godlight

Знать меня - ненавидеть меня - Того, в кого я рос день ото дня. Смотреть, как срываюсь с последних ступеней, И чувствовать тяжесть от откровенья, Ведь я только тень того, кем являлся, Теперь ты видишь это так ясно - Искру от бога, что хочется трогать, Ведь ею согрета земля, И ею являюсь я.

— Godlight, Ноа Каан.

***

Каждый вечер, когда Джисон заканчивает с работой и выглядывает из окна, с двухметрового рекламного щита у площади Ёндынпо на него смотрит Хван Хенджин. Реклама появилась здесь две недели назад, и поначалу он притворялся, что не видит её. Сейчас она – неотъемлемая часть его жизни. Джисон, маленькая квартирка, и Хенджин, держащий в руке флакон дизайнерского парфюма. Он отправляет последнее письмо, прикрепив к нему окончательный вариант трека для женской группы с ярким, запоминающимся припевом, и трёт глаза костяшками пальцев. Всякий раз, когда он смотрит на Хенджина, в груди возникает знакомая тяжесть. Иногда он на целый день закрывает шторы, лишь бы не было соблазна взглянуть в окно, но без солнечного света собственная жизнь кажется еще более серой, чем есть на самом деле. Он больше не выходит на улицу. Он не разговаривает ни с кем, кроме родителей, которые звонят ему из Малайзии. За последний год его мир сузился от огромного и безграничного до чего-то, о чем даже думать жалко. Вся его гостиная – студия звукозаписи, и он, скрючившись в рабочем кресле, ждёт звонка. С наступлением темноты Хенджина видно ещё лучше, чем днём, когда электронная подсветка не так сильно контрастирует с серыми зданиями вокруг, и иногда, когда он смотрит на него слишком долго, пальцы сами тянутся к телефону. Было бы так просто, думает он, позвонить ему. Позвонить Чану. Позвонить хоть кому-нибудь, кроме Минхо. Может, они даже ответят. Может, потому что прошло слишком много времени. Но он знает, что не сделает этого. Он совершил слишком много ошибок. Он разрушил слишком многое, чтобы возвращаться. – Ты вообще выходишь на улицу? – спрашивает мама, когда он отвечает на видеозвонок. Она в гостиной у них дома, сидит на диване рядом с отцом, и в объективе камеры видно только половины их лиц. Он смотрит на собственное крошечное изображение в верхнем углу экрана и с облегчением видит, что по нему трудно понять, насколько он устал, – темные круги под глазами могут сойти за тени, исхудавшее лицо – за плохой ракурс. – Выхожу, – лжет он, – Я ведь в центре города живу. – Ладно, – по её тону понятно, что она не совсем поверила, – Почаще встречайся с друзьями, хорошо? – она делает паузу, и он видит, как её взгляд скользит в сторону отца. И вздох, который он издаёт, означает то, что сейчас он заговорит о том, о чём они обычно не говорят, – Я знаю, что тебе всё ещё трудно. Но, Джисон-а, это в прошлом, не позволяй этому разрушить твою жизнь. Это не конец. Каждый их разговор проходит одинаково – обмен заученными репликами, которые они повторяют из раза в раз. Отец кивает, брат, сидящий за столом, переписывается с кем-то, уткнувшись в телефон. – Знаю. У меня всё хорошо. Сегодня закончил один проект. Не совсем ложь. За последний год он научился искусно приправлять то, что говорит, частицами правды, – он рассказывает родителям о своей музыке, о новом агентстве, для которого пишет песни, и этого достаточно, чтобы они не волновались. Он не говорит им, что это агентство знать не знает его имени, не говорит, что отправляет им треки по почте, и уже год не пишет собственные песни. Не говорит, что, когда его ошибка стоила его друзьям их будущего, он сам перестал быть полноценным человеком. – А твои друзья? – напоминает мать, – Как у них дела? Это странно – то, как легко она переключилась с того, чтобы называть их мемберами, на то, чтобы называть их просто «друзьями». Будто бы они какие-нибудь обычные ребята из колледжа, а не люди, которые много лет разделяли его жизнь. Люди, без которых он забыл, как существовать. – Они заняты, – отвечает он, пожимая плечами. Опять же, это не ложь, ну или он так думает. Чан и Чанбин занимаются продюсированием. Чонин учится в университете. Сынмин играет, Хенджин работает моделью, а Феликс в Австралии. Он не знает, где Минхо, но это к лучшему. О нём даже думать невыносимо. – Мы подумываем зимой приехать в гости, – снова подаёт голос отец. Он звучит неуверенно – это не первый раз, когда родители предлагают приехать в Корею, и Джисон знает, что отец уже ждёт, когда он начнёт их отговаривать, – Тебе было бы полезно на время выбраться из этой квартиры. Сил спорить нет. – Да, наверное, – отвечает он, – Посмотрим на мой график. Они прекрасно знают, что у него гибкий график. И он прекрасно знает, что они знают. Но по крайней мере, он не начал их отговаривать. Они разговаривают еще где-то полчаса, после чего он, сославшись на планы, прощается. Плевать, что они и так знают, что никаких планов нет. Стемнело намного раньше, чем он ожидал. Никогда не выходить на улицу – это пропускать смену времен года и не замечать, как уходит лето. Пока не приходит время повесить трубку, он не понимает, что единственный свет в квартире – это экран компьютера и голубая подсветка. Он ненадолго спускается на нижние этажи дома, но после тишины собственной квартиры шум и оживленная жизнь, происходящие в здании вокруг, пугают. Мужчина в лифте в одной руке сжимает ноутбук, а в другой – телефон, по которому разговаривает, стоя слишком близко, и Джисон, прижав пальцы к пульсу на шее, мысленно считает учащенные удары собственного сердца. На втором этаже он чуть не врезается в двух девочек-подростков, выходящих из маникюрного салона, и, нырнув в пустой коридор, останавливается у кабинета врача, который закрыт на весь день, чтобы подышать. К тому времени, как он проходит мимо будки охраны в вестибюле и входит в продуктовый, у него кружится голова от скорости собственного пульса. Он хватает лапшу и напитки с полок так быстро, как только может. Голоса людей вокруг кажутся намного громче, чем на самом деле. Никто на тебя не смотрит, напоминает он себе снова и снова. Никому нет дела до того, что ты делаешь. Никто не знает, кто ты такой. Но даже в маске и панаме, даже в огромной толстовке и с неокрашенными волосами ему кажется, что он видит, как взгляд кассира задерживается на нем на минуту дольше, чем нужно. Мальчик с упаковкой чипсов в руках задевает его локтем, и он не знает, специально ли это; женщина держит телефон перед его лицом, и он не понимает, что она делает: пытается поймать сигнал или фотографирует его. Он вышел из квартиры меньше получаса назад, но руки так сильно трясутся, что он чуть не роняет телефон, когда протягивает его для оплаты. На выходе из магазина он пытается сказать «спасибо», но голос звучит как-то надломленно. Вот как у него дела. Он засыпает слишком поздно и просыпается слишком рано, не в силах перестать снова и снова прокручивать в голове момент, когда Чан понял, что их распускают. Все покупки – курьером, вся еда – на вынос; он тратит собственные деньги, не желая брать их у родителей, несмотря на то, что они настаивают, – не хочется снова чувствовать, что он кому-то что-то должен. Он направляется обратно к лифтам и останавливается перед стеклянными дверями, ведущими на улицу. Если бы родители приехали в Сеул, они бы в тотчас же узнали, во что превратился их сын – в ту же секунду, как попытались вытащить его на улицу. Он представляет, как идет с ними по тротуару, к метро или к их отелю, и вспоминает последний раз, когда он попытался выйти из дома дальше чем на пару шагов. Вспоминает пару, делающую селфи у парка, вспоминает, как от звука затвора камеры телефона потемнело в глазах. Вспоминает, как прислонился к стене ближайшего офисного здания, положив руки на колени и затаив дыхание. Мир снаружи – это змеиная яма, вокруг слишком много извивающихся тел, готовых укусить его в любую секунду. Проще оставаться дома. Оказавшись в безопасности своей квартиры, он бросает еду на кухонный стол и бродит вокруг, включая свет. Он думает о том, что каждая новая крупица тепла в жизни – это талисман против непостижимого будущего, против темноты, что однажды поглотит его. А пока, – каждый день будет похож на предыдущий, будет повторяться снова и снова. Он как раз собирается принять душ, как раздается сигнал домофона. Он хмурится. Еду он не заказывал. Родители не приехали бы, не предупредив, даже если бы они жили в одном городе; брат тоже. Коллеги не знают, как он выглядит, не говоря уже об адресе. В его жизни нет никого, кто может появиться вот так, из ниоткуда. Он проверяет телефон, чтобы узнать, не писал ли ему кто-то, но уведомлений нет. Сбитый с толку, он, подойдя к двери, смотрит в экран. И видит Ли Минхо.

***

Рейс из Токио приземляется в Инчхоне ранним вечером. Минхо требуется много времени, чтобы сойти с самолета и забрать свой чемодан; приходится идти медленно, и даже так он хромает. Он одет в широкие спортивные штаны; после целого дня в движении колено болит невыносимо, и, несмотря на обезболивающие, которые он принял перед полетом, эта боль начинает изматывать. Как только он оказывается на улице, окруженный приливами и отливами людей, прогуливающихся взад и вперед перед терминалом с чемоданами, он падает на скамейку и вытягивает ногу перед собой. Всё, что у него есть, – это огромный чемодан, который он год назад привёз с собой в Японию. Странно возвращаться в город, в котором он никогда не хотел бы оказаться снова. Рой машин у обочины – настоящая какофония, сотня двигателей работает на холостом ходу одновременно, и Минхо наблюдает за тем, как один из водителей высовывается из окна машины и ругается на пешехода за то, что тот остановился посреди перехода. Он вспоминает, как год назад сидел на такой же скамейке в этом же аэропорту, зажав между коленями чемодан и прижимая ладони к глазам, чтобы не расплакаться. Тогда он редко плакал. Сейчас тоже. Когда кончик носа начинает краснеть от холода, а колено вроде как позволяет перейти улицу к стоянке с такси, он поднимается на ноги. У него есть план, – каким бы слабым он ни был, – который он тщательно обдумал перед отъездом из Японии. Он не может вернуться домой в Гимпо – родители и так пережили достаточно позора. Он не может пойти к Чану, или Чанбину, или кому-то ещё, – он не разговаривал ни с кем из них вот уже год, а вина за это не позволяет даже попытаться. Он представляет, как звонит Бану и находит его в Сеуле, и кажется, чувства, которые он может испытать в этот момент, способны разорвать его тело на части. Лучше бы ты позволил им исключить меня с самого начала, думает он про себя и про воображаемую версию старшего. Он опирается на свой чемодан, когда понимает, что больше не может идти. Если бы я не дебютировал, ничего этого бы не случилось. В конце концов он решил, что единственный, к кому он может пойти, – это Джисон. Джисон – единственный, чья ситуация близка к его, единственный, кто может понять это уродливое чувство вины, которое заставило его, хромая, пересекать улицу навстречу жизни, от которой он думал, что сбежал. Он не хочет идти к нему, – он не хочет видеть его, он не хочет смотреть на него и вспоминать, кем он когда-то был для него, никогда, – но он не видит других вариантов. Таксист помогает ему закинуть чемодан в багажник, и Минхо игнорирует косой взгляд в свою сторону, когда руками осторожно поправляет что-то на правом колене. Он называет адрес младшего и надеется, что он не переехал с тех пор, как они виделись в последний раз. Таксист увозит их из аэропорта, лавируя между другими машинами, ожидающими у обочин своих пассажиров, и через мост едет в сторону города. Минхо смотрит в окно, наблюдая за тем, как темная вода по обе стороны моста заменяется сушей, как деревья окаймляют автостраду, превращаясь в здания Пучхона; к тому времени, как они добираются до Сеула, проходит больше получаса, и каждый проблеск реки Хан вызывает у Минхо ностальгию и тошноту. Появившиеся в поле зрения яркие огни и рекламные щиты на площади Ёндынпо угнетают, и водитель ругается себе под нос, когда машина перед ними внезапно останавливается, чтобы пропустить через дорогу группу людей. Он сворачивает на узкую боковую улочку, застроенную зданиями, всё ещё бормоча себе что-то под нос, останавливается перед знакомым офисным зданием, и поднимает глаза на Минхо в зеркале заднего вида. – Этот дом? – Да, этот, – он платит за поездку и выходит, кивая мужчине в знак благодарности, когда тот ставит его чемодан на тротуар, и затем остается один, стоя рядом со своими вещами в месте, где он никого не знает. Большим пальцем он теребит край своего телефона в кармане и задается вопросом, стоит ли сначала позвонить. Но что он будет делать, если Джисон ответит? Сможет ли он прогнать его, если Минхо будет стоять перед ним, смотреть ему в глаза и просить снова на время стать частью его жизни? Он вкатывает свой чемодан в офисное помещение и на лифте поднимается на этаж, на котором раньше жил младший. Он не был здесь целый год, и все эти прошедшие месяцы делал всё возможное, чтобы забыть, что случилось в тот вечер, когда он был здесь в последний раз, но дорогу к его квартире он помнит наизусть. За каждой дверью, мимо которой он проходит, разворачивается чья-то жизнь, сотня чьих-то обид и сотня чьих-то побед, и пока идёт, он задается вопросом, не проходит ли он мимо отголосков всех жизней, которые мог бы прожить, если бы остался. Если бы Джисон позволил ему остаться. Квартира младшего находится дальше всех от лифта, и к тому времени, как он добирается до входной двери, у него снова болит колено. Он делает глубокий вдох, чувствуя, как колотится сердце в груди, словно дикое животное, бросающееся из стороны в сторону в своей клетке, и звонит в дверь. Слабый шум внутри квартиры на мгновение затихает, и он представляет, как Джисон, застыв, смотрит на экран домофона. Он слышит, как кто-то подходит, а затем дверь со скрипом открывается. Они смотрят друг на друга долгое, затянувшееся мгновение. Глаза младшего широко раскрыты, и Минхо начинает казаться, что он смотрит не на человека – на воспоминание, на жизнь, на того, кого считал самим собой разумеющимся. Джисон худее, чем он помнит, щеки пропали, лицо стало уже, но это всё ещё Джисон, и Минхо не знает, от чего из этого больнее. Как бы он ни пытался сделать больно, Минхо помнит, как это – любить его. Он прочищает горло. – Привет, – наконец говорит он, радуясь, что голос звучит тверже, чем он себя чувствует, – Мне нужно где-то остановиться. Можно? Джисон не отвечает. Он моргает, будто пытаясь понять, исчезнет ли Минхо, если он закроет глаза, и, когда понимает, что Минхо всё-таки настоящий, стоит перед ним – просто замирает на месте и смотрит. Минхо старается сохранять нейтральное выражение лица и поддерживает зрительный контакт, изо всех сил игнорируя то, как взгляд в его глаза сокращает дистанцию между прошлым и настоящим и возвращает его туда, где он был год назад. Прошло уже достаточно времени, напоминает он себе. Он имеет право хотеть ответов, которых тогда так и не получил. – Д-да, – голос звучит хрипло, и Джисон качает головой, пытаясь снова, – Да, хорошо. Конечно. Он отходит в сторону, и Минхо закатывает свой чемодан внутрь. Квартира крошечная, едва ли вместительная для одного человека, но следы жизни повсюду: три монитора, ненадежно расположенные на небольшом столе, игровое кресло, которое он хорошо помнит, тарелка в раковине, одежда на полу. Минхо внезапно вспоминает, как они запирались в студии компании, как наклонял Джисона над столом, как тот умолял прикоснуться к нему. Такое чувство, будто прошла целая вечность. Я не скучаю по нему, напоминает он себе. Я не хочу вернуть его. – Я не знал, что ты всё это время был здесь, – подаёт голос Джисон. Становится понятно – хотел звучать незаинтересованно, но промахнулся. – Я и не был, – говорит Минхо, – Я был в Японии. – Танцевал? – он берет бутылку воды со стола и начинает методично срывать этикетку. Минхо замечает, как дрожат его руки. Первый признак паники. – Да, – отвечает он, – Я преподавал в хип-хоп студии, потом пошел в танцевальную команду, – он старается сохранять как можно более бесстрастное выражение. Он не хочет, чтобы Джисон понял, насколько ему больно говорить о вещах, которые навсегда остались в прошлом. – Ты… надолго? – Не знаю, – признается он. Он знает, что Джисон растерян, знает, что он сейчас пытается найти опору на земле, которая вдруг резко сдвинулась с места, и, не помни он с ужасающей ясностью их последнюю встречу в этой квартире, возможно, смог бы помочь ему, – Знаю только, что мне нужно было уехать. А теперь – где-то остановиться. Джисон кивает, как-то чересчур резко. – Почему у меня? – слабо спрашивает он, – Почему не в отеле? – Деньги, – пожимает плечами он, – Я не так уж много заработал в Японии. И у меня больше нет работы. Джисон моргает. – А родители… – начинает он, но его тут же перебивают. – Я их единственный сын. Я не могу вот так просто заявиться к ним и попросить оплатить мне жилье. Не после того, что я сделал. – Мы сделали, – поправляет Джисон, но так тихо, что Минхо пропускает это мимо ушей. – Послушай, – наконец говорит он. Колено пульсирует, и он чувствует, как ноги начинают дрожать, как это обычно бывает, когда ему нужно присесть, – Ничего, если я останусь? Если ты против, я могу уйти. Я просто не знал, куда ещё могу пойти. Ты единственный, кто знает, каково это, не говорит он вслух. Ты единственный, кто не станет задавать вопросов, и ты единственный, кто не может мне отказать. – Да, – он смотрит в одну точку перед собой, глаза широко раскрыты, а голос как у робота, – Оставайся.

***

Джисон садится на стол и наблюдает за тем, как Минхо молча уходит в гостиную. Он сквозь спортивные штаны впивается ногтями в бедро, так сильно, что становится больно, но всё ещё не может поверить, что это реальность. Минхо в его квартире, пахнущий самолетом и густым городским смогом. Минхо стоит в паре метров от него, вытягивает руки над головой, футболка задирается, и он видит участок оголенной кожи. Если бы он был храбрее, или глупее, или и то, и другое, он бы подошел, упал на колени и поцеловал его. – В холодильнике есть напитки, – голос пронзает тишину, звучит чересчур официально. Он говорит так, будто перед ним незнакомец, которого он на время подселил к себе в квартиру, дальний родственник или друг семьи, – Ванная прямо по коридору, если захочешь принять душ, – он делает паузу, качая головой, и добавляет, – Но ты это и так знаешь. – Спасибо, – говорит Минхо, не глядя ему в глаза, – Извини, из меня не очень хорошая компания. Я очень устал. Джисон бросает взгляд на микроволновку. Даже одиннадцати нет. А перелет из Японии занимает меньше трех часов. – Ещё не так поздно, – говорит он, – Если хочешь, можем… не знаю, посмотреть что-нибудь. Поговорить. Поесть. Даже произнося это, он слышит, как неубедительно звучит собственный голос. Чем они могут заниматься здесь, в его квартире, какой сериал могут смотреть, когда ни один из них не хочет говорить то, что должен? Когда они просто не готовы? Это невозможно – вернуться к тому, как всё было раньше. Есть вещи, которые ты можешь потерять и обрести снова, а есть вещи, которые вернуть невозможно, и их любовь друг к другу – одна из них. Минхо отвечает не сразу. Вместо этого он аккуратно ставит свой чемодан в углу гостиной, выуживает пакет с туалетными принадлежностями и несет его в ванную. Со своего места на стойке Джисон не видит, что он делает, но слышит, как включается вода. Это ново – знать что-то о его жизни после стольких месяцев его отсутствия. Он ушёл, и не было никаких надежд на то, что они встретятся снова. Джисон не знал, счастлив ли он, здоров ли он. Жив ли вообще. Он не мог с уверенностью представить, в каком городе он проснулся, на какой автобус сел по дороге на работу, с кем он разговаривал, когда возвращался домой вечером. Минхо стал черной, съедающей его изнутри дырой, которая вывернула его душу наизнанку. – Я, наверное, просто пойду спать, – перекрикивает звук воды Минхо, – Тяжелый день. И кажется, Джисон знает, что он на самом деле имеет в виду. Тяжелый год. Минхо выходит из ванной, его щеки порозовели, и он широко зевает. На нем пижамные штаны и серая футболка, и Джисон только сейчас понимает, что он будет спать. Здесь. В его квартире. – Стой, – внезапно говорит он, – У меня только одна кровать. Минхо оглядывается по сторонам, хоть они оба и так знают, что кроме неё спать негде. – Да, – говорит он, – одна, – его взгляд падает на узкую лесенку, ведущую к верхнему этажу, где лежит огромный футон, и Джисон видит, как на его лице мелькает что-то странное. Может, злость от того, что придется делить с ним постель? Боль? Воспоминания о том, как когда-то они делили не только постель? – Я могу лечь на пол, – предлагает Джисон, – Или на диван. Минхо смотрит на диван, и «диван» довольно смелое название для того, что он видит. Больше смахивает на широкое кресло, примерно такой же длины, как рост пятилетнего ребенка. – Ты не поместишься. – Тогда на пол. – У тебя есть лишние одеяла или простыни? Пол твердый. Джисон задумывается и понимает, что ничего такого у него нет. Ни простыней, ни одеял. Он качает головой и ждёт с минуту, ожидая, что Минхо решит переночевать внизу, и уже готовит возражения. Ты мой гость, крутится в голове. Ты устал после перелёта. Пожалуйста, не заставляй меня завтра просыпаться в постели и гадать, не сбежал ли ты. Но Минхо молчит. Его лицо осунулось, будто всё, что он делал последние месяцы, это танцевал до изнеможения и спал по пару часов, и он выглядит старше, чем помнит Джисон. Он открывает рот и снова закрывает его. – Если ты не против, мы можем спать вместе, – в конце концов говорит он, – Всё в порядке. Джисон кивает, и чувствует, как реальность того, на что только что согласился старший, накрывает их обоих. Воздух в комнате сгущается. – Тебе не нужно в душ? – спрашивает Минхо, – Я всё. Джисон смотрит, не отрывая глаз. Что-то не так, но он не знает что именно. И дело не в натянутой вежливости. Минхо неохотно отрывается от косяка и, пересекая квартиру от двери ванной до своего чемодана, двигается скованно, будто ему больно. – Всё в порядке? – спрашивает Джисон, уже не в силах остановить себя, – Ты ведешь себя иначе. Он поворачивает к нему голову, взгляд его стал жестче, а остальная часть лица осталась беспристрастной. – Конечно, я веду себя иначе, – говорит он. – Я изменился. Много чего произошло, Джисон. – Знаю, – отвечает Джисон. Хочется заставить его поговорить, рассказать, что поменялось в его жизни, но старое знакомое чувство вины заставляет молчать. Если с ним что-то случилось, это целиком и полностью вина Джисона. Если Минхо изменился, то только потому, что Джисон заставил его измениться. – Как я и сказал, – продолжает старший, – тяжелый день, – тон его голоса не подразумевает, что он хочет продолжать этот разговор. Джисон ерзает на месте. Он ненавидит это. Ненавидит, что некогда самый близкий для него человек стал незнакомцем, что человек, которого он знал лучше, чем самого себя, изменился до неузнаваемости. То, как он ходит, как двигается: всё чужое. – Знаешь, – говорит он, – Душ звучит неплохо. Минхо не двигается с места, пока он хватает чистую одежду, и стоит на месте, пока закрывает за собой дверь. Он не сразу включает воду, ожидая, сможет ли разобрать какие-то звуки движения, но не выходит, и в конце концов он сдаётся. Кожу покалывает от горячей воды. Сердце колотится с бешеной скоростью, и он чувствует, как начинается приступ паники. Руки дрожат, он садится под струи душа, уткнувшись лбом в колени. Он уверен, что упускает что-то. Он понимает, что Минхо не приехал бы так внезапно в Сеул и не постучал в его дверь, если бы всё было в порядке. Но он понятия не имеет, что делать, как узнать причину. Минхо больше не тот, с кем он мог разделить собственную жизнь; он не имеет права просить его рассказать о своей. Нынешний Минхо, повзрослевший на год, усталый от жизни и далекий от мира, отличается от того Минхо, которого он знал; и теперь они существуют друг для друга как напоминание о прошлом, как пустые оболочки людей, которыми они когда-то были. Минхо, которого он любил, больше нет, и Джисон сам в этом виноват. Человек, лежащий сейчас в его постели, – загнутая страничка книги, к которой он хотел однажды вернуться. Смотри, говорит эхо старшего в голове, тут было что-то, что ты когда-то хотел запомнить, но забыл. Свет на кухне выключен, когда Джисон выходит из душа. Он по темноте пробирается к лестнице, чувствуя, как футболка прилипает к влажной коже. Минхо уже в постели, лежит, натянув одеяло до подбородка, и Джисон улучает момент, чтобы впервые за вечер спокойно, неотрывно посмотреть на него. Он вдруг вспоминает, что раньше он часто разговаривал во сне, интересно эта привычка всё ещё при нем? Джисон даже близко не устал, но всё равно забирается в постель. Минхо лёг как можно ближе к краю матраса, поэтому он следует его примеру, оставляя между ними побольше пространства. Старший не двигается, пока он выключает лампу в углу, и подключает свой телефон к зарядке. Как только он укладывается, становится до боли ясно, что Минхо не спит. Дыхание слишком ровное, а тело напряжено, как оголенный провод – одно неверное движение, и от того хрупкого равновесия, которого они достигли, не останется и следа. Когда Минхо спит, с ним тепло и спокойно, сейчас – полная противоположность. Он будто покрыт острыми лезвиями. Джисон сворачивается калачиком на боку, заставляя себя закрыть глаза, и пытается не думать о том, как было раньше. Как Минхо покрывал поцелуями его шею и плечи, если Джисон просыпался ночью; как Джисон умелыми губами помогал ему просыпаться по утрам, как его глаза темнели и наполнялись желанием. Как легко они прикасались друг к другу – близость, строившаяся годами: Джисон знал о его теле всё. Как целовать его, как выкручивать его запястья под одеялом, как доводить его до самого края пропасти. Ты прекрасен, Ханни, сказал Минхо в ту ночь, когда это случилось впервые. Ты такой красивый, и Джисон почувствовал, как что-то в его мире изменилось и сосредоточилось вокруг Минхо. Джисон не знает, как долго лежит, пытаясь заставить себя уснуть. Та же кровать, в которой он спит каждую ночь, та же комната, тот же свет внизу, но теперь всё кажется чужим. Он чувствует шевеление рядом, оборачивается и видит, что Минхо перевернулся на другой бок и теперь смотрит на него. Время растягивается, каждая секунда длится дольше, чем предыдущая, пока он, наконец, не заговаривает. – Зачем ты это сделал? Кажется, сердце пропустило удар. От того, как быстро реагирует тело, кружится голова. – Всё… – начинает Джисон, – Я… я тогда не то имел в виду… Всё было по-другому. Для меня. – А что ты имел в виду, Джисон? – едва ли слышно, – Как всё было для тебя? Мы были здесь. Мы были прямо внизу, и ты сказал мне, что всё кончено. – Я испугался, – отвечает он, – Ты не представляешь, как сильно я любил тебя, и это стоило нам всего. Я испугался того, что будет… дальше. – Вот именно, – на грани слез, голос дрожит. – Это уже стоило нам всего. Нашей карьеры. Карьеры каждого из нас. Мы уже потеряли всё, что у нас было, и я не понимаю, почему ты вдруг захотел избавиться и от меня. – Я испугался, – повторяет он, но имеет в виду совершенно другое. – Это я был виноват, что всё так вышло. – Как и я, – отвечает Минхо. – Я ведь старше. Я должен был заботиться о тебе, об остальных, и я облажался. Я чувствовал то же самое, что и ты. Джисон зажмуривается, пытаясь блокировать всё то, что не хочет вспоминать, и чувствует, как по щекам текут непрошеные слёзы. Когда он в последний раз плакал? Без понятия. – Я был напоминанием, да? – продолжает Минхо, – Ты не хотел смотреть на меня и вспоминать о том, что мы потеряли? Так ведь? – его голос срывается, и Джисон снова оборачивается, чтобы взглянуть на него. Он будто винит себя за то, что чувствует, и хочется обнять его. Так сильно, как ничего и никогда. – Нет, – отвечает он. – Нет, всё не так, клянусь. – А как? Как, Джисон? Ты был всем, что у меня осталось. Ты был нужен мне. Джисон почти говорит это вслух. Он почти говорит ему то, что не говорил никому: что он не может выйти из дома без приступов паники, что не может выходить на улицу, что перестал быть полноценным человеком. Что никогда в жизни не хотел бы, чтобы Минхо, человек, который всегда видел в нем только лучшее, видел его таким. Что не смог утащить его в свой крошечный тёмный мирок, в свою пустую жизнь, не мог позволить себе заставить Минхо превратиться в то, чем стал сам. Но Минхо заговаривает первым, и Джисон теряет любое самообладание. Его голос тише, глаза прикрыты, будто ему больно говорить, а одна рука покоится на груди. Ладонь сжата в кулак. – Я был не нужен тебе? – спрашивает он, – Я всегда… Я заставлял тебя делать то, чего ты не хотел, да? Я всегда думал, что, возможно… не знаю, пользовался тобой. Я был старше, я заставил тебя быть со мной, а ты не хотел, а потом нас поймали, все узнали, и всё просто… развалилось на части, и, возможно, это всё моя вина. Только моя. – Хён, – Джисон уже не может остановиться, он тянется к старшему и резко притягивает его к себе. Неожиданно, неудобно, одна его рука прижата к его груди, а подбородок Минхо утыкается ему в плечо, но никто из них не отрывается. Джисон так давно не чувствовал ничего подобного, он цепляется за Минхо так, будто если будет держаться достаточно крепко, они смогут снова стать теми, кем были раньше. Держится за него, пока рука не начинает неметь, пока тишина в комнате не начинает тяжелеть, пока всё вокруг не начинает казаться странным. Он не хочет отпускать его. – Прости, – всё-таки подаёт голос Минхо, отстраняясь. Джисон находит его взгляд и пытается удержать его, но тот уходит в себя, ускользает сквозь пальцы. Он будто корит себя за то, что только что сделал, и Джисон злится на себя за то, что не знает, как убедить его, что всё в порядке. Что ему это было нужно точно так же сильно, как и ему. – Ты был нужен мне, – говорит он, когда Минхо сворачивается калачиком в полуметре от него. Он пытается удержать его руку, – потому что теперь не уверен, что в силах, отвыкнуть от этого чувства, – но Минхо отдергивает её, – Всегда. Минхо кивает. – Я понял, – голос его звучит необычно ровно. Джисон всё помнит, потому что каждую секунду обдумывается тот момент, когда они поняли, что их поймали. Телефон, разрывающийся от сообщений, которых слишком много для раннего утра; Чан, сидящий за столом в конференц-зале, его опухшие глаза, пустота во взгляде; Чан, смотрящий на них с Минхо так, будто видит их впервые в жизни. – Давно? – спрашивает он, и Джисон никогда не забудет, как он закрывает лицо руками, когда Минхо отвечает: – Два года. – Я не знал, – говорит Чан – Минхо, Джисону, комнате, самому себе. – Вы никогда не говорили нам. Никогда не говорили. Два года желаний, поцелуев в темноте, стонов в пустом общежитии, два года тайных встреч, прикосновений только когда никто не видит, видео и фото, на которых нужно было держать себя в руках. Два года, которые всего за час развалили целую жизнь. Компания не могла рисковать скандалом, позволив двум айдолам-геям оставаться в группе, которая не смогла бы пережить потерю целых двух участников; по словам руководства было правильно распуститься и позволить всем двигаться дальше. Проходит час, и они с Минхо стоят у здания, в котором раньше работали, глядя на людей, с которыми разделяли каждый день своей жизни, зная, что они всё испортили. – Тогда почему? – спрашивает Минхо как раз в тот момент, когда он почти засыпает. – Не потому, что я не был нужен тебе, не потому, что ты не был нужен мне, и не потому, что я напоминал тебе о произошедшем. Ты просто испугался, и мы просто… сдались? – Да, наверное, – говорит Джисон. – Ничего не вышло. – И всё? Вот так просто? Джисон на мгновение замолкает, наблюдая за тем, как зарево городка, проникающее через окно, тускнеет, когда в нескольких квартирах в здании через дорогу выключают свет. – Это не было просто, – тихо говорит он. – Я не видел другого выхода. Минхо больше ничего не говорит, а он его и не заставляет. И, когда его дыхание медленно выравнивается, и он засыпает, Джисон понимает, что, в отличие от него, Минхо никогда не сдавался.

***

Минхо всегда был общительнее. Когда они жили вместе, именно он уговаривал Джисона выйти из дома в свободное от расписаний время. Он водил его на реку Хан, на башню Намсан, в ресторан в другой части города; однажды он привёз его в Гимпо и познакомил со своими друзьями. Даже в Японии, живя один, он старался избегать своей небольшой комнатки, насколько это было возможно, – несмотря на то, что прежняя жизнь была потеряна, новая требовала открытий. Но каким бы застенчивым и сдержанным Джисон ни был раньше, это ничто по сравнению с тем, каким он стал сейчас. На второй день их сосуществования Минхо начинает испытывать клаустрофобию. Джисон ни разу никуда не выходил – пару раз за продуктами, но Минхо отказывался составить ему компанию – не хотел, чтобы он узнал про колено, – и оправдывал всё горящими дедлайнами, ведь только и делал, что работал. – Над чем работаешь? – однажды спрашивает он, сидя на диванчике и вытянув ногу перед собой, – Ты, кажется, занят. Джисон, положив наушники на стол и вытянув руки так высоко над головой, что слышно, как в трёх местах хрустит спина, смотрит на него с чем-то похожим на тревогу в глазах. – Прости, – говорит он, – Прости, что я так много работаю. Это плохо, да? Не хотел показаться хреновым хозяином. Минхо смотрит, не отрывая взгляда. Он почти слышит, как в нем просыпается тревога, ревущая, как реактивный двигатель. – Это ведь я явился к тебе без приглашения. Мне просто стало интересно, что ты делаешь. Джисон отводит взгляд. – Это не для меня, – говорит он ровным голосом, – У меня контракт с компанией, пишу песни для айдол-групп. Минхо кивает и тяжело дышит, преодолевая внезапный прилив стыда. Джисон сочиняет музыку. Джисон делает то, что у него всегда получалось лучше всего, а всё что делает он – это занимает место, которое никогда ему не принадлежало, которое Джисон никогда не просил занимать, – а всё потому что он понятия не имел, что ещё ему делать. Он никому не сказал, почему уехал из Японии, – он вообще не говорил никому, что был там, – но ему кажется, что Джисон всё и так понял. Интересно, как долго он сможет вот так скрываться от остального мира здесь, с Джисоном? В итоге младший всё равно узнает о том, что стало с его жизнью, и от одной мысли об этом начинает тошнить. – Круто, – говорит он, – Это круто, Джисон-а. Он только хочет успокоить его, произнося его имя, но видит, как тот вздрагивает. – Прости, – говорит он так тихо, что не уверен, что тот его слышит, – Прости. Даже если не хочется этого признавать, он понимает, что с Джисоном что-то не так. Он знает, что счастливый Джисон не такой замкнутый; единственный раз, когда он видел его таким, был во времена, когда тот настолько зарылся в себе, что достучаться до него было всё равно, что пытаться пересечь океан. Но чего он не понимает и отчаянно хочет понять, так это то, что же стало причиной. Неужели он, Минхо? – Пойду прогуляюсь, – лжёт он. За последние несколько дней стоять стало легче, колено – стабильнее, и его «лечение», представляющее из себя избегание любой физической активности, которая усиливает боль, видимо, помогает. Он продолжает надеяться, что если даст ему отдохнуть, всё заживет, пусть и знает, что лжёт самому себе – он и в Японии на это надеялся, но спустя несколько дней, в течение которых всё шло на улучшение, он так или иначе возвращался к бандажу и обезболивающим и старался не ходить слишком много. Разорванные связки сами по себе не срастаются. Джисон мычит в знак согласия и снова надевает наушники. В коридоре перед квартирой Минхо держится за стену, опускается на пол и, усевшись, достаёт свой телефон. Он звонит единственному человеку, о котором может сейчас думать. – Да ты, блин, издеваешься, – раздаётся голос Сынмина на другом конце провода. – И тебе привет, – упрямо говорит Минхо, хоть и понимает, что такой реакции, наверное, и заслуживает. – Не такое начало я себе представлял. – А какое? – Я целый год ничего от тебя не слышал. Я надеялся на что-то более драматичное. Типа, о, Сынмин, не поверишь, меня целый год держали в плену, и я наконец вернулся в Корею из Полярного круга. Или, не знаю, Сынмин, у меня была амнезия, и ко мне наконец вернулась память. Ну, знаешь, что-то типа этого. – Ни в какой Арктике я не был, – говорит он, не в силах придумать ничего лучше и не в состоянии хотя бы извиниться, – Я был в Японии. – Почти угадал, – отвечает Сынмин, – Меньше снега. Наступает долгая пауза. Минхо слышит его ровное дыхание и желает, чтобы оно было таким же обрывистым, как собственное. – Я должен был позвонить, – в конце концов говорит он, – Должен был. Я просто… – он замолкает. – Почему? – спрашивает Ким, когда становится ясно, что он не собирается заканчивать – И, что ещё более важно, почему именно мне? Рука, держащая телефон, уже вспотела. – Потому что, – начинает он, – я знал, что только ты не станешь читать мне нотации или психовать, или не бросишь трубку и расскажешь всем, что я вернулся. Я знал, что только с тобой можно будет поговорить спокойно. Сынмин вздыхает и терпеливо ждёт, пока он продолжит. – И я хотел узнать о Джисоне, – признаётся он. Наступает долгая пауза. Наконец, Сынмин шумно вздыхает и говорит: – С чего ты взял, что я знаю о нем больше, чем ты? – Ну, – начинает он, – вы хотя бы были в одной стране. – Всё равно, что в разных, – отвечает младший. – Я уже год с ним не разговаривал. Минхо нечего ответить. Он отводит телефон от лица, глядя в экран, будто это поможет прояснить ситуацию, а затем снова подносит его к уху. – Что? – наконец говорит он. – Но почему? – Оказывается, потерять связь с человеком очень даже легко, Ли Ноу, – от последнего чуть не перехватывает дыхание. Он больше не этот человек. Не тот, кем он когда-то являлся. – Но, – выдавливает он, – но мы ведь… Почему вы больше не видитесь? Почему вы перестали общаться? – Потому что мы перестали видеться с тобой, – отвечает Сынмин. – Потому что перестали общаться с тобой. – Но со мной всё по-другому. – Думаешь? Мы звонили ему снова и снова, точно так же как звонили тебе. Мы пытались не дать ему замкнуться в себе, но не вышло. С вами обоими. Невозможно заставить человека разговаривать с тобой, когда он сам этого не хочет. – А остальные, вы…? – он понимает, что сжимает телефон так сильно, что корпус становится скользким. Он не знает, какой ответ хочет услышать – да, остальные все ещё близки, они все ещё есть друг у друга, в отличие от Минхо, у которого нет никого, или нет, они все потеряли связь друг с другом, и он разрушил ещё больше жизней, чем только свою с Джисоном. – Да. Мы все ещё часто видимся друг с другом, и вам с Джисоном мы были бы рады. Ты ведь знаешь. «Были бы». Минхо был бы желанным гостем для них. Возможно, это значит, что сейчас это не так, но возможно. Он молчит целую минуту, затем Сынмин прочищает горло. – Ты с ним? – мягко спрашивает он. – Типа того, – отвечает Минхо. – Я в его квартире, но это совершенно другой человек. Он не разговаривает со мной. – Не с тобой – он просто не разговаривает. Не кори себя. Он делает паузу и добавляет: – Джисона, которого ты знаешь, больше нет. Он изменился, точно так же, как и все мы. Всё, что тебе остаётся, это выяснить, кто он теперь. – Да, – голос внезапно звучит хрипло, на грани слез. Старая версия Джисона не любила настолько, чтобы суметь удержать; неужели новая будет любить вообще? – Знаю. Спасибо, Сынмин-а. – Заезжай как-нибудь, хён, – говорит Ким, прежде чем повесить трубку. – У нас всё по-старому.

***

Джисон быстро замечает, что Минхо почти ничего не делает, и это нервирует. Раньше Минхо занимался всем и сразу – ужин, потом игры, потом напитки, постоянное движение, общение, шум, и так по кругу, пока у Джисона от такого количества активности не переставал работать мозг. Теперь он едва встает с дивана. Если и двигается, то скованно; от внимания не ускользает и то, что Минхо за всё это время ни разу не забирался на верхний этаж и не спускался оттуда при нём. Минхо уже там, когда он выходит из душа, и уже внизу, когда он просыпается утром; он не ходит с ним в магазин, не спускается на нижние этажи. Еду он заказывает по телефону и всегда старается сохранять невозмутимое выражение лица. Странно, думает Джисон, насколько нормально и как неправильно знать, что Минхо снова в его постели. Его запах, его размеренное дыхание, тихие звуки, которые он издает во сне: знакомые вещи, которые успокаивают ровно до того момента, пока он не понимает, почему однажды лишился их. Минхо с ним больше не разговаривает. Что-то явно не так, но он не говорит, в чём дело – они изредка обмениваются парой фраз и стараются даже не прикасаться друг к другу с тех пор, как Джисон обнял его той ночью. И нет причин думать, что Минхо хотел бы, чтобы он сделал это снова. Он знает, что долго продолжать в том же духе они не смогут; не смогут оставаться в этой тесной квартирке и избегать всего, что стоило бы сказать друг другу, но он всё равно не может заставить себя сделать хоть что-то, что могло бы оттолкнуть старшего. Бессмысленные, серые дни в компании друг друга лучше, чем ничего, поэтому он молчит. Он не спрашивает, что Минхо делает в Сеуле, как и не спрашивает, когда планирует уезжать обратно. Он не вспоминает прошлое и не говорит о будущем, и каждый их день проходит как немой вопрос. Но наступает момент, когда выносить это больше не остается сил. Он ждет, пока Минхо пойдет в душ и включит воду, а затем забивается в самый дальний угол квартиры и достает телефон. Прошел год с тех пор, как он в последний раз разговаривал с Чаном, и приходится сделать несколько медленных, глубоких вдохов, чтобы унять дрожь в руках, когда он ищет его номер в списке контактов. Однажды он решил навсегда отрезать себя от своей прежней жизни, и теперь нарушать это обещание кажется нереальным. – Привет, хён, – говорит он, как только старший берет трубку. Может быть, если просто притвориться, что всё нормально, им не придётся говорить о том, почему Джисон так долго не звонил. Однако, Чан – это всё-таки Чан. – Ханни, – говорит он так нежно, что кажется, что он пытается не спугнуть зашуганного зверька. – О, боже. Привет. Не называй меня так, чуть не говорит Джисон. Пожалуйста, никогда больше не называй меня так. – Извини, что звоню, – вместо этого выдавливает он. – Я хотел кое-что спросить. Он слышит его тихое дыхание, и это сродни тому, если бы он сейчас начал кричать в трубку. – Джисон, – медленно произносит Чан, – Я целый год от тебя ни слова не слышал. – Знаю. – Как ты? Где ты? Всё в порядке? – он останавливается и делает глубокий вдох, и Джисон слышит, как открывается и закрывается дверь, а голоса на заднем плане затихают. Наверное, ушел туда, где потише. – Извини, – продолжает он. – Понимаю, слишком много вопросов. Я просто… ты в порядке? – Да, – лжёт. – Всё в порядке. – Хорошо, – отвечает Чан. Джисон представляет, как он стоит с широко раскрытыми глазами и на цыпочках подходит ближе, желая протянуть ему руку, обнять и исправить всё, что произошло. – Ладно. Черт, столько времени прошло… – Да, – говорит Джисон. – Я просто был занят, понимаешь? Не хотел, знаешь, мешать вам. – Не говори глупостей, – говорит Чан быстрее, чем он успевает закончить. – Ты бы никогда нам не помешал. Мы скучали по тебе, Джисонни. Я скучал. Он кивает, не в силах говорить от того, как сильно сжимает горло, но тут же вспоминает, что Чан его не видит. – Д-да, – снова говорит он, потому что это всё, на что он способен. – Да, хён. – Так в чём дело? – голос звучит нерешительно. – Ты сейчас здесь? – Я в Сеуле, – отвечает он. – Но позвонил я не поэтому, – он делает паузу, чтобы сделать еще один глубокий вдох. Минхо всё ещё в душе. Он обычно уходит туда надолго, будто даже там двигается медленно. – Ты что-нибудь слышал о Минхо? Чан замолкает. – Нет, – наконец, осторожно говорит он. Тон его голоса такой, будто он обращается с хрупкой вещицей, которую боится разбить. – Я не разговаривал с ним с тех пор, как… с тех пор, как всё закончилось. Не думаю, что кто-то из остальных связывался с ним. – Я слышал, что он был в Японии, – Джисон не знает, почему бы просто не сказать, что Минхо вернулся, но не может перестать думать, что, возможно, если Минхо сам не рассказал, значит, не хотел, чтобы другие вообще знали об этом. Его присутствие в этой квартире – нечто личное, то, чем Джисон не хочет ни с кем делиться; близость, которую нужно охранять и защищать. Джисон не сможет так просто отказаться от этого. – Правда? – спрашивает Чан. – Не знаешь, зачем он туда поехал? – Заниматься танцами. Я, э-э… мне просто было интересно, знаешь ли ты что-то ещё. Например, почему он не может нормально ходить, не говорит он вслух. Например, почему он даже поговорить со мной не может. (Хотя он знает, почему Минхо не хочет с ним разговаривать. Он знает это лучше, чем кто-либо на свете, и он знает, что сам виноват в этом.) – Не знаю, – отвечает Чан. – Но хотелось бы, – он делает паузу и добавляет. – Я надеялся, что вы остались вместе. После того, что произошло. – Нет, – выходит слишком тихо. – Ничего не вышло. – Мне жаль, – искренне говорит старший. – Я хотел, чтобы у вас всё получилось. – Я тоже, – снова болит горло; его душит, трудно глотать, и он начинает чувствовать, что его тошнит. – Хотел. Это первый раз, когда он сказал это вслух. Он никогда не позволял себе признавать ту боль, которую испытал, когда потерял группу, а затем почувствовал её в десять раз сильнее, когда потерял Минхо. Он никогда не позволял себе признаваться, что всё ещё любит его, что никогда, ни на секунду не переставал, – что с каждым днём, который он проводит в одиночестве, становится всё яснее, что боль эта никуда не уходила. Он думал, что если не признается себе в ней, то не утонет. Вот только боли так много, что она сбивает с ног и накрывает приливной волной. Он слышит, как открывается дверь ванной, а затем – как Минхо шаркает на кухню. Он не заметил, как выключилась вода. – Хён, прости, – тихо говорит он в трубку, – но мне нужно идти. – Ханни, – начинает Чан, – постой, мы можем не говорить об этом, если не хочешь, но не нужно снова сбегать. – Дело не в этом, – шепчет он, почти обрывая звонок. – Я позвоню, позже. Только вот это ложь, и они оба это знают.

***

Объективно, Минхо понимает, что это плохая идея – идти гулять, никому не сказав, куда он, и что у него травма. Он понимает, что есть сотня вещей, которые могут пойти не так. Но последние несколько дней он только и делал, что отдыхал, значит, он может оставить бандаж для колена дома, и, если он хотя бы еще один день проведет в этой квартире, просто сойдёт с ума. Когда он только приехал в Японию, он надеялся, что разлука ослабит хватку младшего в сердце. Надеялся, что перестанет просыпаться с головокружением от снов с участием того, кому он больше не был нужен. Но прошедшая неделя с Джисоном только доказала, что он ни на йоту его не разлюбил. Его тихое дыхание по ночам, запах его шампуня в ванной утром, то, как он зовёт его по имени. Невыносимо больно. Мы больше так не можем, сказал Джисон год назад, и у Минхо по сей день крутится в голове его голос. Он всё ещё слышит машину, проезжающую мимо снаружи. Всё ещё слышит, как срывается его голос, видит, как он почти протягивает ему руку, но сдерживается, не желая даже просто прикоснуться к нему. Всё это свежо в памяти, даже спустя столько времени, и, всё же, Минхо по-прежнему каждую чертову секунду хочет вернуть его. Хочет поцеловать его, прижать к себе, стать с ним единым целым; он не может перестать хотеть и не может перестать ненавидеть себя за собственные желания. Джисон всё ещё погружен в работу, когда он уходит, только рассеянно кивая, когда Минхо окликает его, чтобы сказать, что хочет прогуляться. – Будь осторожен, – бросает он, будто мама. Минхо, промычав в ответ, выходит за дверь, по пути заглянув в кухню, чтобы налить себе воды и запить обезболивающие. После того дня, когда он получил травму, Минхо понял, что, если ты не чувствуешь боли, значит, всё нормально. Таблетки снимают её ровно настолько, чтобы получилось представить, что это не травма, а просто перенапряжение в мышцах; всего-то сустав – отдохнёшь, и всё нормально, – но в глубине души он знает, что это не так. Колено само по себе не восстановится, но в то же время приятно выходить на улицу, не обременяя себя скобой. Приятно хотя бы на час притвориться, что твоя карьера не закончена, и что ты всё ещё тот, кем ты был раньше: танцор, айдол, сын, которым стоит гордиться. Парень Хан Джисона. Сам того не планируя, Минхо бредет в направлении парка Ёндынпо. Он идёт медленнее, чем хотелось бы, обдумывая каждый осторожный шаг, но, даже при том, что мозг зацикливается на каждом приступе боли, он чувствует себя, на удивление, хорошо. Всё равно, что выйти на прогулку после долгой тренировки: всё болит, но двигаться можно. Несмотря на то, что парк находится в центре Сеула, там спокойно. Деревья, высаженные в ряд, аккуратные дорожки, живые изгороди и опрятно подстриженные кусты; легко найти тропинку, которой потом будешь придерживаться. Минхо идет по правой стороне, с одной стороны – тихий полумрак, с другой – утихающий хаос ночного города. Раньше, когда он был стажером, а потом – айдолом, он часто гулял здесь. В такие моменты он был совсем один, и ему не нужно было ни перед кем отчитываться; когда он уставал, садился на лавочку и наблюдал за людьми вокруг: офисные работники, выходящие из зданий в округе и садящиеся в свои машины или спешащие в метро, пары, идущие домой, держась за руки. Иногда у него получалось уговорить Джисона пойти с ним; он умирал от желания гулять вот так, вместе, в мире, где они не были знамениты, и никому не было до них дела. Теперь, когда они находятся в том самом мире, или, скорее, в искажённой его версии, они могли бы точно так же, прижавшись друг к другу, идти по этому парку, и им было бы плевать, что их увидят. Забавно, Минхо получил то, чего так хотел, и в процессе потерял всё. Он так погружен в свои мысли, что забывает об осторожности. Он поворачивает к центру парка, и дорожка, которую он выбрал, переходит с тротуара на грунт; он делает шаг вперед и, как только нога касается земли, понимает, что она не такая ровная, как кажется. Колено подгибается. Время замедляется, пока он замирает на месте и пытается решить, что делать. Бедра дрожат, пока он пытается не двигать коленом и перенести весь вес на другую ногу, и даже скамейки по обе стороны дорожки вдруг оказываются очень, очень далеко. Он, стиснув зубы, прихрамывает к ближайшей из них, чувствуя, как с каждым шагом подгибается колено, медленно опускается и садится. Каждое движение отзывается мучительной болью. Уже совсем стемнело, парк освещен только уличными фонарями и экранами телефонов прохожих, и Минхо обдумывает варианты. О возвращении к Джисону не может быть и речи. Ему повезет, если он сумеет выбраться из парка. Наверное, проще было бы вызвать такси, но один он туда даже сесть не сможет. Он вспоминает о бандаже, спрятанном в чемодане, и впервые со дня возвращения он чувствует, что готов заплакать. В конце концов, он достаёт телефон из кармана куртки и открывает чат с Джисоном. В последний раз он заходил туда год назад. да, мы можем поговорить, – предпоследнее сообщение. я люблю тебя, ханни, – последнее. Он помнит, как отправлял каждое из них. Помнит, каким неприкасаемым тогда казался младший. Будто статуя, покрытая стеклом. Эй, отправляет он сейчас. Прости, что беспокою. Можешь приехать за мной? Затем он ждёт. Острая боль в колене отдаёт в такт сердцебиению, она нарастает и отступает вместе с пульсом, и он пытается дышать. Пытается убедить себя, что боль – это всего лишь чувство, и что он может контролировать её. Джисон приедет, – это ведь Джисон, он не может его бросить, – поможет ему сесть в машину, а затем поможет войти в квартиру. Сам всё поймёт на месте. Раздаётся вибрация. что? пишет Джисон. куда? Парк Ёндынпо, набирает он ответ, а затем отправляет свои координаты. Оповещение о том, что Джисон набирает ответ, появляется и исчезает три раза, прежде чем приходит сообщение. хорошо, говорится в его сообщении. жди там.

***

хорошо, печатает Джисон. жди там. Телефон издаёт тихий звоночек, оповещающий об отправке сообщения, и он, замерев, смотрит на экран. В груди начинает болеть, а сердце вдруг, кажется, начинает биться через раз. Он не может забрать его. Не может. Как он должен добраться до парка, когда даже из этого здания выйти не в состоянии? Он никак не сможет пройти весь этот путь, не словив при этом паники. Он не уверен, что у него получится пройти хотя бы один квартал. Может быть, можно взять такси, там, по крайней мере, нет толпы, от которой на улице никуда не спрятаться, – это намного лучше, чем идти пешком. Придётся иметь дело только с одним человеком. Джисон надевает куртку, кроссовки и повторяет несколько дыхательных упражнений, которым его научил терапевт три года назад, пока спускается на первый этаж. Вдох на счёт пять. Задержи дыхание. Выдохни. Повтори. Он должен это сделать. Он не может бросить Минхо. Не может подвести самого важного человека в своей жизни, не может оставить его одного в беде, когда ему так нужна его помощь. Однажды он уже бросил его. Он не сделает этого снова. Только когда он оказывается внизу, стоя перед дверями на улицу, одетый в кепку, козырёк которой натянут как можно ниже, ему вдруг приходит в голову вопрос, зачем Минхо вообще попросил приехать за ним? Он напился? По сообщениям не похоже. Если бы случилось что-то по-настоящему серьёзное, если бы на него, к примеру, напали, он бы вряд ли написал бы Джисону, да? Он бы позвонил в полицию, ведь так? А что, если он просто проверяет его? Это было бы жестоко. Что, если Минхо заметил, что Джисон никогда не выходит на улицу, и теперь пытается проверить свою теорию? Какой бред, Минхо не такой человек. Что бы ни произошло между ними, он никогда не поступит так подло. – Извините, – говорит женщина, наткнувшаяся на него с сумкой с покупками на выходе из здания, и он понимает, что встал у самых дверей. Он отвешивает ей неуклюжий полупоклон в знак извинений и следует за ней через теперь уже открытую дверь, только после успевая одуматься. Немедленно раздаётся рёв мотора. Джисон понимает, что звук этот на самом деле точно такой же, какой можно услышать в Сеуле каждый день – ни тише, ни громче, – но месяцы безвылазного сидения дома заставили его отвыкнуть от любых посторонних шумов. Он делает несколько шагов вперёд и останавливается, затем ещё несколько. Никто не обращает на него внимания. Девушка по телефону обещает своему парню, что скоро будет дома, и, даже не взглянув, обходит его стороной. Мужчина поднимает с земли своего плачущего ребёнка и морщится, когда детский ботиночек оставляет след на пиджаке. Каждый погружён в свою собственную жизнь, у всех свои проблемы, Джисон здесь – невидимка. Он делает медленный, глубокий вдох. У него получится. В попытке сделать так, чтобы люди находились только с одной стороны, он, пробираясь по тротуару, держится поближе к зданиям. Голова его опущена, козырёк – тоже, в руке он крепко сжимает телефон, лежащий в кармане толстовки. Он смотрит в землю, пока его обходят прохожие, и следит за их тенями на асфальте. Он останавливается на перекрёстке, ожидая, когда включится светофор. Он не верит, что не начал паниковать. Он не сказал бы, что чувствует себя нормально, – ладони и лоб вспотели, и, если бы он сейчас вытянул руки перед собой, он уверен, они бы дрожали, – но он дышит. В груди что-то сжимается. Он идёт к Минхо, к тому, кому он сейчас нужен, и мысль об этом даёт ему что-то, за что можно зацепиться. Он знает, что Минхо пишет ему только потому, что избегает остальных, но даже это даёт надежду – никто, кроме них двоих, и представить себе не может, во что превратилась их жизнь. А потом раздаётся щелчок камеры. Это всего-то девушка с фиолетовой полароидной камерой в руках фотографирует свою подругу, но одного только звука, который она издаёт, достаточно. Сердцебиение учащается, будто он получил дозу адреналина, и внутри всё холодеет. Рёбра душат органы, выдавливают воздух из легких, в груди болит так сильно, что приходится схватиться за неё так, словно на ней кровоточащая рана, на которую срочно нужно чем-то надавить. Зрение размывает, сужаясь только до того, что находится перед ним, его словно отрывает от земли. Ноги дрожат, он прислоняется спиной к столбу светофора и упирается руками в коленки. Он не знает, смотрит ли на него кто-то сейчас, но уверен, что да – он стоял у перехода не один. Он не знает, заметила ли та девушка, что парень, проходящий мимо, внезапно схватился за грудь, будто в сердечном приступе. Он не знает, как добраться домой, что делать, как дышать. Ханни, говорит голос Минхо над ухом. Посмотри на меня. Всё в порядке. Он знает, что это всего лишь его образ из воспоминаний, – он моложе, не такой измученный, полный надежд, – но всё равно слышит его голос так, будто всё по-настоящему. Тогда это был ритуал: Минхо клал ему руки на спину перед каждым выступлением или встречей с фанатами, наклонялся, чтобы посмотреть ему в глаза, и никогда не говорил громче, чем шепотом. Я здесь, вспоминает он. Я рядом. Это не те воспоминания, о которых он позволяет себе думать, но сейчас – другой случай. Приятно делать себе больно. Больно вспоминать о той близости, которая возникает, когда тебя признают среди толпы, и эта боль – его слабое место. И он давит на него до тех пор, пока мир вокруг не становится четким и не перестаёт двигаться. Горит зелёный, люди вокруг устремляются вперёд, оставляя его наедине со своими мыслями. Всё по-прежнему слишком живо – множество шагов, двигатели автомобилей, вой сирены скорой помощи вдалеке, – руки дрожат, но ему удаётся выудить телефон из кармана и разблокировать его. прошу прости, печатает он, заставляя себя сфокусировать взгляд на экране. я не могу. ты в порядке? мне вызвать тебе такси? Минхо читает сообщение почти сразу, но отвечает через целую минуту. Я в порядке. Сам вызову. Чувство вины обвивает шею словно змея. Ты бросаешь его, – говорит оно. Ты снова бросаешь его в момент, когда ты так нужен ему. Но на какую помощь от него можно рассчитывать? Он не сможет сделать ничего такого, чего не смог бы сделать таксист, и им в любом случае пришлось бы вызвать машину, потому что своей у Джисона нет. Тревога усиливается, он чувствует новые тревожные звоночки. О чем он думал, пойдя за ним пешком? Минхо не потерялся, у него есть телефон, – пешком он бы и сам дошёл. Чего он ожидал? Что ему было нужно от Джисона, чего он не мог сделать сам? Как ни странно, эти мысли, кажется, немного отвлекают, и он чувствует прилив сил, благодаря которому берет себя в руки, отталкивается от столба и направляется обратно к дому. Кружится голова, он устал и знает, что свалится с ног, как только переступит порог своей квартиры. Панические атаки изматывают сильнее, чем может показаться. Он на ходу достаёт телефон, отчасти для того, чтобы занять руки, а отчасти потому, что не может перестать думать о Минхо. Он в долгу перед ним. Наверное, теперь он должен рассказать ему правду. прости, снова отправляет он. я всё объясню. Ответа нет. Минхо даже не читает. пожалуйста, просто дай мне знать, что ты в порядке. мне нужно знать, что всё хорошо. Он понимает, что Минхо не обязан перед ним отчитываться, и к тому моменту, когда он добирается домой, так и не получив ответа, с огромной дырой внутри, он слишком устал, чтобы думать об этом.

***

Минхо ждет на скамейке сорок пять минут и уже чувствует, как усиливается холод, как наконец появляется Сынмин. Он достает свой телефон, прокладывая путь к координатам, которые он прислал ему, и бросается бежать трусцой, когда невдалеке замечает его фигуру. Минхо старается не думать о том, как он хотел бы, чтобы это был Джисон. – Ты, – мягко говорит тот, немного запыхавшись, – идиот. О чём ты только думал? – Я ведь говорил, мне нужно было на улицу, – защищается он, хоть и знает, что младший прав. – Да, да, это я понял, – отвечает Сынмин, – Но ты пошёл один, вечером, пешком? Еще и без наколенника? – Он остался в чемодане. У Джисона. – Конечно, ведь ему там самое место, ему ведь не нужно быть, ну, не знаю, у тебя на колене? Минхо на мгновение прикрывает глаза, будто стараясь отгородиться от всего происходящего. – Слушай, мне стало намного лучше. Я решил, что он мне не нужен. – У тебя разорваны связки, – твердо говорит Сынмин. – Он нужен тебе, пока ты не сделаешь операцию. Сказать на это нечего. Он смотрит в землю. – Прости, – говорит он. Это слово само по себе может значить слишком многое, поэтому он добавляет, – за то, что заставил тебя приехать сюда. Сынмин пожимает плечами. – Всё в порядке, у меня завтра выходной. – Я мог бы вызвать такси, – продолжает он, – но не думаю, что смог бы сам дойти до дороги. – А встать ты сможешь? – он глядит на него сверху вниз, озадаченно поглядывая на его ногу. Минхо почти отвечает «да». Он начинает вставать, намереваясь доказать младшему, какой он самостоятельный, но колено мгновенно подгибается, и он садится обратно. – Не совсем. – Ладно, – говорит Сынмин, – давай так, – он наклоняется и обнимает его за талию с правой стороны, Минхо кладёт руку ему на плечи, и тот поднимается вместе с ним. – Дойдём так до дороги, – говорит Ким, – а потом я пригоню сюда машину, – он выдерживает его вес гораздо лучше, чем Минхо мог бы ожидать, и вдруг становится интересно, это потому что он начал тренироваться? – Машину? – Она, вообще-то, Хенджина, – объясняет он, – Я просто сказал, что мне срочно. – Но как ты… – Мы живем вместе. В отличие от вас, мы все всё ещё общаемся друг с другом. Он не приукрашивает горькую правду, за что Минхо ему благодарен. Они оба прекрасно понимают, что Минхо оттолкнул их всех, и Сынмин ясно дает понять, что об этом думает. Так проще, думает Минхо. Не нужно гадать, что чувствует младший. Не нужно притворяться, что не делал того, что сделал. – И, просто чтобы ты знал, – добавляет Ким, – если мне выпишут штраф за парковку, оплачивать его будешь ты. Он оставляет его у забора на краю парка и подъезжает на машине. Он не выключает двигатель, и, пока помогает ему, наполовину хромающему, наполовину прыгающему, добраться до пассажирской двери и устроиться внутри, мигают аварийные огни. – Какой адрес? – спрашивает он, держа руки на руле. – Адрес? – Адрес Джисона. Только ты знаешь, где он живёт. Живот скручивает, и ему кажется, что его вот-вот стошнит. Он откидывает голову на подголовник и прикрывает глаза. Сынмин, видимо, неправильно всё понимает, потому что говорит: – Я тебя не виню. Мы просто… с тех пор, как он переехал туда, мы ни разу не разговаривали. Я знаю об этом только потому, что Чан звонил его родителям. – Дело не в этом, – говорит Минхо. – Я просто не знаю, могу ли я сейчас вообще видеть его. Сынмин склоняет голову. Аварийные огни горят, и то, как тротуар перед машиной переливается блестящим красным каждый раз, когда они мигают, заставляют думать о скорой помощи, с воем мчащейся по дороге. – Вы провели вместе несколько дней. Что изменилось? – Он сказал, что приедет за мной, – тихо говорит он, – и не приехал, – ему больно, и ему стыдно из-за того, что ему больно, потому что он сам в этом виноват. Он не сказал Джисону, что с ним не так. Он сам решил не рассказывать, что происходит. И даже если бы сказал, говорит предательский голос в голове, он всё равно мог бы бросить тебя. Ему вовсе никогда не было дело до того, есть ты в его жизни или нет. – Я понял, – тихо говорит младший. Он заводит машину, и они в тишине едут по узкой боковой улочке, граничащей с парком. – Как ты получил травму? – Сынмин сворачивает на главную дорогу и направляется к реке. – Ты не говорил об этом по телефону, – он смотрит вперед и говорит легко, будто бы давая ему возможность солгать. Но Минхо почему-то не хочет. – Танцевал. Когда я приехал в Японию, я не знал, чем мне еще заняться, поэтому присоединился к танцевальной группе, чтобы была возможность оплачивать там жилье, – он без необходимости пожимает плечами, всеми силами пытаясь показать спокойствие, будто бы не становится невыносимо больно каждый раз, когда он думает о том, что случилось. – А несколько недель назад я разучивал связку с прыжками и поворотами и неправильно приземлился, – он делает вдох, заставляя себя замедлиться и заканчивает. – Знаешь, ещё такой звук неприятный раздался, вот тогда-то я и понял, что всё кончено. – Что кончено? – Моя карьера, – отвечает он. – Или то, что от неё осталось. Ты ведь видел, что со мной, там, в парке. Я едва ли хожу. Я приложу лёд, надену бандаж и отдохну, и это – всего несколько дней спокойствия, но, если я сделаю неверный шаг, или неправильно повернусь, или что угодно ещё, – всё. Это цикл. Я больше не смогу танцевать. Больно говорить об этом. Гораздо больнее, чем кажется. Танцы были всем, что у него осталось после того, как его жизнь в Сеуле развалилась на части, и теперь у него отняли и это. Он не рассказывает, что с ним было в Японии, – как он не ел, не спал, заставлял себя тренироваться день и ночь, пока не чувствовал, как кружится голова и трясёт всё тело, – потому что это слишком близко к признанию того, что он, в своём отказе справляться с пустотой внутри, виноват за свои собственные страдания. – Карьера не заканчивается на травме колена, – отвечает младший. Он говорит медленно, размеренно, будто переходит к опасной теме. – Всё можно исправить. – Нужно делать операцию. И даже если мне её сделают, нет никакой гарантии, что у меня получится танцевать так, как раньше. – Да, но, если ты будешь сидеть, сложа руки, есть абсолютная гарантия того, что ты вообще больше ничего не сможешь делать. На самом деле, истинная причина, по которой он всё ещё не пошёл в больницу в том, что он просто не хочет признавать: то, что произошло, – по-настоящему. Он не хочет воспринимать это так серьёзно. Он хочет притворяться, что у него просто болит мышца, он даст ей отдохнуть, и через несколько дней ему станет лучше. Он не хочет иметь ничего общего с тем, во что превратился его мир. Он хочет вернуться к тому времени, когда он был собой, Джисон был Джисоном, и даже если какая-то часть его жизни и была тайной, он был счастлив – эта часть была самой драгоценной для него. – Ты кому-нибудь рассказывал? – спрашивает Сынмин после нескольких долгих секунд молчания. Они едут по эстакаде, пересекающей реку, и фары проезжающих мимо машин и знаки на верхушках небоскребов освещают этот ненастоящий мир, и Минхо чувствует, как же он всё-таки одинок. Он мог бы быть в любой точке мира, в любом городе, на любой дороге, в любой машине, и чувствовал бы то же самое, что чувствует сейчас: невыносимая боль, опустошение от воспоминаний о сердце, когда-то связанном с его собственным. – Нет, – говорит Минхо, – Я просто… уехал. Отправил сообщение своей команде и сказал, что мне нужно вернуться в Корею, а потом просто собрал свои вещи и… – Похоже, у тебя это вошло в привычку. Минхо пристально смотрит на Кима, и внутри в равной мере растут чувство вины и злость. – А что еще мне оставалось делать? – наконец говорит он. – Бесцельно болтаться на репетициях, мешая всем и напоминая себе, как сильно я облажался? Я не мог там оставаться. – Мог, – тихо говорит Сынмин, – Ты мог остаться. И они оба знают, что говорит он не о Японии. – Сынмин, – говорит он, – подумай… подумай о том, что произошло. Ты ведь не хуже меня знаешь, что представляла из себя эта индустрия. Будь ты на моём месте, остался бы? Если бы твоя личная жизнь стала достоянием общественности, а все вокруг ненавидели бы тебя за это? Сынмин ничего не отвечает. – И Джисон не знает? – спрашивает он в конце концов. – О колене. Минхо качает головой. – Да уж, – говорит он, – Я даже представить не могу, как вы жили все эти дни. Ты просто появился без предупреждения, не сказал ему почему, а потом ты… стоп. Что вы вообще делали целыми днями? – Он работал. А я просто… сидел. – Вы разговаривали? – Я спросил, почему он бросил меня. И мы обнялись. И с тех пор всё, кажется, стало лучше. Не так неловко, как поначалу. Но мы больше не говорили об этом. Сынмин, кажется, задумывается. И вдруг он широко раскрывает глаза и с удивлением поворачивает к нему голову. – Он бросил тебя? – Да, он порвал со мной. Технически ушел я, потому что мы какое-то время жили в его квартире, но да, – он мгновение смотрит на младшего, а затем, – Что? – Честно, я всегда думал, что это ты его бросил. Минхо не знает, что ответить. Наверное, внешне всегда казалось, что Джисону он был нужен больше, чем наоборот, но это было не так. Возможно, Минхо казался холоднее, возможно, он не был похож на человека, который может влюбиться. – Я бы никогда его не бросил, – говорит он, удивляя даже самого себя. Голос звучит хрипло, будто бы он совсем разучился говорить. – Никогда. Они пересекают реку, и Сынмин поворачивает к Хондэ. – Знаю, – отвечает он. – Думаю, теперь – точно.

***

В нескольких кварталах от центра Хондэ Сынмин сворачивает на узкую жилую улочку и паркуется перед кирпичными воротами, ведущими к небольшому дому. Он втиснут между несколькими малоэтажными жилыми домами, а улица чистая и плотно забитая машинами, аккуратно припаркованными у дороги. Над стеной двора перед домом раскинулись ветви ивы, затеняя асфальт внизу. – Вы живете здесь? – спрашивает Минхо, разинув рот. – Недешево. – Да, – отвечает Ким, помогая ему выйти из машины и отпирая ворота. – Но я не единственный плачу за аренду. И у меня есть работа, не добавляет он, но Минхо и сам додумать в состоянии. У Хенджина есть работа. В отличие от тебя, мы свою карьеру не теряли. Крошечный дворик за домом загроможден растениями, а развешанное белье занимает все свободное пространство – напоминает дом родителей в Гимпо. Минхо отдал бы всё на свете, чтобы снова оказаться дома. – Моя комната там, – говорит Сынмин, как только они оказываются внутри, указывая на дверь в дальней части дома. – Можешь спать там. – Не хочу занимать твою комнату, я буду спать на диване. – Да пожалуйста, если так хочешь, но, когда Хенджин вернётся утром, первым делом увидит тебя. Минхо взвешивает варианты. Он понимает, что рано или поздно увидеться с Хваном придется, – если только он не планирует с не выдерживающим его вес коленом незаметно ото всех сбежать обратно к Джисону, – но он предпочел бы поздно, чем рано. Он не хочет проснуться от его криков, истерик и воплей, поэтому, если ему и придётся встретиться лицом к лицу с людьми, которых он когда-то бросил, он лучше сделает это после того, как хорошенько поспит. – Хорошо, – говорит он. – Займу твою комнату. – Надо было заехать к Джисону за наколенником, – вдруг вспоминает Сынмин, ведя его мимо нескольких пар обуви, беспорядочно оставленных у входной двери, и через гостиную. У них уютно; подушки на диване смяты так, будто на них недавно спали, на журнальном столике лежит ноутбук, в небольшой кухне рядом с раковиной сложены тарелки и палочки для еды. Минхо неожиданно вспоминает о том, как выглядела квартира Джисона и следы его жизни там. – Комната Хенджина там, наверху, – младший указывает на лестницу, ведущую к двери на втором этаже, – Его сегодня не будет, вернётся он поздно. Его ванная наверху, моя здесь, так что можешь пользоваться ею, чтобы не пришлось подниматься по лестнице. Минхо старается не показывать, как сильно его трогает такая простая вещь, как забота, и задается вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как он позволял кому-то заботиться о себе. – Спасибо, – говорит он, глядя в пол, и быстро сжимает его плечо, надеясь прикосновением передать то, чего не может выразить словами, и хватка на его талии на мгновение становится крепче – молчаливый ответ. – Пойдём, – Сынмин толкает дверь своей спальни и помогает ему добраться до кровати. Минхо с огромным облегчением садится, – Подожди здесь, я принесу воды и обезболивающее. В комнате прибрано, кровать аккуратно застелена, вся одежда на вешалке; здесь тихо, темно и уединённо. Он делает глубокий вдох. Он уже несколько дней не был один, по-настоящему один, и от мысли о том, чтобы спать здесь, в постели, которую он не делит с парнем, которого всё ещё любит, становится легче. Сынмин появляется со стаканом воды и таблеткой в руке. Он кладет их на прикроватный столик и ставит миску с жареным рисом с кимчи рядом со стаканом. – Вчерашний ужин, – говорит Сынмин. – Ты всё ещё любишь такое, да? – Да, – отвечает он, обхватывает чашку ладонями. – Спасибо. Сынмин кивает и снова пятится из комнаты. – Поспи, – говорит он, – Тебе не помешает хорошенько отдохнуть. Учитывая все обстоятельства, ещё не слишком поздно, но Минхо вымотан. Он устал до самого мозга костей. Он съедает рис, почти не чувствуя вкуса и делая это только потому что нужно, а затем ложится на кровать, натягивая на себя одеяло и тихо извиняясь за то, что своей пыльной одеждой пачкает чистое бельё. Сейчас он ничего не может с этим поделать. Всё, что он может, – это уснуть. Утром он поговорит с Сынмином и решит, что делать с Джисоном. Но когда он просыпается на следующее утро и, прихрамывая, выходит из спальни, его встречает не Сынмин, а Чан. Он сидит на диване в гостиной, сжимая в руках чашку с чаем, и непрерывно дрыгает ногой и кусает нижнюю губу. Он поднимает глаза, когда Минхо входит – он слишком устал, и ему слишком больно, чтобы пойти обратно в спальню. Он морщится от выражения лица Бана: смесь ужаса, гнева и любви. – Привет, – в конце концов говорит он. – Я присяду? Сейчас умру от боли. Он делает всё возможное, чтобы голос звучал ровно и непринужденно, будто бы в последний раз видел его не в прошлом году, а на той неделе; он избегает его взгляда. Если он будет вести себя спокойно, то, возможно, и сам успокоится. Если он притворится тем человеком, которым был раньше, – Ли Ноу, энергичным, всегда готовым к съемкам, хорошо защищённым от натиска всего мира, – возможно, этого будет достаточно, чтобы снова им стать. – Привет? – возмущенно вторит Чан, – И это всё? – он подскакивает и протягивает руку, чтобы помочь ему сесть, – Минхо не принимает его помощь, – и он уже видит, в чём Чан не изменился: вечно нахмуренные брови, вечное желание заботиться о своих друзьях. – Что ты хочешь, чтобы я сказал? – спрашивает он так, будто это старший ведёт себя странно, а не он. Он устраивается поудобнее, и выдыхает через нос, пока боль не утихает до глухого рёва. – Даже не знаю, – звучит устало и обиженно. – Хоть что-нибудь. – У меня травма колена, – говорит он. – Сынмин приехал и забрал меня из парка после того, как Джисон сказал, что не сможет. – Да, он уже рассказал мне об этом, – отвечает Чан. – Господи, Минхо. Мы… я… за целый год от тебя не было ни весточки. Ты хоть понимаешь, что мы успели себе надумать? Я даже… блять. Мы так волновались. Чан заикается, будто хочет сказать слишком много всего сразу, и Минхо задается вопросом, действительно ли «волновались» – то слово, которое он хотел использовать. Злились – вот, что было бы уместней. Им было больно, и «волновались» кажется большим преувеличением. Минхо вспоминает, почему не хотел звонить им, почему не хотел снова увидеть их. Он чувствует, как нечто внутри, что всё это время придавало ему сил, ослабевает, и ему так сильно хочется стать Феликсом, который в прошлом в любой момент мог уткнуться в изгиб шеи Бана и плакать, пока все силы не иссякнут. – Знаю, – наконец говорит он. – Я не хотел вас беспокоить. Глупо, глупее некуда, и они оба это знают, и Минхо пытается сказать что-то ещё, как вдруг открывается дверь и входит Сынмин, в его руках пакет с булочками. – Ты встал, – мягко говорит он. – Хорошо спалось? Он лишь хмурится в ответ. – Я думал, ты пообещал, что никому не скажешь. – Я сказал это, когда ты звонил мне в первый раз, – отвечает он. – Не во второй. – В первый? – спрашивает Чан. – Какой ещё первый раз? Им нечего ответить. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, взгляды бегают взад и вперед, – безмолвная патовая ситуация, – пока Ким не кладет булочки на кофейный столик и не опускается в кресло напротив дивана. У него усталый вид, и Минхо не уверен, когда в последний раз видел его таким, а возможно, он просто никогда не замечал. Возможно, он был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы заметить. – Он позвонил мне несколько дней назад, – говорит он. – Чтобы узнать о Джисоне. – Стой, – говорит Чан, – Джисон тоже звонил мне. Узнавал про Минхо. Минхо не знает, что и думать. – Сынмин сказал, что Джисон ни с кем из вас не разговаривал уже год. Но он позвонил тебе? – Я бы не назвал это разговором, – отвечает Бан. – Он спрашивал о тебе. От вины скручивает желудок. – Ладно, – прерывает его мысли Чан, глядя на Кима. – Вернёмся к той части, где Минхо позвонил тебе, а ты мне не сказал. Сынмин закусывает губу. – Он взрослый человек, – наконец говорит он. – Если он не хотел, чтобы другие узнали, что мне оставалось делать, кроме как пообещать держать рот на замке? – Спасибо… – начинает Минхо, но Сынмин перебивает его. – За исключением того, – продолжает он, тон его звучит раздражённо, – что ты не сказал мне, что тебе нужна операция. Только поэтому я и нарушил обещание. – Я в порядке, – рефлекторно говорит Минхо, хоть и понимает, насколько это бессмысленно. Он сидит на его диване, едва ли движет ногой и не может даже из дома выйти самостоятельно, Сынмину пришлось проехать через весь Сеул, чтобы спасти его от собственного идиотизма. Он будто тонет, глотает воду, но продолжает настаивать, что всё нормально. – Ты нихера не в порядке! Чан с Минхо только хлопают глазами, уставившись на младшего. Минхо не помнит, когда в последний раз слышал, чтобы он говорил с ним вот так – этого человека разозлить труднее, чем Джисона, Чанбина и Хенджина вместе взятых. Он гораздо уравновешеннее, всегда неизменно непоколебимый, и Минхо остается только гадать, как сильно он облажался, что довёл его до этого состояния. – Извини, – говорит Сынмин после паузы. – Прости. Но ты не в порядке, и ты это знаешь, и я не собираюсь сидеть здесь и делать вид, что всё хорошо. Я больше не могу скрывать от всех правду, – он снова замолкает и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу. – Тебе нужна помощь, а ты будто бы ждешь, что я буду молчать, потому что мне наплевать, но нет, мне не плевать, Минхо. – Сынмин-а, – говорит Чан, звуча средне между предостережением и утешением, но Минхо качает головой. – Нет, он… всё нормально. Он прав, хочет он сказать, потому что Сынмин прав. Ему правда нужна помощь. – Я понимаю, что тебе пришлось нелегко, – снова подает голос Чан. Он протягивает руку, будто хочет положить ее ему на ногу или на плечо, но, кажется, на полпути передумывает. Вместо этого он хватается за свои джинсы и с силой сжимает ткань в кулаке. Минхо с трудом заставляет себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Сынмин глубоко дышит и пристально смотрит в потолок, в глазах его, кажется, выступают слёзы. – Но из-за меня всем вам тоже пришлось нелегко, – выдавливает Минхо. – Это я во всём виноват, – он поворачивается к младшему и добавляет, – И, если ты просто плюнешь на меня, я не буду винить тебя за это. – Разве я смогу? – Сынмин не опускает голову, будто, если будет держать ее в таком положении, сможет сдержать любые непрошенные слезы. – Блять, пойми, мне не всё равно. – Мы не виним тебя, – мягко говорит Чан, – Ни тебя, ни Джисона. – Если бы мы только рассказали тебе… Ты должен был знать. – Да, – кивает он. – Но это было невозможно, мы все это понимали. Мы всегда знали, что вы… что между вами есть что-то особенное. Минхо снова думает о Джисоне и о том, как это было тогда. Поцелуи ранним утром, пока все спят, объятия, кожа к коже, на его нижней койке за занавеской; выходные, которые они проводили вместе, выбирались в город, как Джисон всегда хотел заплатить за еду, но в итоге выигрывал всегда Минхо, потому что «еда – это мой способ сказать, как я люблю тебя». Он помнит, как кончики пальцев оставляли горящие следы на его обнаженной коже, на груди, бедрах, и помнит он это так живо, что почти представляет, как вернётся домой и почувствует это снова. – Знаю. Но это не отменяет того, что мы разрушили вам жизнь. – Взгляни сам, разве с моей жизнью что-то не так? – спрашивает Сынмин быстрее, чем Чан успевает ответить. – Мне, по-твоему, плохо? Мы есть друг у друга, и мы справляемся, Феликс постоянно звонит нам из Австралии. Это ты решил, что если всё не по-прежнему, то обязательно кончено. Когда всплывает имя Феликса, он краем глаза смотрит на Чана и не упускает из виду, как тот морщится – едва ли заметно. Как долго он страдает из-за их разлуки и как долго ещё будет продолжать? Пусть Чан в этом никогда не признается, Минхо прекрасно знает, каково это – любить того, с кем тебе быть не суждено, и каково это – страдать по тому, кого нет рядом. – Если ты решил, что твоя жизнь разрушена, – продолжает младший, – пожалуйста. Это твой выбор. Но не смей говорить так о нашей. – Он прав, – тихо говорит Чан. – То, что у нас больше нет группы, не значит, что у нас больше нет друг друга. – Но я всё равно виноват, – Минхо так сильно хочет им поверить, но ему кажется, что он лжёт самому себе. Его действия привели к таким последствиям, и в этом вся проблема. Он совершил ошибку, и они слишком охотно прощают ему то, за что он не может простить самого себя. Чан откидывается на спинку дивана и на минуту прикрывает глаза. – Не важно, кто виноват, – говорит он. – Это ничего не изменит, – он делает паузу и смотрит на него, – и тебе нужно в больницу. Перестань притворяться, что всё в порядке, и надеяться, что всё заживёт само по себе. Минхо знает, что это поворотный момент. Он может замкнуться в себе еще больше, может продолжать настаивать, что с ним всё нормально, и они сдадутся. Они еще сильнее разочаруются в нём, но сдадутся. Или, напоминает он себе, ты можешь позволить им помочь тебе. Тишина в комнате давит, она громче, чем голос в голове, и он ужасно напуган. – Знаю, – говорит он в итоге, – Я просто не знаю, с чего начать. Чан выдыхает и откидывается на подушки, как марионетка, которой перерезали все ниточки. – Сначала, – говорит он, – разреши нам помочь.

***

К полудню на следующий день после того, как он пошёл за Минхо и вернулся домой, Джисон чувствует себя отвратительно. Не в силах избавиться от беспокойства, грызущего его изнутри, он не спал больше часа за раз с тех пор, как лёг в постель, а всем, чем он питался, был растворимый кофе. Он не может сосредоточиться, чтобы выполнять хоть какую-то работу, не может набраться смелости, чтобы позвонить старшему, он бесконечными, безумными кругами ходит по квартире, как вдруг телефон вибрирует от входящего вызова. Он резко отвечает на звонок, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, а затем – как всё тело холодеет, когда он понимает, что звонит не Минхо – Чан. – Привет, хён, – он пытается говорить спокойно, пока в голове разыгрываются как минимум три катастрофических сценария о том, что могло случиться с Минхо, раз уж он сам решил позвонить ему. Может быть, он в больнице. Может, он хочет, чтобы Чан забрал его вещи у Джисона, чтобы ему не пришлось с ним видеться. Может быть, он пропал, и никто не может его найти. От беспокойства крутит живот. – Знаешь, где я был сегодня утром? – спрашивает Чан. Его голос ровный, но он хорошо его знает – что-то не так. – В больнице? – выпаливает он, не в силах остановиться, – В морге? Наступает долгая пауза. На заднем плане он слышит, как открывается и закрывается дверь, звенят ключи, когда их куда-то кладут, голос, похожий на Чанбина – говорит, что он дома. В голову приходит мысль, что он тоже мог бы быть там, с ними, где бы они сейчас ни были. Они могли бы собраться в его квартире. Он бы проснулся под шум, доносящийся с кухни, где Чан варил кофе, пока Чанбин запихивал бы вещи в свой рюкзак, уже готовый провести целый день в студии. Жизнь, которой он живет, – это то, что он сам с собой сделал. – Что? – спрашивает старший. – Нет, конечно, нет… с чего бы мне быть в морге? – Я просто подумал… Минхо так и не вернулся. – И ты решил, что он мертв? – Я не знал, что мне думать! Он не отвечает на мои сообщения! – Но он ведь их прочитал. А вот это проверить ему в голову не приходило. Конечно, он их прочитал. Они прочитаны. Минхо не мертв. – Стой. А откуда ты знаешь, что он их прочитал? – Потому что мы только что виделись. Он у Сынмина, останется там на ночь. Сказал, что к тебе вернется завтра. Дышать внезапно становится всё труднее. Сдавливает грудь, а руки дрожат – он крепче сжимает телефон. – Что он там делает? С ним всё в порядке? – Нет, – в голосе звучит раздражение. – У него травма, проблемы с коленом, он даже ходить самостоятельно не может. В голове сплошные радиопомехи. – С коленом? – Да, – Джисон почти слышит непонимание в его голосе. – Ты не знал? Он не говорил тебе? – Он ничего не говорил. События последних нескольких дней переосмысливаются заново. Большую часть времени, которое Минхо был у него, он почти не двигался. Он никогда не поднимался по лестнице, никогда не ходил с ним за продуктами, а когда ходил по комнате, делал это скованно. – Завтра он поедет в больницу, – говорит Чан, – Тогда и узнаем, что с ним. Но, похоже, у него разорваны связки. – Вот почему он вернулся. Он больше не мог танцевать. Сам того не желая, он лелеял ужасную надежду на то, что Минхо вернулся в Корею ради него, и от осознания того, что он ошибался, ещё больнее. Джисон лишь посадочная площадка, временная остановка на его длинном пути, и он чувствует, как от этой мысли сердцебиение настойчиво отдаётся в горле. – Да. – Тогда почему… он должен был ещё несколько недель назад лечь в больницу. Ему нужна операция. – Кажется, он просто не хотел признавать, что всё это по-настоящему, – тихо говорит Чан. Джисон понимает. Он это знает. Ему тоже больше всего на свете хотелось бы, чтобы всё это было не по-настоящему, но, в то же время, он не может избавиться от чувства, что жизнь Минхо стоит намного больше, чем его. Минхо заслуживает сострадания, а он – нет. – Но он должен был рассказать мне, – он начинает впадать в истерику, не в силах успокоиться. – Он должен был… не знаю, позвать кого-то с собой. Кого угодно. В голосе сквозит отчаяние, и Чан прерывает его. – Подожди, – говорит он. – Скажи свой адрес, мы с Чанбином приедем. Давай… давай поговорим об этом? – Да, – отвечает он, чувствуя, как подступает вторая за несколько дней паническая атака, – Да, пожалуйста. К тому времени, как он отправляет старшему адрес, и они заканчивают со своими делами, спокойнее ему не становится. Он сидит, уткнувшись головой в колени, и так хотя бы дышать становится легче. Он встаёт со своего рабочего кресла, чтобы впустить их, и старается не обращать внимания на выражения их лиц, когда они осматривают беспорядок в квартире: открытый, заполненный доверху чемодан в углу гостиной; носки и толстовка, накинутые на перила лестницы; грязная посуда по всей кухне. Кажется, что сам воздух пропах плесенью. – Рад наконец узнать, как ты живешь, – Чан выходит на середину гостиной и с любопытством смотрит на оборудование для записи на столе. – Не думал, что тебе было интересно, – честно отвечает Джисон. Чан ничего не говорит, но он видит, как напрягается его челюсть. – Тут миленько, – подаёт голос Чанбин, чтобы разрядить обстановку. – Наверное, классно, когда у тебя есть собственное пространство. – Да, наверное, – на самом деле всё, что он чувствует, это удушающая пустота. Он скучает по тому, как просыпался в квартире, полной голосов, людей, которые любили его, которые забирались к нему в постель именно тогда, когда ему это было по-настоящему нужно, которые отдавали ему всё что могли, с бессловесной, беспрекословной заботой. Чанбин обходит Чана и садится на диванчик, наклоняясь вперёд, чтобы упереться локтями в колени. Он бросает выжидающий взгляд на хозяина квартиры, ожидая, пока тот присоединится к нему. – Значит, Минхо тебе ничего не сказал? – спрашивает он. – Вообще? – Он даже не сказал, почему вернулся в Корею. – А ты не спрашивал? – недоверчиво спрашивает Чан, будто бы не может представить, как можно так просто позволить кому-то остаться в своём доме, не зная, что он там делает и зачем. Джисон не знает, как объясниться. Он не знает, как сказать Чану, что, если бы пришлось, он бы упал перед Минхо на колени и сам умолял его остаться. – Я скучал, – наконец говорит он. – Не хотел напугать его. – Да, – отвечает Чан. – Я понимаю. Наверное, так и есть, думает Джисон и едва сдерживается, чтобы не спросить о Феликсе. Он понимает, – или хотя бы представляет, – как сильно Чан скучает по нему. – Что произошло вчера? – всё-таки спрашивает он. Он понимает, что было бы правильнее спросить об этом у Минхо, а не у Чана, но он не знает, хочет ли на самом деле услышать ответ, хотя должен. Он больше не может продолжать представлять себе самые худшие сценарии. – Ну, нас там не было, но из того, что я слышал, он пошёл в Ёндынпо без бандажа, и его колено отказало. – Но ведь… это ведь так далеко. Как он вообще прошёл так много? – Да, – соглашается Чан. – Поэтому он и не смог вернуться пешком, он был слишком далеко от входа в парк, чтобы самостоятельно добраться до такси. – А потом он написал мне, – он слышит пустоту в собственном голосе, в голове будто барабан стучит. Ты бросил его. Ты бросил его. Ты снова бросил его. Чанбин неловко ерзает рядом, и он внезапно чувствует, как кружится голова. Паника, с которой он боролся, когда разговаривал по телефону с Баном, начинает возвращаться, и он наклоняется вперёд, хватая ртом воздух. Он не умирает, он знает это – знакомое стеснение в груди, перед глазами плывёт, непреодолимое головокружение, – его старые друзья, – но такое чувство, будто секунда, и всё, конец. Он давит на грудь тыльной стороной ладони и закрывает глаза. – Эй, – Джисон чувствует, как Чан опускается перед ним на колени, чувствует, как его рука опускается ему на колено, – Ты… – он замолкает, будто не знает, что ему делать и что говорить. – Паническая атака, – спокойно говорит Чанбин. Он всегда был внимателен к его проблемам, всегда был рядом, когда был так нужен, – он быстро понимает, что происходит. – Эй, – говорит он, придвигаясь ближе и обнимая его за плечи. – Дыши со мной, слышишь? – Чанбин берет его за руку и кладёт её себе на грудь, чтобы он чувствовал ритм его дыхания, не открывая глаз. Он делает несколько медленных, больших вдохов, и Джисон делает всё возможное, чтобы повторять за ним. – Можешь сказать, что случилось? – спрашивает Со, когда он перестаёт дрожать. Джисон осторожно прислоняется к нему боком – старший поддерживает рукой его вес, и это так чертовски приятно – чувствовать чью-то заботу. Чувствовать себя в безопасности. – Я пытался пойти за ним, – выдавливает он, все ещё пытаясь дышать. – Вчера. Я сказал, что приду за ним. – Да, мы поняли, – подбадривает старший нежным голосом, – Что случилось? – Я пытался, – снова говорит он. – Я дошёл до дороги. Он чувствует, как Чанбин напрягается от беспокойства. Он поднимает глаза и видит знакомую боль, промелькнувшую на лице Чана, и вспоминает о том времени, когда из-за частых приступов ему пришлось взять перерыв в групповой деятельности. Он помнит, как волновался тогда Чан, считая себя всему причиной, и как ему было больно. – До дороги? – спрашивает Чан, когда он замолкает, – А что было дальше? – Я запаниковал, – отвечает он. – Я, блять, ни на квартал не смог отойти от дома, не слетев с катушек. Чанбин притягивает его ближе, будто бы вместе с ним утешает и себя самого. – Раньше такое было? – спрашивает он. Дышать снова становится труднее. Он почти забыл, что до сих пор никому не рассказывал – что даже сейчас, когда они здесь, увидели, что с ним, и как он живет, горькую правду можно увидеть лишь частично, ведь самую страшную её часть он тщательно скрывает. Он отстраняется от друга, садясь прямо. Воздух в квартире заряжен, будто все чего-то ждут, но никто не знает, чего. – Постоянно, – в конце концов говорит он, стараясь казаться сильнее, чем он себя чувствует. – Я пытался выходить на улицу, и каждый раз всё по старому сценарию. Больше не пытаюсь. – Ты имеешь в виду… – очень медленно начинает Чанбин. – Когда я выхожу из квартиры, – перебивает он, – У меня просто… не получается. Я не могу находиться среди людей. Это… слишком. Когда я пытаюсь, мне становится так плохо, что кажется, что я умираю, – он произносит это на одном дыхании; замолчав, наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени. – Давно это? – Чан, кажется, в шоке. – Уже год, – он не поднимает на него глаза, вместо этого глядя на свои ноги – знает, что Чан будет винить в этом себя, и мысль о том, что близкий ему человек понесёт его вину, делает её ещё тяжелее. – Год, – повторяет Чан, – То есть… это было с тех пор, как…? – Да. С тех пор, как нас распустили, – он прикрывает глаза и собирается с духом. – С тех пор, как я бросил Минхо. Тишина, последовавшая за этим, давит. – Об этом нам Минхо не рассказывал, – в конце концов говорит Чанбин. – Сынмин тоже, – добавляет Чан. – Все думали, что это он меня бросил, – паника перерастает в волну печали. Её ритм так же предсказуем, как смена времён года или заход солнца – она всегда возвращается. Тоска по человеку, от которого он отказался. Он так сильно хочет вернуть его, что не помнит, каково это – засыпать, не пытаясь представить, что он сейчас делает, и просыпаться без его призрака в своей постели. – Но бросил его ты, – тихо говорит Чанбин. – Да, – горло дерут слёзы. – Я. – Ты пытался защитить его, – Чан, все ещё сидя на полу, придвигается к дивану. Это не вопрос – утверждение. – Я не хотел, чтобы он видел меня… таким, – задыхается он. – Я уже тогда не мог… я не мог никуда ходить, и я знал, что будет ещё хуже. Он бы остался. Он всегда так делал. Когда он хотел куда-то пойти, а я – нет, он оставался со мной. Он никогда не давил на меня, а я просто… не мог. Он заслуживал лучшего. И всё ещё заслуживает. – Ты не дал ему права выбора, – говорит Чанбин без злости в голосе. – Он любил тебя. Всегда любил, и мы все это знали, пусть и не подозревали, насколько, – он делает паузу и добавляет. – Ты тоже заслуживал лучшего, но просто взял и наказал себя. – Он знает? – подаёт голос Чан. – Знает, почему ты сделал это? Джисон качает головой и подтягивает колени к дивану перед собой, прижимая их к груди. – Я думал, что так ему будет легче. Разойдёмся, и всё. – А тебе? – спрашивает Чанбин, будто бы уже знает ответ. Джисон задумывается. После того, как стало известно об их отношениях, и они с Минхо покинули группу, они стали целым миром друг для друга. Он нашёл квартиру, и они жили там, отгородившись от остального мира, и цеплялись, как могли, за то, что больше всего любили друг в друге. Они вместе игнорировали все звонки, когда стало известно, что группа распущена. Игнорировали своих родителей, своих друзей, всё, кроме лунного света, льющегося ночью в окна, и того, как их имена звучали, срываясь с уст друг друга. Джисон знал тогда и знает сейчас, что Минхо не стало легче. Он потерял всё. – Нет, – признаётся он, – Я возненавидел себя. Я думал… не знаю. Я решил, что будет лучше, если он тоже меня возненавидит, чем будет жалеть. Ты сам себя наказал, напоминает он себе. А потом ты наказал его. – Боже, – говорит Чанбин. – Боже, Джисон, – голос его звучит взволнованно, и он не знает, почему, пока не понимает, что плачет. Он прижимается лбом к коленям и чувствует, как он трясёт все тело, будто землетрясение, будто стихийное бедствие, над которым он неподвластен. Всё вокруг него – полиэфирная ткань дивана, тепло рук на голени, губы, прижатые к плечу, – всё это так далеко, за линией горизонта, подальше от глаз, он ничего не чувствует. – Всё в порядке, – шепчет Чанбин, носом зарываясь в его плечо. – Всё будет хорошо. – Я не в порядке, – шепчет он сквозь слёзы. – Знаю, – отвечает тот. – Но это не навсегда, однажды тебе станет легче.

***

Когда на следующий день Минхо выходит из больницы, Хёнджин ждёт его у машины. Осень близится к зиме, и даже днём в воздухе ощущается холод, яркое полуденное солнце отражается от тротуара парковки. Минхо думает о том, что лучше бы его встречал Сынмин, но тот уже договорился о встрече со своим менеджером, поэтому за него сегодня роль сиделки выполняет Хван. – Надо было позвонить, чтобы я встретил тебя внутри, – говорит Хёнджин, когда он подходит. Минхо знает, что из-за костылей – которые ему дали в больнице вместе с более удобным, чем тот, что он купил в японском круглосуточном, бандажом – двигается слишком медленно, но все равно качает головой. – Я в состоянии ходить, – сухо говорит он, – Хоть что-то же я должен делать сам. Перед началом приёма Хёнджин тоже настоял на том, чтобы проводить его внутрь, – наверное, он бы и в приёмной остался сидеть, если бы ему разрешили, – но Минхо все ещё стыдно из-за того, что случилось в парке. Было время, когда это он заботился о других – готовил для них, делал всё, чтобы они не заболели, помогал с хореографией. Сейчас всё наоборот – он не привык к такому. – Что сказали? – спрашивает младший, открывая пассажирскую дверь. Он забирает костыли и кладёт их на заднее сидение, как только Минхо усаживается впереди. – Разорваны связки, – говорит он, затем тянется к бутылке с водой, оставленной на центральной консоли, и проглатывает дозу обезболивающего, которое купил в больничной аптеке. Оно сильнее, чем то, что приходилось принимать до этого, и даже немного стыдно за то, какое облегчение он испытывает от осознания, что больше не придется испытывать эту режущую боль. – Полностью? – Ага. Минхо старается относиться к этому спокойно. После осмотра, рентгена и МРТ, врач объяснил, что у него не только разорваны связки, но и поврежден хрящ, и, если он хочет вернуться к танцам, да и вообще к нормальной ходьбе, так или иначе придётся восстанавливать всё. – Это обычная процедура, – заверил доктор, увидев выражение на лице Минхо, – Понадобятся сеансы физиотерапии, но мы сделаем всё, чтобы вы вернулись к тому состоянию, в котором были раньше. От того факта, что это обычная процедура – ещё хуже. Он вот так просто испортил себе жизнь. Она просто взяла, и остановилась, и всё по обычной, ничем не примечательной причине. – Так, – говорит Хёнджин, – Ладно, значит, у тебя будет операция? Минхо кивает. Этим утром, зайдя в гостиную, он увидел, как Хван шерстит несколько медицинских сайтов одновременно в поисках любой информации об этой операции, и его чуть не стошнило, когда тот начал объяснять, как она обычно проходит. Минхо не сказал, что неделями читал те же самые статьи, потому что знал – Хёнджин пытался успокоить не только самого себя, но и его тоже. Теперь он сидит на водительском сиденье и сжимает руль, не заводя двигатель. Он смотрит в окно с широко раскрытыми глазами. – Едем домой? – спрашивает Хенджин, хотя Минхо видит, как его лицо морщится на слове «домой». Никто из них больше не знает, что это значит. – Не хочешь зайти куда-нибудь, попить кофе? – спрашивает Минхо, почти удивляясь самому себе, – а потом отвезти меня к Джисону? – он слишком много времени провёл в четырёх стенах, да и теперь, наверное, все и так уже знают правду. А ещё он видит, что Хёнджину хотелось бы сказать больше, чем он уже сказал, – что ж, он тоже заслужил разговора. – Да, – отвечает он, – Да, конечно, хочу, – Хенджин делает паузу, покусывая губу, – Ты правда хочешь вернуться к нему? – Ну, – отвечает Минхо, – во-первых, у меня нет своей одежды, – на нём пара спортивных штанов Сынмина и футболка Хвана. От неё всё ещё пахнет теплым, свежим запахом Хенджина, и он чувствует это каждый раз, когда двигается. – Но даже если бы была, – продолжает он, – нам с ним нужно поговорить. Мне нужно увидеться с ним лично. – Ладно, – снова говорит младший, выезжая со стоянки на главную дорогу, идущую параллельно больнице; едут они в тишине. Хёнджин время от времени тихо подпевает чему-то по радио, наверное, сам того не осознавая, и Минхо позволяет себе хотя бы на миг притвориться, что всё по-старому, что их жизни тесно переплетены точно так же, как раньше. Что всё совершенно нормально – они едут в одной машине, направляясь в уличное кафе; что, когда они приедут на место, Хёнджин расскажет ему о своей работе или, с обычной для него любовью в голосе, пожалуется на Сынмина; что украдёт печенье с его тарелки, потому что знает, что Минхо никогда не сказал бы ему «нет». Отличный сценарий; как бы хотелось, чтобы он стал реальностью. – Может, сюда? – спустя время спрашивает Хван. – Раньше я часто сюда заходил, – он сворачивает на боковую улочку и останавливается перед маленьким кафе, которое Минхо видит впервые в жизни. – Да, давай, – отвечает он, когда тот загоняет машину на единственное свободное парковочное место. Он смотрит в окно – улица заполнена пешеходами, входящими и выходящими из аптек, продуктовых и одной одинокой закусочной с гамбургерами – и не может представить, как Хёнджин проводит там своё свободное время. – Почему именно сюда? – спрашивает он, когда Хёнджин в третий раз пытается ровно припарковаться. – У Чана была операция на запястье, – говорит он, глядя в зеркало бокового обзора, – Как раз, когда… ну, когда он больше не был занят постоянными тренировками. Иногда мы приходили сюда выпить кофе после его приёмов у врача. Минхо не знает, что сказать. Что еще он пропустил за этот год? Какие боль, победы и страдания прошли мимо него? Если у него всё-таки получится снова стать частью их жизни, впишется ли он? Хёнджин, наконец, остановившись поближе к обочине, выключает двигатель и выходит из машины, спеша обойти её с другой стороны, чтобы передать старшему костыли. Он идёт медленно, держась как можно ближе, и придерживает для Минхо дверь в кафе. Оказавшись внутри, несмотря на то, что помещение совсем крошечное, Хенджин помогает ему сесть на стул и тут же заявляет, что за всё заплатит сам. Минхо понимает, что должен быть благодарен – Хёнджин делает всё, чтобы ему было комфортно, заботится о нём так, как это раньше делал он сам, – но всё вокруг почему-то кажется таким… неправильным. Минхо не нравится, когда с ним нянчатся. – Держи, – младший ставит перед ним американо со льдом, и это даже как-то приятно трогает – он не спрашивает, изменились ли вкусы Минхо за все эти месяцы. – Спасибо, – говорит Минхо, засовывая соломинку в свой напиток, и помешивает его до тех пор, пока звон льда о стакан не начинает раздражать. Затем наконец заставляет себя поднять на него взгляд, – Как ты? Глаза Хёнджина расширяются от удивления. – Что? – Извини, я просто… я хотел узнать, как у тебя дела. – Нет, я понял, – он продолжает смотреть, будто не может поверить в то, что слышит, и Минхо начинает нервничать. Он хочет, чтобы Хёнджин рассказал о своих съемках или о том, каково это – жить с Сынмином. На самом деле, он готов слушать о чём угодно, лишь бы перестать ощущать себя чужим. – Я видел тебя на рекламном щите у Джисона за окном, – говорит Минхо, – Кажется, реклама парфюма. Она ещё так светится по ночам, будто ты следишь за тем, что мы делаем. Что мы делаем, думает он, будто они с Джисоном живут вместе. Будто ночи, которые они провели в одной постели, значили нечто большее, чем просто два человека, застрявших в одной квартире и пытающихся забыть прошлое. Наверное, не стоило этого говорить. Глаза младшего становятся ещё шире, и это выглядит так, будто ему только что заехали в живот. – Прости, хён, – внезапно говорит он. – За что? – он искренне не понимает. – Ты ведь сегодня только и делал, что помогал мне... – Я знал, – отвечает он быстро, слишком быстро. – Я знал о вас с Джисоном. Минхо чуть не давится кофе. – Что? – Однажды, – начинает он, – все уехали на выходные, кроме тебя, меня и Джисона, и я не мог уснуть и решил прогуляться, – он делает паузу, чтобы перевести дыхание. – Когда я вернулся, я проходил мимо твоей двери и услышал… тебя. Вас. – Под «вас» ты имеешь в виду… – Минхо замолкает в надежде, что, возможно, Хёнджин не имеет в виду того, о чём он думает. – Да, – отвечает он. – Я знал, что было между вами. Минхо щиплет себя за переносицу. – Боже, прости, Хёнджин-а, – говорит он. – Прости, что тебе пришлось… Но тот прерывает его. – Нет, я не это пытался… мне не нужно, чтобы ты извинялся, – говорит он. – Я пытался сказать, что мне жаль. Я продолжал думать весь этот последний год о том, что, может быть, если бы я сказал тебе, что всё знаю, если бы помог вам сохранить это в тайне, всё было бы по-другому. Всё бы не закончилось… вот так. Его голос повышается, когда он говорит, постепенно звуча громче и отчаяннее, и Минхо быстро оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто их не слышит. Так и есть. – Тебе не нужно извиняться, – говорит он. – Я не думаю, что у нас был другой исход. Рано или поздно, все бы узнали. Ему не нравится признавать, что они были обречены с самого начала. Он всегда задавался вопросом, как долго у них с Джисоном получалось бы держать всё в тайне, и даже думать об этом было больно – временами он представлял жизнь, в которой никто и никогда не узнавал о том, что было между ними. Мир, в котором ничего не кончалось, мир, в котором ему не было больно, мир, в котором он мог целовать его по ночам, медленно, нежно. Мир, в котором Джисон не бросил его, мир, в котором у них было будущее. Он представляет Хёнджина, живущего с целым грузом лжи и постоянно прячущегося от правды. Они с Джисоном никогда бы никому не рассказали. Они бы провели ещё сколько угодно недель, месяцев или лет, забирая у будущего время, любовь и утешение, которые им просто не были суждены. – Но, может быть… Минхо качает головой. – Нет, ты бы ничего не исправил. – Ты не злишься, что я знал? – спрашивает Хенджин. Глаза его блестят от непролитых слёз, а губы начинают дрожать, и Минхо больше всего на свете хочет убедить его, что он ни в чем не виноват. – Если честно, я удивлен, что знал только ты, – Минхо старается говорить спокойно и уверенно, – Не думаю, что мы были настолько незаметны. – Наверное, все подозревали, но было легче притворяться, что ничего не происходит. Мы… мы все притворялись. Минхо понимает, что он плачет. Хёнджин прикрывает глаза тыльной стороной запястья, чтобы сдержать слёзы, – плечи подрагивают, пока он всеми силами пытается не разрыдаться. – Я позволил вам уйти, – хрипло говорит Хёнджин. – Я не должен был этого делать. Я должен был сделать что угодно, хоть разнести эту чертову компанию, но сделать так, чтобы вы вернулись. – Эй, – Минхо неловко придвигает свой стул ближе, поддерживая его здоровой ногой, – Эй, Хёнджин-а. Хённи. Всё в порядке. – Я понимаю, что не должен нести за это ответственность, – говорит он, будто повторяя то, что ему уже сказал кто-то другой. – Я понимаю, что не смог бы заставить тебя вернуться, но я просто не могу перестать думать о том, что, если бы я снова позвонил, или написал ещё пару раз, или узнал, где ты живёшь… – В этом не было бы смысла. Я уже принял решение, ты ничего не мог сделать. – Знаю, но я… Голос растворяется в беззвучных слезах. Минхо протягивает руку, чтобы обнять его за плечи, остро осознавая, насколько он ниже Хёнджина, и тот поворачивает к нему голову, утыкаясь лицом в плечо. Несмотря на то, сколько раз они дразнили друг друга, несмотря на все шуточные угрозы со стороны Минхо, Хёнджин никогда не переставал любить его. – Хёнджин-а, ты не виноват. Теперь мы здесь: ты и я. Прошло так много времени с тех пор, как он вот так держал чьё-то сердце в своих руках, боясь сделать лишнее движение; и когда Хёнджин плачет ему в плечо, смачивая ткань собственной футболки слезами, что-то вдруг встаёт на свои места. Он кому-то нужен. Он нужен Хёнджину так, как когда-то раньше, когда они были совсем молодыми. Он делает глоток кофе и проводит пальцами по его волосам. На несколько минут – думает он, сидя в этом кафе в Сеуле – воспоминания о прошлой жизни сдвинулись в разные стороны, чтобы освободить место и впустить туда новые.

***

После обеда приходит сообщение от Минхо, и Джисон просыпается. Привет, говорится в нём. Я приеду минут через двадцать. Он скатывается с матраса и спускается вниз, кожа горит, а внутри неспокойно. Сегодня утром, чистя зубы у зеркала, он только в лишний раз убедился, как отвратительно выглядит: багровые круги под глазами, подбородок и челюсть покрыты щетиной. Лицо опухло от слёз: сначала он плакал перед Чаном с Чанбином накануне, а затем снова – после того, как они ушли. Всё в порядке, говорит он себе снова и снова, шагая взад и вперед от входной двери к окну. Плевать, как он выглядит. Минхо видел его с макияжем на сцене перед тысячами людей, Минхо видел, как его рвало в туалете после нескольких выпитых бутылок соджу, – перед Минхо не стыдно. И, напоминает Джисон себе, глядя в окно на огромное изображение Хёнджина, он не пытается вернуть его. Минхо всё равно, как он выглядит: хорошо или плохо, он ему не нужен. На чём сейчас нужно сосредоточиться, так это на том, чтобы извиниться перед ним и помочь с лечением. Он вздрагивает, услышав, как кто-то набирает код на входной двери. Он в последний раз бросает взгляд на рекламный щит с Хваном, почти желая, чтобы он сейчас оказался здесь, чтобы им не пришлось вести этот разговор наедине, и делает как можно более глубокий вдох. Сердце бьётся так быстро, что начинает тошнить. – Привет, хён, – говорит он, когда дверь открывается. – Привет, – Минхо на костылях, чего и следовало ожидать, но, при виде этого, Джисону всё равно становится дурно от вины. Он должен был заметить, должен был увидеть. – Не надо, – тут же говорит Минхо. – Не надо меня жалеть. – Я не жалел, я просто… я не знал. – Я знаю, – Минхо медленно пересекает комнату и устраивается на диванчике. – Я не говорил. – Но ты вёл себя странно, ты никуда не ходил, ты просто… сидел на месте, вот так, – он указывает на то место, где он сидит, и делает прерывистый шаг к нему, намереваясь сесть рядом, но мгновенно передумывает. – Как и ты, – отвечает Минхо. Голос его ровный и холодный, а этот взгляд Джисон видел тысячу раз, только вот на него он так никогда не смотрел. – Прости, что не пришёл за тобой, – выпаливает Джисон, вместо того, чтобы объяснить, почему так вёл себя. – Я должен был… Если бы я знал, что тебе больно, я бы не… Ну, ты сам знаешь. – Бросил меня? – Да, – отвечает он. – Не бросил бы. Минхо бросает в его сторону неприятно любопытный взгляд. – Почему? – спрашивает он в конце концов. – Кое-что случилось, – он присаживается на край стола и грызёт заусенец, отчего палец краснеет и блестит от слюны. – Кое-что случилось? – повторяет Минхо. – Что? – Ничего, – отвечает Джисон, запоздало понимая, что если он так и продолжит скрывать правду, лучше не станет. – Точнее, ничего такого. Я имею в виду… я… прости меня. Я чувствую себя ужасно. Меня просто тошнит от самого себя, и я не мог перестать думать, всё ли с тобой в порядке, знал, что нет, – он на минуту останавливается, чувствуя собственное сердцебиение у самого горла, и добавляет, – И всё равно бросил тебя. Минхо склоняет голову: – Джисон-а, – медленно произносит он. – Если бы ты знал, что мне больно, было бы по-другому? – Я бы пришёл! Я бы не запаниковал, я бы заставил себя дойти дотуда. Сказав это, он понимает, что натворил. Он смотрит на Минхо, – взгляд его твёрд и решителен, – а затем опускает голову, пристально глядя в пол. – Джисон-а, – повторяет тот. – Чего ты не договариваешь? Я ведь вижу, что что-то не так. Это ведь об этом ты не хотел говорить мне всё это время? – Я услышал, как кто-то делает фото, – говорит он. – Когда шёл в парк. – Тебя? – Нет, нет. Какая-то девушка фотографировала свою подругу, а я услышал, а после всё как в тумане: я думал, а что, если я попал на это фото? Что, если меня увидят, а я не узнаю об этом? Что, если кто-то следит за мной, что, если… – он замолкает. Он снова поднимает взгляд – в глазах Минхо пустота. – Джисон, – медленно произносит он, – ты всё ещё… Это из-за фотографий? Джисон помнит их. Прекрасно помнит. Помнит, как они красовались на главной странице каждого сайта сплетен о знаменитостях, гуляли по всему интернету, прикреплённые к каждому сообщению. Они были размытыми, снятыми из машины, припаркованной через дорогу от той, которую они взяли у отца Минхо, но даже так было чётко видно, что на них происходит: глаза Джисона прикрыты, Минхо держит его за подбородок, их губы вот-вот соприкоснутся. – Я тоже всё ещё думаю о них, – говорит Минхо. – Я столько раз прокручивал их в голове. Пытался понять, что это была за машина, и как мы, блять, могли не заметить этого. Извилистая дорога, по которой они шли вверх по Пугаксану, сгущающиеся сумерки на обратном пути вниз; корейский ресторан, мимо которого они прошли, в здании, спроектированном в стиле ханока, то, как камень ворот Чангиман сиял в лучах заходящего солнца. Наступила ночь, когда они вернулись в машину, припаркованную под деревом. На них были маски и панамы. Земля была покрыта желтеющими листьями, и, оказавшись внутри, Джисон не смог больше сдерживаться. Он был уверен, что их никто не видит. Уверен, что их никто не узнает. – Да, – говорит он. – Я тоже. Он так и не узнал, кто сделал те фотографии или кто первым залил их в интернет: возможно, репортёр, пытающийся привлечь к себе внимание, или кто-то из сасэн-фанатов, следивших за ними целыми днями. Пока Минхо целовал его, он и не подозревал, что кто-то делает фотографию, которая положит конец их карьерам. Он дрожал, когда Минхо отстранился. Едем домой, сказал тогда старший. – Не могу поверить, что мы вели себя так беспечно, – говорит Минхо. Знакомые слова. Однажды у них уже был похожий разговор. – Однажды люди бы всё равно узнали. Рано или поздно. Минхо грустно улыбается. – Знаю, – Джисон удивленно поднимает глаза – раньше Минхо всегда отрицал это. – Я… я уже говорил с Хёнджином об этом. – Просто… – начинает Джисон. Он сглатывает и пытается снова. – Мне… мне тяжело находиться на улице. Когда раздался щелчок камеры, я будто снова переместился в то время. Будто всё это происходило снова. Потому что да, это всего лишь фото, но для него они значат гораздо больше. Это каждый закат и каждый восход луны, которые он должен был увидеть рядом с Минхо в сумерках; это каждый ужин, который они делили друг с другом в общежитии, в котором больше никто ни живёт; это каждый день, который он должен был провести с людьми, которых никогда не должен был бросать. – Джисон-а, – снова подаёт голос Минхо. Он прочищает горло, и становится понятно – вот-вот заплачет. – Джисон-а, худшее уже случилось. – Знаю, – он чувствует, как горячий гнев, с которым он ничего не может поделать, жжёт в груди. – Я знаю, и я думаю об этом каждый, блять, день. Я думаю о том времени, что у нас отняли! У нас должно было быть гораздо больше времени. Я думаю о тебе, чуть не говорит он. Я никогда не переставал думать о тебе. Минхо будто бы собирается встать, но быстро останавливается, его лицо искажается от боли, когда он переносит вес на колено. В глазах его тоже абсолютно ничего, кроме боли. – О времени? – его голос ниже от переполняющих эмоций, Джисон чувствует, как реагирует на него собственное тело – прилив желания, которое он никогда не мог контролировать. – О каком времени? Ты бросил меня. У тебя было время, а ты просто взял и избавился от меня! Своё время ты уничтожил собственными руками! – Тогда оно уже было уничтожено! Оно исчезло в ту самую минуту, когда кто-то опубликовал те сраные фотографии! – Нет! – Минхо почти кричит. – У нас с тобой… у нас всё ещё мог быть шанс! Джисон делает глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он мало что может сказать сейчас, но хотя бы может сказать правду. – В ту ночь, – начинает он, – когда я сказал, что у нас с тобой ничего не получится… – Да, – теперь Минхо говорит тише, его голос дрожит. – Я помню. – Я солгал. Он пересекает комнату и садится рядом. Он больше не может находиться так далеко от него, не тогда, когда он сидит здесь, в паре метров. – Я солгал, потому что не мог позволить тебе остаться. Минхо поворачивается к нему всем корпусом. Их разделяет едва ли полметра. – Почему? – А ты не видишь что со мной? Я не могу даже на улицу выйти. Я уже тогда знал, что станет еще хуже. Что я должен был делать? Ты был самым живым человеком, которого я знал, я не мог позволить тебе оставаться здесь, со мной, в этих четырёх стенах. Я не мог выйти из дома, хён! Каково мне было – тянуть тебя за собой на дно? Я должен был позволить тебе оставаться с тем, кто даже функционировать нормально не может? Минхо ничего не говорит, только смотрит. Какая-то часть младшего ждёт жалости, но выражение его лица непреклонно. – Ты всё решил за меня, – наконец говорит он. – Я любил тебя, Джисон. Я знал, что с тобой. Я всегда знал об этом. Не тебе было решать, справлюсь я с этим или нет! – Но это не одно и то же! – Джисон начинает дергать ногой, не в силах заставить себя остановиться. Он кладёт ладонь себе на бедро. – Я не просто «грустил». Всё… всё было гораздо хуже! Неужели ты не понимаешь? Я не могу выйти из этой чертовой квартиры! Ты был в парке, не мог двигаться, а я даже не смог прийти и помочь тебе из-за грёбаных панических атак! – Всё могло бы быть по-другому! Если бы я был рядом, может быть, я бы смог тебе помочь. Может быть, тебе бы не стало хуже. Джисон закрывает глаза ладонями и прерывисто вздыхает. Он не знает, как заставить Минхо понять, что он пытается ему сказать, и не уверен, что вообще хочет. Часть его, глубоко укоренившаяся внутри, трусливая, хочет, чтобы Минхо продолжал бороться за него. Он хочет, чтобы Минхо, пусть и не так многословно, но настаивал на том, что всё ещё любит его. – Ты бы остался, – говорит он. – Ты бы остался, даже если бы тебе было больно, а это последнее, чего я хотел. – Я бы остался? – недоверчиво усмехается старший. – Конечно, я бы остался! Я бы никогда не ушёл, не после всего, что случилось. – В этом-то и проблема! Ты должен был уйти! Они смотрят друг на друга, прерывисто дыша. Было бы так легко, думает Джисон, перекинуть ногу ему через бёдра, сесть к нему на колени. Джисон так сильно хочет вернуть его. Он наблюдает за лицом Минхо, видит, как гнев перерастает во что-то более горячее и опасное, и нутром понимает, что Минхо тоже этого хочет. Он подаётся вперёд, и их будто магнитом друг к другу притягивает. Минхо делает то же самое, склоняет голову, и Джисон видит, как трепещет пульс под тонкой кожей. Он чувствует тёплое дыхание на своей шее и так живо помнит вкус его губ. То, как Минхо кончиками пальцев впивался в его челюсть, чтобы поцеловать. То, как он скулил и притягивал Джисона ближе, когда тот дёргал его за волосы. – Хён, – шепчет Джисон. – Хён, можно мне…? Всё, чего он сейчас хочет, – это прижать Минхо к себе и разорвать на части. Хочет поместить колено меж его бёдер, хочет сделать ему приятно, хочет, чтобы Минхо умолял его о большем. Он хочет вернуться в то время, когда он знал его тело лучше, чем своё собственное. Хочешь, чтобы я встал на колени? почти спрашивает Джисон. Может быть, мне спросить вот так? Минхо не двигается и не отвечает. Он прикрывает глаза и вздрагивает, будто собирается с силами, чтобы сделать то, чего не хочет. – Нет, – наконец говорит он. Он отстраняется, резко и неожиданно, и это слово как удар в живот, как нож меж рёбер. Он был так близко. – Пожалуйста, – Джисон уже не может остановиться. – Пожалуйста, хён, я сделаю всё, что угодно. Минхо откидывается назад и прислоняет голову к стене за диваном. Его глаза всё ещё прикрыты. Он дышит как-то слишком часто. – Джисон, – говорит он. – Джисон, мы не можем. Я не могу. Ему нечего на это сказать. Он представляет, как падает перед ним на колени, припадая лбом к земле. Что угодно, думает он. Я приму всё, что ты мне дашь. – Не проси меня об этом, – продолжает Минхо. – Не после всего этого. Не надо так со мной. – Я не пытался… – начинает Джисон, но тут же понимает, что в этом нет смысла. Я не пытался попросить тебя исправить меня. Я делал это не потому, что искал в тебе утешения. Минхо открывает глаза и смотрит на него с тем выражением, которого Джисон никогда не видел. – У нас должно было быть больше времени, – просто говорит он. Джисон встаёт на дрожащих ногах, не решаясь сказать ни слова. Солнце за окном почти скрылось за горизонтом, но ещё не стемнело. Огни города ещё не осветили холмы вдалеке. Но он всё равно кивает и поворачивается к лестнице. Минхо не останавливает его.