смешными, если б нашелся охотник посмеяться и длить последующую вечность в страданиях.       — Ты прав, Гар. В подобных случаях либо казнят, либо приближают к себе. Возвышают. Голос князя, обычно хриплый и гулкий, сейчас струился ласковым потоком, завораживая и усыпляя.        — Я склоняюсь ко второму. Отчётливо не-прозвучало: «Но могу и совершить первое» — и было сметено волной обещаний, унесших страх. Гар снова почувствовал приятную дрожь, как тогда, пять лет назад, когда впервые был представлен Его Светлости и начал свою работу — день за днем, год за годом, постепенно и осторожно внося размолвки, сея раздоры, убеждая людей Кашаола отступиться от господина, ведь катящаяся с горы лавина увлечет за собой всех, имеющих неосторожность оказаться вблизи… Фраза про лавину была красивой, Гар ею гордился… и разве оказался неправ? Умные — вовремя исчезли, верные Кашаолу (а такие всё же оставались) — после суда над падшим исчезли тоже и не было для них никакой возможности когда-либо и где-либо появиться вновь. Гар оказался мудрее всех. Он вовремя всё понял, он выбрал правильную сторону. Он заслужил…       — Ты бесспорно заслужил награду, которую получил. Но ты получишь много больше, если поможешь мне отыскать одну вещь. Она должна быть здесь… Раскатистый голос Беелбета вернул Гара к реальности и породил кипучую деятельность. Со стен за ними наблюдали шёлковые тени и рассеянный свет становился всё тусклее.

***

Ка-монета взлетела и упала в подставленную ладонь. Белый гладкий кружок — ни аверса, ни реверса. Даже смешное, наивное в своей простоте гадание не поможет, не подскажет верный путь. Можно остаться дома. Не рисковать. Укротить яростную рычащую в душе гордость и не вызывать лишний раз гнев Светозарного. Проглотить оскорбление. Смириться. Продолжать строить планы и действовать не спеша. Можно отправиться на совет незваным. Наглость, граничащая с вызовом — её запомнят и не простят. Зато есть возможность напомнить о себе кое-кому нужному. Укрепить старые связи. Создать новые. Приблизить победу. Второе — опасно, но опасно и первое, пусть и не столь явно. Если о тебе забудут даже один раз, если хотя бы раз оттеснят на обочину, а ты смолчишь и согласишься с этим — станешь значить не больше придорожной пыли, будь хоть трижды князем. Многие ищут милостей Светозарного, многие порадуются падению единожды падшего, ибо каждый князь не брат другому, но враг. Вот, разве что, Джараол… Магический вестник растворился в пульсирующем алом свете. Союзнику стоило знать о принятом решении и вероятных рисках. Ответ пришёл быстро. Между небрежных строчек таилась просьба, почти мольба: ведь стоит им победить, о них заговорят и так, такое точно не забудут, а посему стоит ли?..       — Что же… — шёпот едва слышный, почти выдох. — Поеду один. Бархатная тьма и жгучий блеск золота — вот цвета князя мира сего. Смотрят они со штандартов, с одеяний приближенных. Все приглашённые отдают дань уважения пригласившему, и, заодно, стараются перещеголять друг друга, но только друг друга, поскольку затмить блеск и ужас Его двора никому не по силам. Золото, золото вокруг, горячая медь и безумная, варварская роскошь — вся цитадель, кроме Сердца, утопает в ней. Сердце — малый дворец, внутри поражающей воображение крепости — отличается изысканной строгостью. Там хрупкие с виду ажурные решётки, набухающие живыми бьющимися бутонами, там струящиеся драпировки из алого шёлка, разлетающегося вишнёвыми каплями, стоит только коснуться, подставить ладонь, там сияние множества движущихся глаз освещает залы — в некоторых хрустальными каплями горят застывшие навсегда слёзы — дробят на искры свет, придают завершённость композиции. Роскошные светильники составлены умело, тщательно подобраны по оттенкам — травянисто-зелёный переливается в тёплый васильковый, жгучий чёрный в бархатный карий… Сердце прекрасно, как последний крик и оттого любимо повелителем, и советы проходят именно здесь. Здесь принимают только князей, свита их не посмеет переступить порог и потому, вначале, кто-то из снующих туда-сюда лакеев — изящное существо без пола и возраста с гладким зеркальным лицом — спешит к дерзнувшему наглецу… но распознав отступает, кланяется. Выпрямляется, приглашающе поводит рукой, стараясь выдать свой досадный промах за особое внимание к гостю. Тот замирает на несколько мгновений, видя себя в отражении. Когда-то тёмный пурпур покрова теперь перешёл в собственную тень, золотые кисти — обтрепались, чернота одеяний вылилась в тёмный серый и держится на живой нитке. Время проело прорехи, слизало цвет. Только бронзовый шлем сияет, глухое забрало само стало зеркалом и теперь, повёрнутое к слуге, рождает бессчетное число отражений. Ещё поклон — безупречно выверенный, но с оттенком нервозности — пусть князь Кашаол сейчас в опале, он всё же из числа высших, из падших и волен проявить неудовольствие так, как посчитает нужным. Светозарный дозволяет своим вассалам карать допускающих оплошности низших, даже среди безупречности Сердца. Многие этим дозволением пользуются. Шлем медленно отворачивается, сутулящаяся фигура движется вглубь замка и покров, волочащийся за нею, сухо шуршит по каменным плитам. Лакей чувствует облегчение, но подобострастие, испытываемое ещё минуту назад, сменяется презрением. В Сердце нет места жалости, даже если объявить её прихотью — не поймут. Мыслят иначе — был бы сильный — ударил бы. Растоптал. Не простил. Убивают за меньшее — за тень намерения, за неположенный вздох. Кашаола "не узнают" ещё дважды, но на этот раз он даже не станет останавливаться и слуги, почтительно кланяясь, невредимыми уберутся с его пути. Что они при этом подумают, не имеет значения. По всему Сердцу ходят, ползают, летают, перекатываются и прыгают приглашённые высокие гости. Воздух дымит и искрится, он полнится ласковыми и учтивыми словами, таящими яд, улыбками, что острее кинжалов. Пока Совет не начался, заключаются сделки, ведутся переговоры, выстраиваются шаткие временные союзы, даются обещания, светские беседы вьются прихотливой нитью — соблюдается этикет. Кое-кому Кашаол должен, но некоторые должны и ему и сейчас самое подходящее время чтобы взыскать долги. Медь. Души. Информация. И первое, и вторые — ценны. Последнее —цены не имеет. Последнее помогло продержаться три дня Совета. Вытерпеть притворное удивление, негромкое шушуканье — неизменно за спиной, взгляд Владыки, говоривший о многом. Выдержать. Выстроить незримую стену из ледяных кирпичиков притворного равнодушия и укрыться за ней, как за щитом. И наконец...       — Нет. Джараол уверен, в его глазах нет ни тени сомнений.       — То, что мы задумали изначально — дерзость. То, что предлагаешь ты...       — Шанс. Только и всего. Союзника не убедила бы горячность — только стройная логика разумных суждений и потому Кашаол усилием воли сдерживает дрожь голоса, спокойно и уверенно разбирает свой план на составляющие, чертит мысленный путь от первого до последнего шага. Золота небес у них очень мало. Часть потрачена на опыты и хотя первые успехи есть, сплав не вполне стабилен — райский металл со временем отторгает чужеродные примеси, нарушающие безупречную чистоту. Пусть даже клинок Кашаола и будет перекован в копьё, которое вручат душам-охотникам, одно только копьё не спасёт положение.       — "...пусть даже и будет..."? Джараол действительно внимателен к деталям, равно как к интонациями, к выражению глаз — когда Кашаол говорит с союзником, он неизменно поднимает глухое забрало шлема, не желая оставлять между ними преграду. Поздно корить себя за вырвавшуюся фразу, за промелькнувшую во взгляде горечь. Да, мысли о переплавке небесного меча, признающего только хозяйскую руку, причиняют боль. Личные мечи князей не обладают разумом, подобным человеческому, но тем не менее — бросить такое оружие в адское горнило — всё равно что пристрелить любимого пса. В переплавке изменится не только облик, но и суть, почти живое существо станет всего лишь равнодушным инструментом. И порвётся ещё одна ниточка, связывавшая с прошлым. — Кстати, о ниточках... Я понимаю — не ветошь, а ретро, но может всё-таки?.. У меня есть нитки подходящего цвета. И иголка найдётся. Ручка, постукивая, перекатывается по столу под кончиками пальцев. Мотылёк меняет дислокацию, беззвучно исследует кухню, время от времени делая круг над лампой. За окном стремительной тенью проносятся летучие мыши, а запах ночных фиалок и разогревшейся за день земли становится насыщеннее, глубже. Соглашаться было странно. Отказываться — глупо. Чужая одежда чужого времени висела мешком и, в отличие от привычного одеяния, не скрадывала болезненную худобу. Иголка мелькала серебристой искоркой, новая крепкая нитка уверенно стягивала прорехи и на мгновение его, наблюдающего за мерцанием острых бликов, накрыло плывущее ощущение нереальности. Может, это всё — тоже игра разума? Попытка спрятаться — на этот раз не в прошлом, а в несуществующем?.. Где-то вдалеке пролаяла собака — разбила сонную тишину. — Слушай, может всё же пойдёшь спать? Ты ведь сидя отключаешься. — Нет. Сначала завершу рассказ. Она понимающе кивает. — Страшно заснуть? — Нет — проснуться. Даже если всё это... — взгляд обегает кухню, распахнутое окно, останавливается на её лице, — сон, пусть будет сон. Несколько секунд он молчит, затем добавляет совершенно будничным тоном, от которого её пробирает морозная жуть. — Я очень устал умирать.