godlight

Когда Джисон, свернувшийся калачиком на одной стороне кровати, – будто забыл, что теперь спит один, – просыпается на следующее утро, он слышит, как Минхо собирает свои вещи. Он садится, вертит головой, чтобы размять шею, и потирает глаза. Он во вчерашней одежде, влажной ото сна и уже далеко не свежей. – Хён, – говорит он, подползая к лестнице. – Хён, что ты…? Минхо поднимает голову. Он сидит на диванчике, вытянув повреждённое колено, и складывает стопку одежды на подушке рядом с собой. – Доброе утро, – голос его звучит так, будто он извиняется, будто он собирается сделать что-то, что Джисону не понравится. – Куда ты собираешься? – спрашивает Джисон, спускаясь по лестнице. Он слышит, как потерянно и грустно звучит голос даже для собственных ушей, и внезапно чувствует себя на много лет моложе. Джисон вспоминает время, когда ему было восемнадцать, как отчаянно он тогда пытался понравиться главному танцору группы. Вспоминает ту трепещущую боль в груди, от которой не в силах был избавиться, а теперь поверить не может, что вернулся к тому моменту, когда из них двоих чувствовал только он. – Мне нужно назначить операцию, – говорит Минхо. – На колено. – Не знал, что нужна операция. – Я и сам только узнал, – отвечает он. – Вчера, когда был в больнице. Джисон кивает. Он понимает, что грядёт что-то ещё. – Поэтому я на время останусь у Хёнджина с Сынмином, – продолжает он. – Я не могу больше каждую ночь подниматься на второй этаж и не смогу находиться здесь после операции, тут слишком мало места. Джисон, застыв, смотрит на свой рабочий стол. Он больше не знает, как выглядит жизнь без Минхо. Прошло так мало времени с тех пор, как старший появился у его двери, но весь его мир уже переориентировался на что-то до боли знакомое. Он не хочет этим вечером ложиться спать в пустой квартире. Он не хочет возвращаться к жизни, где будущее не сулит ничего, кроме пустоты, серых дней, одиночества и воспоминаний о жизни, которая давно потеряна. Солнце смещается, поднимаясь над крышей здания через дорогу – резкий луч света проникает через окно и делит комнату пополам. Джисон – с одной стороны, Минхо – с другой. – Уверен, что это не из-за прошлой ночи? – спрашивает Джисон. Он пытается быть настолько честным, насколько может, – настолько, насколько был бы Минхо, поменяйся они местами, – но старший внезапно кажется таким далеким, что Джисон чувствует дрожь по всему телу – настолько сильно хочется, чтобы он остался. – Нет, – отвечает Минхо. – Дело не в этом. Но Джисонни… Подобное не может повториться. Ты же знаешь – это невозможно. Нет, возможно. Они оба этого хотят. Им обоим это нужно. – Почему? – спрашивает Джисон. – Почему невозможно? Минхо вздыхает и откладывает толстовку в сторону. Он почти рефлекторно начинает массировать колено, не глядя в глаза. – Знаешь, я правда не хотел, чтобы ты узнал об этом, – голос у Минхо почему-то звучит ещё слабее, чем у Джисона. – Я хотел избавиться от своих чувств, после того, что ты сделал, и, когда понял, что не смогу – решил просто притворяться, – он делает вдох. – Но я просто, блять, я не могу, Джисон. Когда дело касается тебя, я не могу притворяться. Ты не представляешь, как я скучал по тебе, и продолжал думать, что на расстоянии станет легче, но нет. Не стало. И вот к чему мы пришли, мы снова здесь. – Вот именно, – отвечает Джисон. – Мы снова здесь. – И ничего не изменилось. Мы всё те же, кем были тогда. – Я запаниковал! Теперь всё открыто, теперь все знают правду! – на последнем голос срывается, и Джисону кажется, что собственное тело в несколько раз уменьшается в размерах. – Мы не готовы, – Минхо, наконец, поднимает глаза; его лицо напряжено, каждая морщинка, каждый мускул. По ноздрям видно, как он тяжело дышит и пытается не дать Джисону увидеть этого, губы поджаты в тонкую линию. Джисон слышит собственный голос быстрее, чем осознаёт, что говорит. – Нет! Нет, это ты не готов! Не говори мне, что мы не готовы, когда я стою прямо здесь и говорю тебе, что готов. Только ты не готов. – Ты бросил меня, – челюсть Минхо напрягается. – Не забыл? Это ты положил всему конец – не я! Если я и не готов, то только поэтому, Джисон! – И я жалею об этом! Мне жаль, Минхо! Это была ошибка, и я не должен был этого делать, и ты, блять, не представляешь, как я жалею об этом. Но я не умею поворачивать время вспять, и не знаю, как доказать тебе, что на этот раз всё будет по-другому! Я даже не знаю, как тебе помочь. Джисон хочет, чтобы Минхо разозлился. Чтобы дал ему пощёчину, чтобы накричал, чтобы сделал что угодно, чтобы доказать, что он хоть что-то чувствует. Так же сильно, как Джисон. Но Минхо только подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. Он выглядит замученно, и Джисон запоздало вспоминает, что Минхо больно. Что вся причина, по которой они ведут этот разговор – Минхо нужна операция. – Джисон-а, – говорит он, – Пожалуйста. Я знаю… я знаю, что ты сожалеешь, и не сержусь. Правда. Но я не могу. Мне больно, неужели ты не понимаешь? Мне, блять, больно. Джисон хочет просто упасть на пол. – Я понимаю, – ему с трудом удаётся сказать это. – Мне тоже. Минхо заканчивает собирать свой чемодан, и Джисон помогает ему подняться на ноги. Как раз перед тем, как Хёнджин звонит в дверь, Минхо хватает Джисона за щёки и на мгновение прижимается губами к его лбу.

***

Минхо делают операцию в день, когда выпадает первый снег. Всё начинается ранним утром, когда солнце ещё не взошло, и, к тому времени, когда он выходит из палаты и садится в машину, уже наступает полдень. Минхо чувствует слабость, от наркоза кружится голова; он вытягивает ногу поперёк заднего сидения – колено забинтовано и зафиксировано. Выглядит, как чужое. – Ты в порядке? – спрашивает Хёнджин, нервно наблюдающий за ним в зеркало заднего вида. Сынмин ведёт машину необычно медленно, будто пытаясь не травмировать его колено, и несколько минут тратит на парковку, стараясь подвезти их как можно ближе к дому. – Хочу спать, – подаёт голос старший. – Я устал. – Да, ясно, почему, – Хёнджин прикусывает губу. – Болит? – Пока нет, – Минхо морщится, когда Сынмин выходит из машины и открывает заднюю дверь, чтобы помочь ему выйти. Когда Минхо встаёт, голова кружится так, что он неожиданно падает на младшего, который чуть не теряет равновесие. Хёнджин спешит помочь. У Минхо есть костыли, и медсёстры даже заставили его попрактиковаться с ними в больнице, но сейчас он накачан обезболивающими, поэтому, шатаясь, шагает внутрь, пока Хёнджин с Сынмином держат его за талию. И Минхо слишком устал, чтобы чувствовать себя глупо из-за собственной беспомощности. Хёнджин ещё до того, как они отправились в больницу, подготовил диван, за что Минхо чертовски ему благодарен. Он опускается на подушки, и, как только мышцы расслабляются, вся оставшаяся энергия постепенно покидает тело. Теперь Минхо хорошо видит свою ногу. Колено забинтовано, поэтому швов не видно; сама нога тоже забинтована – от середины голени до середины бедра; колено закреплено в громоздкий бандаж, удерживающий суставы неподвижными. Нервный блок ещё не прошёл, к нему будто прикреплена чужая конечность: он видит её, может к ней прикоснуться, но не может почувствовать или пошевелить ею. – Вот, – Сынмин протягивает ему стакан воды и две таблетки обезболивающего. – Я установил таймер, так что мы не пропустим ни одной дозы. – Спасибо, – говорит Минхо, приняв стакан и проглотив таблетки. Он чувствует на себе взгляд Сынмина, чувствует, как Хёнджин маячит где-то рядом. Всё это бесит. Бесит, что теперь не может без них, и что ближайшие несколько недель придётся провести на их диване, – тоже. Минхо не заслуживает того, чтобы ему помогали сходить в туалет, отвозили на осмотр и реабилитацию, окружали заботой, подобно семье. И Минхо ненавидит себя за это. – Тебе нужно поспать, – говорит Хёнджин, нависнув над его головой. Хёнджин указывает на одеяло, которое до этого бросил на спинку дивана, и Минхо натягивает его себе на ноги. На дворе зима, но штанов, которые можно было бы надеть поверх бандажа, у Минхо просто нет, поэтому он в шортах. Поспать звучит неплохо. Сон – это, пусть и временная, но передышка от реальности, и эту реальность он хочет забыть больше всего на свете – когда Минхо спит, он не думает о том, что будет завтра или послезавтра. Как будут проходить дни, пока заживает колено, и как они будут проходить после. Потому что это вопрос, на который он всё ещё не знает ответа. Операция была непосредственным, неотложным фактором, но никто, включая Хёнджина с Сынмином, не упоминал, что они будут делать, когда он выздоровеет. Он не может оставаться здесь, в чужом доме. Он не может прожить всю жизнь, так и не поговорив со своими родителями. Однажды он должен принять решение. Но не сейчас. Сейчас, напоминает он себе, всё, что ему нужно, это спать, а когда он проснётся, – приложить к колену лёд и снова принять лекарства. – Да, – говорит Минхо, понимая, что слишком долго не отвечал младшему, – Да, поспать. Сынмин кивает и уходит, оставляя стакан воды. – Мы спустимся, когда сработает таймер, – говорит он на ходу, – И принесём лёд. Минхо на мгновение приходит в голову мысль, что им совсем не нужно подниматься наверх – он почти уверен, что смог бы заснуть даже с вечером караоке прямо под ухом, – но стоит только прикрыть глаза, и нет сил даже говорить. Через пару минут он засыпает. Минхо не уверен, как после этого оказывается в машине с Джисоном. Она припаркована у дороги, ведущей в Пугаксан, всё под тем же деревом, но в этот раз ветви его голые, а стёкла машины запотели от тепла их тел. Идёт дождь, тротуар снаружи медленно темнеет от воды, жуткий туман цепляется за сырую землю, вьётся вокруг стволов деревьев, как кот, ожидающий, когда его покормят, у ног хозяев. – Хён, – говорит Джисон. Минхо смотрит на него и понимает, что спит, – понимает, и ему всё равно. Они на заднем сидении, без одежды, Джисон сидит у него на коленях, и Минхо запоздало понимает, что никакой травмы нет. Если бы было больше места, думает Минхо, он бы перевернул младшего и уселся на пол прямо меж его бёдер, и ему было бы глубоко наплевать, что после этого начнут болеть колени. – Ханни, пожалуйста, – шепчет он, потому что знает, что всё не по-настоящему. – Поцелуй меня. Джисон склоняется, помещая руки по обе стороны от его головы, покусывает его нижнюю губу и проглатывает тихий стон, слетевший с его губ, пока Минхо пытается притвориться, что всё это на самом деле. Если хорошенько притвориться, возможно, получится стать человеком, состоящим из чего-то, кроме одних лишь желаний. – Прикоснись ко мне, – почти шепчет Джисон ему в губы, пока целует его. – Пожалуйста. Ладони Минхо автоматически находят его бёдра – так легко, так привычно. Это пришло со временем, с годами, ушедшими на запоминание некогда чужого тела, – теперь Минхо позволяет себе брать всё, что только захочет. Джисон тянется ближе и двигает бёдрами, пока Минхо задает направление, толкаясь ему навстречу и впиваясь пальцами в кожу. – Пожалуйста, – снова шепчет Джисон. Оседлав старшего, он медленнее, чем когда-либо раньше, и каждый раз, когда опускается, Минхо попадает точно в нужное место: младший задыхается и вздрагивает, тело напрягается от удовольствия. На лбу проступает пот, голова кружится, мысли путаются от того, как ему хорошо, когда Джисон сжимается. – Я рядом, – отвечает Минхо, толкаясь бедрами, – Я здесь, Ханни. – Я не чувствую тебя, – Джисон всё так же двигается, но смотрит уже не на него – куда-то вдаль, на что-то, чего, возможно, и нет вовсе. – Но я здесь, – Минхо пытается усилить хватку, прижимая Джисона ближе к себе. Одной ладонью он обхватывает затылок младшего, пытаясь притянуть к себе для поцелуя, но Джисон сопротивляется. – Хён, я тебя не чувствую. У Джисона странно ровный голос. Звучит как заранее записанная дорожка, будто кто-то совершенно безразлично читает чужой сценарий. – Я здесь, – повторяет Минхо, – Я здесь, рядом. Посмотри на меня. Но Джисон застывает на месте. Внезапно они оказываются одеты, Джисон всё ещё сидит у него на коленях; в машине стало холоднее, Минхо дрожит. Пахнет, как сырой асфальт, как первый зимний дождь; пахнет, как в ресторане чуть дальше по дороге: пряностями, жаром и мясом, шипящим на огне. – Как думаешь, они увидят нас? – подаёт голос Джисон. – Они заметят? Минхо не двигается. Он никогда не верил людям, которые говорили, что чувствуют страх, но сейчас сам его чувствует – кислый запах влажных простыней, крик в темноте, Джисон, у которого начинается приступ паники. Паники, которую Минхо никогда не умел контролировать. – Кто? – тихо спрашивает он. – Они. Там, снаружи. Чувствуя, как мир вокруг начинает искажаться, Минхо смотрит поверх плеча Джисона. Мимо окна проходят люди. Он не знает, кто они такие. Их лица расплывчаты, будто смотришь на толпу людей без очков, а их одежда – рваные по краям цветные полосы. Минхо щурится, пытаясь разглядеть хоть кого-то конкретного, и на минуту кажется, что он видит Чана, его растрёпанные вьющиеся волосы, сгорбленные плечи. Чан выглядит так, как в тот день, когда узнал о лжи, в которой жили они с Джисоном. Как только его фигура проясняется, как только Минхо становится уверен, кого видит под проливным дождём, Чан исчезает, и его заменяет Феликс – он обхватывает руками живот, будто защищая себя от чего-то. Затем он превращается в Чонина, озирающегося по сторонам, будто заблудившегося. Он превращается в Чанбина. Чанбин – в Хёнджина, а тот – в Сынмина. – Не двигайся, – говорит Джисон, и Минхо понимает, что даже если захотел бы пошевелиться – не смог бы: мышцы онемели. Он пытается сесть, пытается поднять руки, но тело не слушается, а Джисон всё ещё сидит сверху. Он пытается вдохнуть, но в лёгкие попадают лишь крупицы воздуха. – Дай мне встать, – говорит он. – Мне нужно сесть. – Так безопаснее, – Джисона тоже размывает, он будто из тумана, густеющего снаружи. Одна из фигур за окном останавливается и поворачивается лицом к машине. Человек держит что-то в руках и указывает этим предметом в окно. – Н-нет, – говорит Минхо себе под нос, и через мгновение его ослепляет вспышка камеры, – салон освещает белым. Человек исчезает, сгорая в ярком свете. Минхо снова пытается оттолкнуть Джисона, кладёт руки ему на плечи, но, как только его охватывает облегчение от того, что он снова может двигаться, Минхо понимает, что в руках ничего, кроме пустоты. Джисон исчез, и он остался один. Встав на колени, Минхо подползает к окну машины, выходящему на улицу, и прижимается носом к стеклу. Теперь перед ним только одна фигура – человек, медленно спускающийся с горы; он рукавом протирает окно, чтобы рассмотреть его. Тот поднимает голову, его лицо бледное, глаза тёмные, пустые, и Минхо понимает, что это его отец. – Папа! – кричит он так громко, как только может. – Папа, прости меня. За что он извиняется? За то, что исчез и так и не поговорил с ним? За то, что опозорил семью? За то, что больше не заслуживает уважения? Отец, не двигаясь, смотрит в окно, а Минхо прижимает одну руку к стеклу, словно пытается дотянуться до него. Другой рукой он нащупывает ручку – если сможет выйти из машины – сможет добраться до него и убедиться, что отец его слышит. Но ручки нет. Нет ничего, за что можно было бы ухватиться. Отец за окном держит что-то в руках, баюкая, словно ребенка. Только спустя долгие несколько секунд Минхо понимает, что это его похоронный портрет. – Я не умер, папа! – умоляюще кричит он. – Я здесь, я жив! Минхо цепляется за стекло, пытаясь опустить его, чтобы отец услышал, что он жив, но вдруг разносится звук будильника. Минхо дико оглядывается в поисках источника звука, но телефона нигде нет. Когда он поднимает голову, чтобы снова посмотреть на отца, его уже нигде нет. Минхо обессиленно прикрывает глаза. Слышит чей-то голос над ухом. – Хён. Хён, проснись. – Джисон, – шепчет он, не открывая глаз. – Джисон, где ты был? – Хён, – снова слышит он, понимая, что это никакой не Джисон. – Хён, мне жаль, но Джисона здесь нет. Это Хёнджин. Минхо заставляет себя открыть глаза. Солнце уже опустилось за горизонт, а это значит, что он проспал весь день; колено, онемевшее за время сна, начинает пульсировать. Минхо тянется к кофейному столику, пытаясь нащупать там свои очки. – Прости, – говорит он, когда мир возвращается в фокус. Хёнджин стоит на коленях рядом с диваном, держа в одной руке таблетки, а в другой – его телефон, и смотрит обеспокоенно. – Джисона здесь нет, хён, – повторяет он, когда Минхо поднимает голову. – Я могу… может, мне позвонить ему? Да, почти отвечает он. Минхо устал; ему больно, и ему нужен Джисон. Он хочет, чтобы Джисон погладил его по волосам, свернулся калачиком у него за спиной и поцеловал в затылок. Он хочет снова чувствовать себя в безопасности, а так – только рядом с младшим. Минхо нужны тепло и комфорт, которые могли принести только его прикосновения. – Нет, – вместо этого говорит он. – Просто… просто странный сон. Не волнуйся. – Хорошо, – Хёнджин протягивает ему таблетки, и Минхо, наконец, замечает, что на младшем одни лишь боксеры. – Который час? – Уже девять, – отвечает Хёнджин. – Мы… – он замолкает и проводит рукой по волосам. – Мы просто фильм смотрели у меня в комнате. – Мне как-то не по себе, – говорит Минхо вместо того, чтобы попытаться понять, почему язык тела младшего кажется ему таким странным. Он не уверен, может, ему просто кажется, что что-то не так, – он устал и дезориентирован. – Я ведь… я занимаю ваше место, занимаю комнату Сынмина. – Всё в порядке, – отвечает Хёнджин. Он не смотрит ему в глаза и неловко переминается с ноги на ногу. – Мы не против, ты можешь пойти спать к нему в комнату, если хочешь. Тебе не обязательно оставаться на ночь здесь. – Нет, мне хорошо и на диване. Пусть Сынмин идёт к себе, если хочет, – он делает паузу и добавляет. – Ты тоже почаще спускайся сюда, я не против. Хёнджин оглядывается через плечо, видимо, сам этого не осознавая. – Мы не хотим беспокоить тебя, – говорит он. – Нам и наверху хорошо. Тебе что-нибудь принести? Воды, может? Или, может, ты есть хочешь? Тебе пора поесть, давай я что-нибудь приготовлю. Минхо крайне скептически относится к его кулинарным способностям, но Хёнджин все равно готовит ему рамен, и Минхо остаётся только заставлять себя не уснуть, чтобы дождаться. После Хёнджин помогает ему привязать к колену пакет со льдом, а затем – лечь обратно. – Эй, – тихо зовёт Хёнджин, отнеся пустую тарелку в раковину, и протягивая ему стакан воды. – Не хочешь родителям позвонить? – он видит, как Минхо уже открывает рот, чтобы ответить, поэтому продолжает. – Я спрашиваю не потому, что не хочу, чтобы ты оставался у нас. Мне просто кажется, они хотели бы знать… об этом. Минхо смотрит на пакет со льдом, привязанный к ноге, а не на младшего. – Я не могу. Я… я подвёл их. Я даже не знаю, что могу им сказать. – Хён, – говорит Хёнджин, – ты влюбился. Это не ошибка. Минхо морщится. Хёнджин говорит об этом так открыто, так снисходительно и без капли осуждения, что Минхо просто не может не думать о том, как столько лет лгал ему. Как лгал им всем. – Не могу, – снова говорит он, прикрывая глаза и скрещивая руки на груди в надежде хоть так сдержать боль внутри. Хёнджин кивает. – Хотя бы подумай об этом, – мягко просит он. Хёнджин встаёт на ноги и отступает, – Минхо смотрит ему в спину, пока тот не исчезает наверху, выключая за собой свет. В темноте гостиной Минхо смотрит в потолок и пытается не думать о Джисоне. Он уверен, что тот ещё не спит; если бы Минхо сейчас был с ним, сам наверняка лежал бы уже в постели. Он бы свернулся калачиком на боку, наблюдая за тем, как Джисон, сгорбившись над своим ноутбуком, работает; он бы прикрыл глаза и просто наслаждался тем, как младший подпевает почти законченной мелодии, льющейся из наушников. Джисон был бы прекрасен, думает он. Джисон всегда прекрасен. Только ты не готов, звучит голос младшего между воспоминаниями и реальностью, и где-то глубоко внутри снова становится больно. Минхо не привыкать – человек, которым он стал, соткан из боли – всё, построенное на этом фундаменте – так же ненадёжно, как дом на сваях: одно неверное движение, и он рухнет под собственным весом. Хотя Минхо всё ещё пытается убедить себя, что ничего, в общем-то, не изменилось. Они с Джисоном – всё те же, кем были раньше. Они были честны друг с другом, но Минхо по-прежнему не знает, как выглядело бы их будущее, сложись всё по-другому – они так и жили бы в этой крохотной квартирке, никогда не покидая её стен? Они так и были бы теми мальчишками, какими были раньше? Как бы Минхо чувствовал себя в этом мире? Кем бы он был? Ты и сейчас не знаешь, кто ты, напоминает он себе, и, возможно, в этом и вся проблема. В отличие от будущего Джисона, его будущее непостижимо, где бы и с кем бы он ни был. Он сказал ему, что они не готовы, но, возможно, всё дело в том, что это ему всё ещё больно. Он слышит, как Хёнджин с Сынмином приглушённо разговаривают наверху. Он скучает по этому, он хочет, как у них. Снова устраиваясь на диване, он пытается сосредоточиться на их голосах, но, когда, наконец, засыпает, всё ещё думает о Джисоне. Это несправедливо, думает Минхо перед тем, как погрузиться в сон, что спустя столько времени он всё ещё думает о Джисоне каждую секунду, потому что не знает, как остановиться.

***

К четвёртому дню становится невыносимо. Колено болит, несмотря на обезболивающие, а из-за того, что каждую ночь Минхо приходится спать на спине с приподнятой ногой, выматывает даже во сне. Он ничего не делает, большую часть своего времени проводит на диване, периодически ходит в ванную, – даже сосредоточиться на сериале или хотя бы собственном телефоне, кажется, просто невозможно. Наступает первый день, когда и Сынмин, и Хёнджин уходят на работу, и Минхо втайне этому рад – его всё раздражает настолько, что кожу покалывает, будто срыв может случиться в любой момент, и становится всё тяжелее постоянно напоминать себе, что он должен быть благодарен им. И Минхо благодарен, правда. Он благодарен Хёнджину, который заказывает ему еду и приносит всё, что нужно, даже когда Минхо не просит об этом; он благодарен Сынмину, который осторожно помогает вставать, когда ему нужно в ванную, и не обращает внимания, когда Минхо тихо ругается себе под нос. Он благодарен Хёнджину за то, что он так внимателен, он благодарен Сынмину за то, что он притворяется, будто всё нормально. Но если отбросить благодарность, он не помнит, когда ему в последний раз нужна была чужая помощь. Минхо рано повзрослел и стал самостоятельным человеком еще в средней школе, и сейчас, когда Хёнджин с Сынмином помогают ему в таких элементарных вещах, как поесть и помыться, это чувство уязвимости, которое обычно приходит с травмой или болезнью, чуждо и неприятно. Первое послеоперационное обследование состоится через несколько дней, и реабилитация начнется только после этого; всё, что Минхо остается делать до этого момента, – практиковаться в ходьбе на костылях и читать буклет с упражнениями для физиотерапии, и чем дольше он ощущает собственную бесполезность, тем больше разочаровывается в себе. – Я позвонил Чанни-хёну, – говорит Сынмин, надевая пальто и запихивая свои вещи в сумку, пока Минхо сидит без бандажа и пробует медленно сгибать и выпрямлять ногу. – Он чуть позже приедет с едой и лекарствами. Старший поднимает глаза. – Я справлюсь сам, – говорит Минхо. Он хочет спокойно пожалеть себя. Один. – Ты сказал, что тебе нужно помыть голову, – напоминает Ким. – И я не хочу оставлять тебя одного. – Ты мне не доверяешь? – огрызается Минхо быстрее, чем успевает подумать. Он знает, что Сынмин не это имел в виду, и ему отвратительно от самого себя: младший делает всё, чтобы помочь, а Минхо ведет себя так по-свински. Сынмин вздыхает. – Я не говорил этого, и ты прекрасно понимаешь, о чём я, – он не смотрит на Минхо, когда добавляет: – Я знаю, что тебе больно, знаю, как тебя это бесит, но не злись на меня. Минхо чувствует себя ребёнком, которого только что отругали. – Извини, – тихо говорит он. – Я не… – Знаю, – прерывает его Сынмин. – Постарайся быть милым с Чаном, хорошо? – Постараюсь. Минхо наблюдает за тем, как Сынмин спокойно выскальзывает наружу, заперев за собой дверь, и остаётся один, продолжая осторожно сгибать и разгибать колено, больше не пытаясь сдерживаться и корчась от боли. Его никто не видит, – по крайней мере, на ближайшие несколько часов, – и никто не начнёт беспокоиться, увидев это. Он понимает, что скоро станет лучше, что он пойдёт на реабилитацию, что выбросит свои костыли, что всё в конце концов станет, как раньше. Но сейчас он попросту не может заставить себя поверить в это. Минхо опускает взгляд на колено – разрезы скрыты под повязками, которые он обычно меняет в душе, – и представляет, как его мышцы начинают атрофироваться, а вместе с ними и его будущее. К тому времени, как появляется Чан, наступает полдень. Минхо упирается пяткой в стул перед собой, стараясь держать ногу полностью вытянутой, когда слышит копошение у входной двери. На мгновение он думает о том, что нужно встать и открыть её, но потом понимает, что Чан и сам прекрасно справляется. Конечно, он знает код, напоминает Минхо себе. В отличие от тебя, он был с ними всё это время. Чан скидывает ботинки, вешает пальто и входит в гостиную, неся еду в одной руке и таблетки – в другой. – Привет, – говорит он, и в голосе столько сочувствия, что Минхо чувствует, как у него от этого волосы дыбом встают. – Ты как? – Мне больно, от меня никакой пользы, а у меня на голове можно мясо жарить, – понимая, что это было грубо, он добавляет. – Привет, хён. Чан вздыхает. – Не переживай, – говорит он. – Если хочешь, могу помочь хотя бы с последним. – К моим волосам ты не притронешься. У Чана на лице написано, что, если понадобится, он готов хоть в одежде в душ залезть, лишь бы помочь. Минхо ненавидит это в нём, но в то же время любит. Вот только вместо того, чтобы признать это, Чан спрашивает: – Колено можно мочить? – Мочить нельзя, – отвечает Минхо, – но мне нужно сменить повязку. Выделений больше нет, так что, наверное, ничего страшного, если туда попадёт немного воды. Чан морщится – очевидная и очень слабая попытка не показывать отвращения. – О, да ладно, – говорит Минхо. – У тебя ведь с запястьем то же самое было? – Это была артроскопическая операция, – с болью в голосе отвечает старший. – И… стой, откуда ты вообще знаешь о ней? – Хёнджин рассказал, – отвечает он в свою защиту, и только потом осознаёт, – А что, мне не нужно было знать об этом? Выражение лица старшего становится каким-то слишком спокойным и ровным – Минхо оно хорошо знакомо, именно так Чан выглядел, когда злился во время собраний в компании. – Нет, – так же спокойно отвечает он. – Просто я ни разу не упоминал об этом, и тебя во время операции здесь, вроде как, не наблюдалось. Минхо морщится. Он напоминает себе, что не имеет никакого права на ту жизнь, которую, сбежав, оставил здесь. Он делает глубокий вдох, задерживая воздух в лёгких, пока не успокаивается. – Ладно, – говорит он, – Кажется, я видел пластиковый стульчик во дворе, можно поставить его в душ. – А как ты мыл голову до этого? – На кухне, в раковине, – отвечает Минхо, – Но это всё, что мне оставалось. Чан, кажется, соглашается, а затем уходит за стулом. Принеся его в ванную, споласкивает под душем, а затем опускается перед Минхо на колени и помогает ему снять повязку. Минхо, на самом деле, не нужна помощь, – не с этим, – но он знает, что Чан хочет помочь, поэтому просто ждёт. Всего на мгновение он представляет, что было бы, будь на месте Чана Джисон, но изображение младшего на коленях перед ним – слишком, тем более, когда лицо Бана находится в полуметре от его промежности. Осторожность, с которой Чан прикасается к нему, будто боится поранить, – единственное, на чём стоит сосредоточиться. Минхо снова чувствует себя странно, уязвимо, будто его тщательно скрытая мягкая натура оказалась снаружи, и Минхо вдруг вспоминает о том времени, когда все они буквально жили друг на друге, и для них это было абсолютно нормально. Тогда такие прикосновения были чем-то совершенно обыденным: Минхо подставлял ладонь под палочки с едой, пока кормил Феликса, Джисон, желая получить внимание, тёрся головой о плечо Чанбина, Чан аккуратно наклеивал тейпы Хёнджину на плечо. – Вот, – говорит старший, снимая остатки бинтов с колена. На нём три надреза темно-фиолетового цвета на фоне бледной кожи, но крови уже нет, и всё не так ужасно, как Минхо себе представлял. – Спасибо, – говорит он. Минхо ждёт, когда внезапная тихая ностальгия покинет его и сменится обычный волной раздражения от того, как он беспомощен, но этого не происходит. Чан помогает Минхо встать, а затем – сесть на стул, стоящий в душе. – Будет намного проще, если ты перенесёшь вес на обе ноги, – Чан уже тянется к подолу футболки Минхо, но тот шлёпает старшего по руке. – Нет, свою работу ты выполнил. Иди уже. Чан, повиновавшись, оставляет его мыть голову, – на это уходит слишком много времени. С Чаном невыразимо комфортно, Минхо и сам удивлён тому, как с ним хорошо. С Джисоном он чувствовал постоянное, мучительное напряжение, усиливавшееся всякий раз, когда они хотя бы немного дотрагивались друг до друга, потому что Минхо не знает, как прикасаться к Джисону, не зажигаясь внутри. С Чаном чувствуется напряжение, но его тяжесть намного меньше, чем раньше. Чан никогда не позволял ему отказываться от собственной помощи. С ним всё по-другому, если сравнить с теми же Сынмином или Хенджином. Приятно позволять кому-то прикасаться к себе без какого-либо умысла. Выйти из душа и переодеться – неловко, но Минхо справляется, умудряясь не поскользнуться. И, когда он возвращается в гостиную, Чан уже разливает по чашкам суп из бобовых ростков и аккуратно расставляет закуски на кофейном столике. Минхо снова садится на диван, чувствуя, как с мокрых волос на затылке стекают капли, и пробует суп. Прикрыв глаза, он стонет. – Вкусно? – Да. Последние несколько дней я ел только рис с солеными крекерами – аппетита не было. Чан знает, что Минхо никогда не любил сидеть на диете, поэтому сочувственно кивает. Несколько долгих мгновений они едят в молчании, пока Чан не делает этот зловещий вдох – сейчас начнётся серьёзный разговор, – и не заговаривает. – Ты звонил родителям? – спрашивает он. Минхо слышит, как усердно Чан делает вид, что не планировал этот разговор, и чувствует, как начинает злиться. Всё это время Чан ждал, чтобы сказать Минхо, что делать в ситуации, о которой он понятия не имеет. Чан не понимает. Он не может этого понять. – Нет, – коротко отвечает Минхо. Может, если он просто откажется продолжать, Чан сдастся. Чана, однако, это не смущает, и скорее всего, это он тоже спланировал. – Ты должен связаться с ними, – продолжает Чан. – Я не имею в виду, типа, прямо сейчас, но я бы не хотел быть родителем и не знать, где находится мой ребёнок, и что у него травма. Я бы не хотел быть лидером группы и не знать, что один из моих мемберов тайно спит с другим, слышит Минхо. – Они знают, что ты вернулся? – Чан перестаёт есть, но всё ещё держит в руке ложку и смотрит в чашку, продолжая делать вид, что это совершенно случайная тема, совершенно случайный разговор. – Они вообще знали, что ты уехал? – Не знают, – отвечает Минхо отрывистым голосом. – Но они знают о нас с Джисоном, знают, что я был в Японии. – А о колене? – Чан либо не замечает, либо демонстративно игнорирует то, как всё тело Минхо напрягается, и как быстро он уходит в себя. – А что с ним, – Минхо не формулирует это как вопрос, и он точно знает, что Чан пытается спросить, но весь этот разговор кажется таким знакомым. «Не хочешь родителям позвонить?» спросил Хёнджин в ночь после операции. Минхо понимает, что они с Чаном желают ему только добра – он знает, правда, – но в то же время он хочет, чтобы они оба просто отстали. – Они знают, что у тебя травма? – Нет. Не знают. Чан, похоже, начинает нервничать – он откладывает ложку и смотрит прямо на Минхо. Он немного покраснел, а в глазах беспокойства о его семье больше, чем у Минхо было за весь прошедший год. – И что ты собираешься делать после реабилитации? – спрашивает он. – Расскажешь им или снова сбежишь, не попрощавшись? Теперь Минхо понимает, что они говорят совсем не о родителях, и он понятия не имеет, что сказать. Разве слова вообще могут что-то исправить? Никакое чувство вины не сможет вернуть доверие, которое он потерял. – Я не сбегу, – в конце концов выдавливает Минхо, но обещание, которое он так и не даёт, говорит громче. – Я не понимаю, – Чан проводит рукой по волосам и смотрит с пустотой в глазах. – Я не понимаю, как ты мог так просто уйти, и не понимаю, как ты можешь возвращаться и вести себя так. – Как? – Минхо чувствует, как злость начинает покалывать кожу. – Так, – он обводит рукой комнату. – Я понимаю, что ты злишься, знаю, что тебе больно, но мы пытаемся помочь. Ты ведешь себя так, будто бы мы, блять, отреклись от тебя, но это не так, и я не понимаю, что происходит, почему ты так разозлился на нас. – Я не злюсь на вас. Я никогда не злился на вас. – Тогда почему ты не можешь просто взять и поговорить со мной? Почему ты ни с кем не говоришь? Я не хочу снова потерять тебя, Минхо! Я хочу понять, как помочь тебе! Минхо прикрывает глаза и щиплет себя за переносицу. Колено болит от утренних упражнений, отдавая болью вверх по бедру, и всё, чего ему сейчас хочется – это лечь в постель и забыть обо всём: об операции, о Джисоне, о том, как сейчас Чан смотрит на него. – Я сам не знаю, как мне помочь, – наконец, говорит Минхо. – Зачем тебе это? Я облажался, хён. Вы все продолжаете говорить, что я должен был остаться после всего, что случилось, но я просто, блять, не понимаю, как. Что я должен был делать? – он останавливается и с трудом сглатывает ком в горле. – Минхо, – начинает Чан, но он качает головой. – Нет, но, если честно, – продолжает Минхо, слыша, как собственный голос становится всё громче и громче, понимает, что начинает кричать, и не может остановиться. – Скажи, что я должен был делать?! Да, вы говорите, что ваша жизнь не разрушена, и я верю вам, я вижу это, но всё было бы по-другому, не сделай я то, что сделал! Вся наша жизнь была бы проще! Ты бы не… мы бы всё ещё были на сцене, мы бы выступали, как всегда и мечтали. Думаешь, я смогу перестать винить себя в этом? Думаешь, я смогу так просто говорить себе, что всё это не из-за меня? Мы были одной группой. На мне, блять, была ответственность, а я всех подвёл! – Мы были не просто группой, – говорит Чан. Ещё секунда, и он заплачет. – Мы – твоя семья. Мы всегда были твоей семьёй. – Значит, тебе нужно было выбрать кого-то лучше меня! – он хочет встать на ноги, хочет двигаться, – его небольшого тела не хватает на всё, что происходит внутри него; он не знает, как обуздать все эти рвущиеся наружу чувства. – Значит, я не заслуживал быть частью вашей семьи! Что-то в лице Чана меняется. Он надолго замолкает, и Минхо видит, как напрягается его челюсть, когда он стискивает зубы. Он вытирает глаза тыльной стороной ладони и встаёт, и Минхо вдруг вспоминает момент, когда он, будучи ещё лидером, решил, что пришло время сказать последнее слово. – Повзрослей, – говорит он после минуты мучительного молчания, которое Минхо не знал, как нарушить, даже если бы попытался. – Я устал. Мы устали. Никому не станет лучше от того, как ты наказываешь себя. Ни Джисону, ни твоей семье, ни тебе самому. Минхо только хлопает глазами. – Я не наказываю себя, – говорит он, а затем замолкает. Он наказывает себя. Он всё это время наказывал себя. Он делает вдох и начинает снова, – Я потерял всё. Я не знал, как смотреть вам в глаза. Я подумал, что, если я исчезну, может быть, у всех вас всё ещё будет шанс начать свою карьеру заново. Я ненавидел себя и думал, что вы – тоже. Он ожидает сочувствия. Он ожидает, что Чан успокоится, сядет обратно, обнимет его и притянет к себе; он ожидает, что Чан снова протянет ему руку и терпеливо подождёт, пока он примет его помощь. Потому что так было всегда. Только вот Чан будто бы злится ещё сильнее. – Я тоже ненавидел себя, – тихо говорит он. – Ты даже представить себе не можешь, как сильно, Минхо. Я был вашим лидером, неужели ты этого не понимаешь? Я отвечал за вас. Не тебе жалеть о случившемся. – И что? Значит, если бы ты всё сделал правильно, ничего бы этого не случилось? Думаешь, смог бы спасти нас? Чан нервно, бессознательно вращает правым запястьем. – Ты не дал мне даже шанса попробовать! Я не говорю, что я мог бы всё исправить, но я бы попытался. Ты – не единственный, кто пострадал! – Я знаю! – снова повышает голос Минхо. – Это я и пытаюсь тебе сказать! Я облажался, хён! Почему, ты думаешь, я решил держаться подальше от вас? Потому что я – не единственный, кто пострадал! – Но лучше не стало! Мы потеряли всё, а потом потеряли и тебя. Минхо чувствует, как внутри вспыхивает нечто горячее и опасное. Впервые он чувствует, как злится не на себя – на кого-то другого. – Ты – нет. У тебя есть репутация, у тебя есть музыка, ты, блять, хотя бы можешь смотреть собственным родителям в глаза. – Если бы ты захотел, ты бы прямо сейчас позвонил своим, – Чан расхаживает туда-сюда перед диваном, а лицо его бледнее, чем раньше. – Они бы ответили тебе. Минхо игнорирует эти слова, потому что желания объяснять, что дело не в этом, совершенно нет – он прекрасно знает, что ему бы ответили. Дело в том, что Минхо так и не смог стать человеком, которым родители могли бы гордиться. – Мы с Чанбином готовы встать перед тобой на колени и умолять снова работать с нами, если ты сам этого захочешь, – продолжает Чан. – Мы бы никогда не забыли о тебе, никогда! И ты сможешь танцевать, не сейчас, но очень скоро, клянусь! Ты потерял не так много, как кажется, но… я не знаю, тебе будто нравится страдать. Да, скандалы случаются! И это хреново, но такова жизнь, и вы с Джисоном – не единственные, из-за кого всё развалилось. Минхо закрывает глаза и делает глубокий вдох. – Может быть, – говорит он. – Может, и так. Но это наши отношения стали достоянием общественности, и это мы встречались втайне ото всех. Чан замолкает. Он перестаёт расхаживать по комнате и бросает на него опустошённый взгляд. – Знаю, – говорит он через секунду. – Знаю, я не имел в виду… – Я понял, – отвечает Минхо. – Но это был не просто скандал, хён. Ты ведь знаешь. Если бы мы… если бы мы остались в группе, ты понимаешь, что бы случилось. Ты ведь знаешь, что говорили бы люди. – Мне плевать, что они думают, – говорит Чан, но Минхо знает, что это не так. Чану небезразлично, что говорят люди. Всем им. Снаружи проходит толпа детей, идущих домой со школы, и их болтовня доносится сквозь закрытые окна. На заднем плане жужжит холодильник, а на столе вибрирует телефон старшего. Каждый шум кажется странным, он пугает, а напряжение между ними ослабевает, заменяясь печалью. – Черт, – устало говорит Чан, снова проводя рукой по волосам. – Меня не волнует, что ты гей. Меня не волнует, что вы с Джисоном вместе. Как сейчас, так и тогда. – Ты сказал бы нам покончить с этим, – говорит Минхо. – Я уверен. И это – единственное, в чём он уверен. Чан так долго страдал из-за Феликса, что Минхо иногда задавался вопросом, не забыл ли он, что может полюбить кого-то кроме него. И даже если бы Чан знал, что у младшего тоже есть к нему чувства, никогда бы не позволил себе признаться. Всё, что он делал, было ради группы. Чан откидывает голову на диванную подушку. – Да, – говорит он. – Сказал бы, – Чан не смотрит на него, когда спрашивает. – А вы бы послушали? Минхо не знает. Он думает о Джисоне и о том, какими были их отношения: поздние ночи, тихие разговоры, прикосновения в кромешной темноте, пока никто не видит. Они были по-своему реальными, но им никогда не суждено было стать чем-то большим. И Минхо, пусть и очень хотел, не позволил бы себе ставить их выше группы. – Да, – говорит он. – Я бы послушал. Теперь все знают правду, сказал ему Джисон, и Минхо был уверен, что этого недостаточно, а теперь задается вопросом, может быть, эта правда стоила гораздо больше, чем он думал? – Ты знал? – спрашивает он. – О нас с Джисоном? Мне всегда было интересно, понял ли кто-то из вас. – Мне кажется, у всех были подозрения, – отвечает старший. – Но было легче просто игнорировать их. Минхо видит вину в его глазах и понимает, что каждый день видит точно такую же в собственных. Молчание, уже не такое напряжённое, как было до этого, затягивается, и Минхо задаёт вопрос, ответ на который всегда хотел узнать. – Я знаю, ты… – начинает он и вдруг замолкает. – Я имею в виду, я думаю, – я не знаю точно, – но вы… вы с Феликсом… Минхо не знает, как сказать то, что хочет, и ему кажется, будто воздух вот-вот покинет лёгкие. Впервые за все те годы, которые они знают друг друга, Минхо чувствует, что должен это сказать. – Да, – просто говорит Чан. Голос немного охрип, и он звучит так устало, как никогда раньше. – Да, мы… мы никогда… – он замолкает, а затем, – Но я хотел. Я всегда этого хотел. – Я догадывался, – говорит Минхо. – И ты… э-э, ты…? – Гей? – спрашивает Чан. – Нет. Я не знаю – я никогда не позволял себе разобраться в этом. Я думал… если бы я знал наверняка, притворяться было бы намного труднее. Минхо понимает. – Извини. – Всё в порядке, – говорит Чан. – Сейчас, когда он вернулся в Австралию, стало легче. – Он знал о твоих чувствах? – Знал. И всё ещё знает. Иногда я думаю, что, может быть, если тоже когда-нибудь вернусь домой, а он всё ещё… не знаю. Это глупо, – в глазах Чана далёкая печаль, но Минхо кажется, что он слышит в его голосе что-то похожее на надежду. – Не глупо, – тихо говорит он. – Что, если у вас всё получится? Нам ведь… нам ведь больше нечего терять, – Минхо пытается говорить легко и непринужденно, но не выходит. Внутри пусто, потому что нам ведь больше нечего терять. Что он получит, сказав Джисону «нет»? Вновь разбитое сердце? Чан, вскинув брови, смотрит с пониманием в глазах. – Иногда ты даешь хорошие советы, – говорит он. – Попробуй и сам как-нибудь к ним прислушаться.

***

– Как всё прошло? – спрашивает терапевт нежным голосом. Сейчас терапия отличается от тех времён, когда он был айдолом, и отвечать ей честно больше не так страшно – больше не кажется, что Джисон даёт кому-то оружие, которое после будет использовано против него. Ориентация Джисона, к лучшему или к худшему, – всем уже известный факт. Теперь о состоянии Джисона не узнает никто, кроме него самого. – Не так плохо, как я думал, – Джисон ёрзает в кресле, подогнув под себя ноги, пока в окно льются лучи позднего утреннего солнца. Рекламный щит с Хёнджином начинает выцветать, или ему это просто кажется из-за яркого света. – Ты позвал с собой друга? – Ынджу за кадром делает какие-то заметки, и он, как всегда, задаётся вопросом, что же она там пишет. Ему интересно, нравится ли он ей, считает ли она, что его, в конце концов, можно исправить. – Да, с Чанбин-хёном. После того, как Минхо ушел, Джисон начал терапию. Он сказал Ынджу, что у него нет друзей, которые могли бы помочь ему научиться снова выходить из дома и появляться на публике. Только когда на следующее утро Чанбин отправил ему сообщение, – стикер с белкой, засовывающей жёлуди себе за щёки, и подписью: «Напиши мне, или я начну волноваться», – он понял, что, возможно, был неправ. – Расскажи мне поподробнее. – Не знаю, – говорит Джисон. – Мы просто прошли пару кварталов до кафе. Хён купил мне кофе, а я стоял рядом, пока он делал заказ, – Джисон делает паузу, теребя рваную манжету рукава своей толстовки, и добавляет, – Это звучит глупо, когда я так говорю. Так было и раньше, понимаете? Когда мы выходили куда-то поесть, Чанбин или Минхо всегда заказывали всё за меня. Ушли годы на то, чтобы я научился делать это самостоятельно, а теперь я просто вернулся к тому, с чего начал. – Это не глупо, – твёрдо говорит Ынджу, – Нет ничего страшного в том, что тебе нужно научиться чему-то заново, – это удивляет – то, насколько сильно она, кажется, верит в то, что говорит, – пусть это кажется невозможным. Это даже немного успокаивает, ведь она полностью уверена в том, в чём Джисон – совсем нет. У тебя тревожное расстройство, сказала она. И то, что ты больше не айдол, тебе не поможет. – Потом мы посидели на улице, – продолжает Джисон. – Меня хватило на полчаса. – Джисон, – говорит Ынджу с искренностью, от которой хочется плакать. – Это хорошо. Это очень хорошо. Ты молодец. Они проводят следующие сорок пять минут, обсуждая, как справиться, когда – не если, говорит Ынджу, – Джисон паникует, находясь в толпе людей, и он чувствует, что заново учится тому, что такое тревога. Будучи айдолом, Джисон всегда находился под наблюдением; каждый день был расписан, а здоровье зависело не от него. Теперь всё иначе. Если у Джисона нет планов, он сидит дома. Если не принимает лекарства, никто ему об этом не напоминает. Джисон не знает, хорошо это или плохо; по крайней мере, с недавних пор он понял, что больше не хочет быть один. С Минхо, с Чанбином, с Чаном, – с кем угодно, лишь бы не один. Это невозможно, сказал Минхо. Мы ещё не готовы. Ынджу была его психотерапевтом, пока он был айдолом, но согласилась работать с ним снова – Джисон ей за это очень благодарен. Родители помогают с расходами, и всё свободное от работы время он тратит на разговоры с Ынджу, за которыми – он уверен – провёл больше времени, чем с кем-либо другим за весь последний год. Но в глубине души он продолжает задаваться вопросом, правильно ли поступает. Джисон знает, что у него проблемы, при чём уже очень давно, но разве он способен помочь себе, когда делает это не столько ради собственного здоровья, сколько ради Минхо – когда его глупая, хрупкая надежда состоит в том, что, если ему станет лучше, Минхо захочет вернуться? Ынджу заканчивает видеозвонок, и Джисон продолжает сидеть на месте, пока не слышит, как Чанбин снаружи набирает код на двери квартиры и входит. – Не передумал? – спрашивает он, подходя ближе. Положив ладони ему на плечи, Чанбин начинает массировать их, и Джисон понимает, что расслабляется, хоть и совсем немного. Приятно, когда кто-то присматривает за тобой, и он ценит, что Чанбин – как и всегда раньше – остается таким спокойным перед хаосом в его лице. – Нет, – отвечает он. – Это ведь не очень далеко? Джисон уже спрашивал об этом, но, если Чанбин и помнит, то не говорит. – Нет, не очень. Чанбин терпеливо ждёт его у двери, пока Джисон надевает панаму и маску, и остаётся рядом с ним всю дорогу от квартиры до выхода из здания. День ясный, холодный, снег, выпавший на прошлой неделе, уже растаял, и, пока они идут, Джисон следит за тем, чтобы касаться старшего плечом или запястьем каждые несколько секунд. Они рассчитали время так, чтобы все уже были на работе, но пока не вышли на обед; Джисон поднимает голову и делает глубокий вдох – он чувствует этот городской запах в воздухе, но холод всё равно прочищает голову, и он прикрывает глаза. Пульс не учащается. Чанбин, идущий рядом, такой спокойный и теплый, посмеивается, когда у него громко урчит в животе. – Та-ак, значит, идём есть, да? – говорит он, отчасти обращаясь к Джисону, отчасти – к его животу. – Да, – отвечает Джисон, но чувствует, как подступает тревога. Они идут в круглосуточный магазин за рамёном, и Джисон вдруг чувствует себя виновато за то, что сам вытащил старшего на улицу, а теперь даже поесть зайти никуда не может. Чанбин, кажется, замечает перемену в его голосе и поворачивается, чтобы посмотреть на него, вскинув брови, когда они останавливаются на перекрёстке. – Ты слишком много думаешь, – говорит он. – Я хочу поесть рамёна со своим другом, Джисон. И плевать, что в магазине. Поверь, мне всё равно, я сам этого хочу. Джисон кивает и придвигается чуть ближе, их плечи соприкасаются. С Чанбином так просто. С ним всегда было просто. Только когда мужчина с дочерью останавливаются в метре от них, чтобы мужчина смог смахнуть крошки с её рта, Джисон понимает, что они находятся на том же перекрёстке, на котором он стоял, когда пытался забрать Минхо из парка. Теперь всё по-другому, говорит он себе. Всё по-другому. Всё по-другому. Его никто не ждёт. Он ничего не скрывает. Рядом человек, который поможет ему, если у него не получится. Джисон заставляет себя дышать, пока мужчина, схватив дочку за руку, сворачивает на другую улицу. Словно вдохновлённый картиной, Чанбин тоже берёт его за руку. Джисон на автомате отстраняется, хотя то, как старший ободряюще сжимает его ладонь, кажется, приятно. Чанбин будто удерживает его на земле, напоминая, что рядом есть кто-то, кто связывает с реальным миром, с которым Джисон пока не в силах справиться. – Извини, – говорит Чанбин, отпуская его ладонь. – Раньше это… ну, раньше помогало, на публике… вот я и подумал… – Дело не в этом, – отвечает Джисон. – И сейчас помогает. Просто… что, если кто-то увидит нас, я не хочу… вдруг тебя кто-то увидит… со мной. Чанбин бросает на него равнодушный взгляд. – Если кто-нибудь, – говорит он, – увидит нас, узнает, заметит, что я держу тебя за руку, и решит, что мы вместе – мне всё равно. – Но я гей, – выпаливает Джисон. – А ты – нет. – Я в курсе, – говорит старший серьёзно, но с лёгкой улыбкой. – Не знал, что быть геем – обязательно, чтобы подержаться за руки. – Ты понял, что я имею в виду. Вдруг нас увидят? Ты потеряешь работу. А что, если кто-то увидит, как мы идём вместе, и подумает, что ты тоже гей? Что, если всё повторится? не говорит он вслух. Чанбин останавливается и поворачивается к нему лицом. Он больше не улыбается. – Джисон, – говорит он. – Всё не так, как было раньше. Мы больше не айдолы. Мы с Чанни-хёном – продюсеры, и мы больше не работаем с крупными компаниями. Моя коллега часто обедает со своей девушкой, и ничего. Я не потеряю работу, если кто-то увидит нас вместе, а репутации моей уже бояться нечего. Джисон открывает рот, чтобы возразить, – пусть и понимает, что бояться ей нечего из-за него, – но старший качает головой, заставляя замолчать. – Нет, перестань, – продолжает Чанбин. – Я не в том смысле, что это плохо, и я тебя не обвиняю. Я говорю это, потому что это правда. Да, херово, что нам пришлось распасться, но сам подумай, мы теперь свободны. Если кому-то не понравится, что я держу тебя за руку – мне плевать. Это не мои проблемы. Джисон задумывается. Он не знает, как избавиться от чувства вины, уже пустившего корни в его теле. Он не знает, как смотреть на Чанбина и не чувствовать ужасной, тошнотворной уверенности в том, что его жизнь разрушена просто потому, что они когда-то оказались в одной группе. Но, возможно, вина – это еще не всё, что осталось у Джисона внутри. Может быть, там есть что-то ещё. Вместо того, чтобы что-то сказать, он тянется назад и хватает старшего за руку, переплетая их пальцы вместе. Чанбин несколько секунд смотрит на их ладони, сглатывая, будто у него сдавило горло, а затем, не глядя на Джисона, кивает. Загорается светофор, и они пересекают улицу. Магазин находится всего в нескольких кварталах от главной дороги, с одной стороны здания – высотные квартиры, а с другой – вид на крошечный парк за станцией Сингил; кажется, сюда мало кто заходит, несмотря на то, что он находится совсем близко к площади Ёндынпо. Линии электропередач над головами похожи на крышу. – Эй, – говорит Чанбин, положив ладонь ему на лопатку. Джисон и сам не понял, что остановился. – Дыши. Ты в порядке, – когда он не отвечает, Чанбин спрашивает, – хочешь домой? Можем вернуться к тебе и заказать поесть оттуда. – Нет, – качает он головой. – Я больше не сбегу. Чанбин кивает, и Джисон следует за ним внутрь. Он справится. Он сотни раз покупал поесть в магазине у себя в доме, и этот ничем от них не отличается. Джисон держится поближе к Чанбину, пока они выбирают рамён и кофе, и не смотрит в глаза кассиру, пока расплачиваются. Старший лишь отмахивается, когда Джисон предлагает заплатить за всё, вместо этого посылая его вскипятить воду для лапши. Они подносят дымящиеся чашки с рамёном к одному из столиков снаружи и усаживаются на стулья. Кроме доставщика, забирающегося на велосипед, и студента с явным похмельем, выходящим из магазина вслед за ними, вокруг никого нет, и Джисон ловит себя на том, что ждёт приступа паники, который не приходит. Расслабиться сложно, но, по крайней мере, он справляется. Он не один. – Минхо оперировали на прошлой неделе, – говорит Чанбин, глядя в чашку с решительным и очень явно притворным равнодушием. Джисон, сам себя не контролируя, резко поднимает голову. При одном упоминании имени старшего становится тепло, и он бы возненавидел себя за это, не будь в таком глубоком отчаянии. – Как всё прошло? – Джисон не утруждает себя попытками притворяться, что ему всё равно. Если дело касается Минхо, ему никогда не всё равно, и Джисон прекрасно знает, что Чанбин в любом случае раскусил бы его. – Хорошо, – отвечает тот. – С ним всё в порядке. Живёт у ребят, недавно начал реабилитацию. Живот болит так, будто Джисон не ел несколько дней. Ужасное чувство: его гложет потребность в любой информации о Минхо, которую только можно получить, но, в то же время, когда Джисон слышит о нём, чувствует, как становится дурно. Напоминает то время, когда он был влюблённым подростком, которому хватало лишь услышать имя Минхо, и все внутренности выворачивало. Джисон запихивает побольше лапши в рот, лишь бы ничего не говорить, и понимает, как быстро бьётся собственное сердце. – Вы с ним больше не разговаривали? – испытующе смотрит на него Чанбин. – Нет, – отвечает Джисон. – Ну, он сам сказал мне, что больше не хочет говорить со мной. – Правда? – удивленно спрашивает тот. – Так и сказал? – Он сказал, что мы не готовы. Чанбин рассеянно смотрит в свою чашку. – Можно спросить у тебя кое о чём? Что происходит между вами на самом деле? Я знаю, что он был у тебя, и знаю, что он ушёл. Помимо этого – ничего. Джисон чувствует, как собственные щёки заливает краской. – Мы почти поцеловались, – говорит он на одном дыхании. Делает паузу, закусывая губу. – Тем утром, когда он уехал. И я хотел… не знаю, я хотел всего. Но он сказал, что не может, потому что это слишком больно. – Так ты всё ещё… – начинает Чанбин, но Джисон перебивает его. – Я всё ещё люблю его, – ему трудно дышать, будто он протанцевал несколько часов, ни разу не остановившись для передышки. – Я никогда, ну… не переставал. Чанбин понимающе кивает, обдумывая его слова. – Мне жаль, – в конце концов говорит он. Слова звучат просто, и есть в них что-то успокаивающее – боль, которую Джисон испытывает, настолько сильна, что слышать, как кто-то другой признаёт её тяжесть, пусть немного, но приятно. – Всё в порядке, – говорит он инстинктивно, просто потому что должен. Это он бросил Минхо. И только он виноват в том, что Минхо не хочет начинать всё сначала. – Правда? Не похоже. Джисон тычет палочкой в пузырёк масла в бульоне и качает головой. – Слушай, – говорит старший. – Я не знаю, моё ли это дело, но только потому, что он не готов сейчас, не значит, что не будет готов никогда. И это не значит, что он не хочет с тобой разговаривать. Джисон задумывается. Он не знает, как это – быть рядом с Минхо и держать себя в руках. Он не помнит, каково это – быть его другом, не желая большего; он не уверен, что у него получится. – Что мне делать? – наконец, спрашивает Джисон. – Ты это у меня спрашиваешь? – недоверчиво смотрит старший. – Ты знаешь его лучше, чем кто-либо на свете. Ты всегда знал его лучше всех. – Больше нет, – Джисон чувствует, как в голову закрадывается отчаяние. – Я больше никого не знаю. Чанбин вздыхает. – Ему сделали операцию, – говорит он. – Ему грустно, больно, и он думает, что все вокруг его жалеют. Мне кажется, с тобой Минхо будет вести себя по-другому, просто… протяни ему руку. Думаю, он и сам этого хочет, больше, чем ты думаешь. Джисон кивает. Тело внезапно кажется пустым, хрупким, будто из него вынули все внутренности, и он чувствует знакомое желание вновь почувствовать прикосновения Минхо. Джисон потянется к нему, он станет таким, каким Минхо захочет, но он знает, что, что бы ни случилось, это желание никуда не исчезнет. – И ещё кое-что, – говорит Чанбин, допивая остатки бульона из своей чашки. – Да? – Почему я? – Почему ты… что? – Ты бы мог позвать Чана, и он бы согласился, – говорит Чанбин. – Но ты позвал меня. Джисон моргает. Он знает, что Чан бы из кожи вон вылез, лишь бы помочь ему, но Чанбин был инстинктивным выбором, и он и сам, если честно, не знает, почему. – С тобой безопасно, – говорит он. – С тобой всегда было безопасно, – Джисон делает паузу и добавляет, – я имею в виду, с ним тоже, но, не знаю… ты просто взял и написал мне, будто бы всё... нормально. С тобой я чувствую, что так и есть. Что всё нормально. Будто мы просто тусуемся, как раньше. Чанбин, опустив голову, смотрит вниз, на стол, и несколько раз зажмуривается. Словно вот-вот заплачет. – Не «будто», – говорит он. – Мы просто тусуемся. – Наверное, тусоваться со мной больше не так весело, – говорит Джисон. – Но я ничего не могу с этим поделать. Чанбин отмахивается, бросая на него нечитаемый взгляд. Он смотрит почти умоляюще, но Джисон понятия не имеет, о чём его просят. – Я не об этом, – говорит Чанбин. – Я всегда думал о тебе, всегда хотел, чтобы с тобой всё было хорошо. Мне никогда не было всё равно. – Я знаю, правда. – Я должен был защищать тебя. Он глубоко вздыхает. – Ты знал? – тихо спрашивает Джисон. – О нас с Минхо. Чанбин бросает на него долгий, испытующий взгляд. – Нет, – всё-таки говорит он. – Да, я постоянно дразнил вас за то, как вы были близки, но я не знал. – А расстроился, когда узнал? – Да, – откровенно отвечает он. – Потому что должен был догадаться. Я был твоим хёном и должен был понять, что происходит, должен был защитить тебя. Сердце будто в тисках сжимает, и Джисон инстинктивно подносит руку к груди. – Ты бы не смог защитить меня, хён, – мягко говорит он. – Я сам не дал тебе сделать это. В глазах старшего нечто, похожее на опустошение, и Джисон тянется к его пустой чашке палочками, чтобы подтолкнуть к нему. Он продолжает, пока Чанбин не поднимает глаза и слабо улыбается. – Просто поговори с Минхо, ладно? – говорит он. – Стань ему другом. Снова. Джисон кивает, но в голову приходит мысль о том, что то, о чём Чанбин просит, больше похоже на мольбу о прощении.

***

Джисону требуется гораздо больше времени, чем он думал, чтобы набраться смелости и написать Минхо. привет, отправляет он через несколько дней после обеда с Чанбином. слышал, тебя прооперировали. Следующие двадцать минут Джисон возится с мелодией нового трека, внося и отменяя одни и те же правки снова и снова, пока не слышит звук нового сообщения. Привет, пишет Минхо. Да, теперь прохожу курс реабилитации. Его сообщение не располагает к дальнейшему разговору, но Джисон настроен решительно. и как она проходит? Значок ввода сообщения появляется и исчезает несколько раз, и только потом Минхо отвечает. Медленно, если честно. Я устал. Хочу, чтобы всё это поскорее закончилось. Как бы сильно Джисона не расстраивал тот факт, что Минхо сейчас плохо, он рад, что тот честен с ним. я могу чем-то помочь? Спрашивает Джисон быстрее, чем успевает опомниться. привезти тебе что-нибудь? Джисон надеется, что Минхо понимает, что он пытается сказать, и совсем немного – что он будет гордиться им за это. До сих пор Джисон выходил из дома только с Чанбином или Чаном, которые гуляли с ним в парке у дома, но он готов. Он готов сделать это сам. Он много работал над собой. На этот раз ответа приходится ждать целых полчаса. Джисон и сам не знает, что ответил бы, будь он на месте Минхо. Он не знал бы, о чём можно попросить. Джисон набирает и удаляет около пяти разных сообщений, к тому моменту, как появляется уведомление. Уверен? сказано в сообщении. Ты не должен этого делать. Я не хочу, чтобы ты давил на себя. уверен, и секунду спустя, я сам этого хочу. Наступает ещё одна долгая пауза, во время которой он задаётся вопросом, нормально ли так переживать из-за обычного разговора с кем-то, кто должен быть твоим другом. У меня закончились жаропонищающие, пишет Минхо. Ребята ушли, а я не смогу сам дойти до аптеки, далеко. Проходит несколько секунд, и приходит второе сообщение: А ещё я хочу есть, а все закуски закончились. Это так просто и по-домашнему, что становится больно. Будто Минхо пишет ему сообщение перед тем, как Джисон отправляется домой с работы, из какой-нибудь студии, в которой он пишет музыку; будто Минхо хочет, чтобы Джисон купил ему поесть, потому что они живут вместе, а не потому, что сам не может выйти из дома. Джисон пытается – как однажды посоветовала ему Ынджу, – подумать, хорошая ли это идея – выйти на улицу. Пытается и почти сразу с треском проваливается, потому что думать о Минхо ясно – невозможно. Рядом с продуктовым в его здании есть и аптека, и за последний год он ходит туда множество раз; добраться до дома Хёнджина с Сынмином – всего лишь небольшое препятствие между одиночеством и Минхо, говорит он себе. И Джисон так сильно сейчас хочет к Минхо, что даже признавать это больно. Хорошо, пишет он с притворным спокойствием. Я всё принесу. Минхо отправляет ему адрес, и Джисон ищет, как до него добраться. Дом находится близко к станции Манвон, и, чтобы добраться туда с Ёндынпо, нужно будет всего один раз пересесть на другую линию. Он мысленно намечает свой маршрут, пока одевается и умывается, пытаясь выглядеть презентабельно, чтобы хотя бы отдалённо напоминать парня, в которого Минхо однажды влюбился. Как он и думал, купить еду и таблетки оказалось легко. Открыв сумку, Джисон засовывает в неё покупки, на короткое мгновение взглянув кассиру в глаза, пока расплачивается; тот, видевший его много раз до этого, плохо скрывает своё удивление. Выйдя из дома, Джисон понимает, что дойти до метро на площади легче, если притвориться, что ты не один. Он представляет рядом с собой Чанбина, засунувшего руки в карманы куртки и жалующегося на холод. Ты решил сегодня выполнить домашнее задание по терапии? – спрашивает воображаемый Чанбин, притопывая ногами, чтобы согреться. – А ты не мог выбрать для этого день потеплее? На улице и правда холодно. За последний год Джисон перестал следить за сменой времён года и погодой; ветер резкий, сильный, а в небе ни единого облачка; он мёрзнет. Джисон дует себе на ладони и шевелит пальцами ног в ботинках, чувствуя облегчение, когда видит наземный терминал и спускается по лестнице на станцию метро. Здесь многолюдно, людей больше, чем он видел за всё время, сколько себя помнит, зато тепло; тепло сотен тел, направляющихся в сотню мест назначений и обратно, – долгожданная передышка от зимы. Джисон покупает билет – свой проездной он давно потерял, – и направляется к платформе, крепко прижав руки к бокам, будто так сможет предотвратить случайное столкновение с кем-то. Уже поздний вечер, как раз перед часом-пик, и рядом с ним всего пара человек: девушка, прислонившаяся к кафельной стене и переписывающаяся с кем-то в телефоне, и пожилая женщина на скамейке, уставившаяся куда-то вдаль. Джисон прижимает пальцы правой руки к пульсу на левом запястье и считает удары своего сердца. Он дышит, пока не чувствует, как они замедляются. Всё в порядке. сажусь в метро, пишет он Минхо, чтобы хоть чем-то занять себя. скоро буду. В поезде не так много народу, он занимает место рядом с дверью, чтобы знать, что сможет выбраться, если понадобится. Он надевает наушники и закрывает глаза, считая остановки. Раз или два, когда кто-то садится в поезд или выходит оттуда, он чувствует, как в груди зарождается паника, но отвлекает себя, расслабляя мышцы одну за другой, от макушки головы до самых пят, как учила его Ынджу. Воображаемый Чанбин равнодушно посмеивается над ним, и даже это успокаивает – знать, что ты не одинок, даже когда рядом никого. Он делает пересадку на станции Гондок и высаживается в Манвоне; руки немного дрожат, он закидывает сумку повыше на плечо и оглядывается в поисках нужного выхода. Когда он увидел адрес ребят, он совсем забыл, что бывал на этой станции; он никогда не жил на Хондэ и никогда не ездил в другие части города, кроме тех, где жил и работал. Но теперь, стоя на узкой платформе и читая указатели, ведущие к разным выходам, он понимает, что много лет назад был здесь с Минхо. Джисон помнит, что это было незадолго до дня рождения Хёнджина, тяжёлая сырость раннего весеннего дождя смешивалась с жарой в метро в густую духоту, когда они возвращались домой после ужина в ресторане, о котором Минхо прочитал в интернете. Выйдя из поезда, жаждущие прикосновений, невозможных на публике, они столкнулись с огромным плакатом, приклеенным к изогнутой стене платформы, – Хёнджин. «С днем рождения, Хван Хёнджин» – было написано на нём. Минхо всего на мгновение остановился, чтобы взглянуть, – в подземном свете его лицо выглядело странно, бледно и впало. – Год пролетел так быстро, – сказал он. – А будто бы только начался. Джисон стоял так близко, как только осмеливался, тыльной стороной своих пальцев касаясь его запястья, будто бы шепотом. Я здесь, хотел он сказать. Я всегда рядом. – Мы многое успели сделать, – Джисон вспоминает, как не понимал, что имел в виду старший. Минхо тогда долго молчал, а потом спросил: – Правда? – Конечно, Минхо. Ты чего? – Просто… думаешь, нас надолго хватит? Как долго мы сможем вот так оставаться вместе? Джисон помнит горькое замешательство и ещё более горький страх, поселившийся в животе. – Как группа? – спросил он, потому что это проще, чем второй вариант. – Сколько угодно. Минхо кивнул, и обнять его хотелось, как никогда раньше. – Мы с тобой тоже, хён, – тихо добавил он, глядя на нарисованные аэрографом глаза Хвана, лишь бы не смотреть в настоящие того, кто стоял рядом. – Сколько угодно. В то время Джисон и не думал, как легко всё может развалиться на части. Тревога была его постоянным спутником, его тошнило по ночам, а днём он делал всё возможное, чтобы притвориться, что полностью контролирует собственную жизнь. С Минхо, с группой. Джисон убеждал себя, что пока осторожен и сосредоточен, у него будет всё, что так отчаянно нужно. Теперь, стоя на той же платформе и глядя на плитку, на которой когда-то было лицо Хёнджина, Джисон понимает: там, где он видел обычную рекламу в честь дня рождения, Минхо видел славу, которая может их сломать, и то, как легко они могут сломать друг друга. Может быть, Минхо видел даже то, что Джисон старался скрыть от него – видел, что младший всегда был слабым звеном, и что, если кто-то из них и разрушит всё однажды, то только он. Дышать становится труднее – знакомое чувство. Приступы паники больше не пугают – скорее, он просто устал от них. Что он делает, стоя здесь? Пытается починить то, что уже давно не подлежит починке? Минхо много лет назад понял то, что Джисон до сих пор отказывается понимать: иногда ты что-то теряешь, и иногда это твоя собственная вина. Джисон с трудом заставляет себя двинуться к выходу, ближайшему к нужной улице. Он снова представляет рядом с собой Чанбина, желая ощутить его теплую ладонь у себя на пояснице или локте, но, похоже, не помогает, – Джисон слишком хорошо понимает, что этот Чанбин ненастоящий, что рядом нет никого, кто смог бы успокоить. Что он один на станции метро, и что его вот-вот поглотит то, от чего он так долго бежал. В хорошие дни Джисон с некой долей спокойствия может признать – то, что несколько лет назад было всего лишь тревогой, превратилось в настоящую агорафобию, но сейчас признание равно ненависти. Джисон ненавидит себя за то, что не может сделать, так же сильно, как ненавидит себя за то, что уже сделал. В чем смысл всего этого? Зачем он пытается стать лучше, когда вся его жизнь безнадёжно простирается прямо перед глазами, когда ничто из того, что он делает, не сможет вернуть человека, которым он был раньше? Джисон чувствует, как жизнь утекает сквозь пальцы, и с каждым потраченным впустую днём он всё больше убеждается, что винить в этом некого, кроме самого себя, – каждая крупица счастья, за которую он цепляется, украдена у другого Джисона. Старого. Того Джисона, которого убил он, настоящий. Джисона, который, наверное, знал бы, как со всем этим справиться. Он стоит в центре станции, и нет никакой гарантии, что следующий день не будет таким же, как предыдущие: что он не умрёт таким же одиноким и разбитым, каким является сейчас. Каким-то невероятным образом Джисон выходит из метро и умудряется следовать маршруту, который сохранил на телефоне перед выходом. Он не уверен, сколько времени займёт дорога до нужного дома, и к тому моменту, как добирается до двери, ведущей во внутренний двор, его начинает трясти. Кажется, всё вокруг меркнет. Улицы, переполненные жизнью, по которым он только что прошел, кажутся совсем незнакомыми, будто он их и не видел. я здесь, пишет он Минхо. пожалуйста, выходи. Он знает, как это звучит, и ему всё равно. Он прислоняется лбом к дереву, хрипло вдыхая и выдыхая, пока не слышит копошение за дверью, а затем делает шаг назад. Выражения лица старшего достаточно, чтобы Джисон понял, насколько плохо сейчас выглядит. – О, – выдыхает Минхо. – О, Джисон, – он неуклюже пытается протянуть ему руку, чтобы обняться, но, похоже, быстро понимает, что с костылями этого сделать не получится, поэтому отодвигается в сторону, чтобы дать ему пройти внутрь. Джисон хочет прикоснуться к Минхо. Хочет взять его за руки, притянуть к себе, хочет чувствовать тепло его тела своим собственным. Он стоит на месте, чувствуя, как дрожат руки, и смотрит на Минхо, пока тот, поправив костыли под мышками, не кивает ему за спину, в сторону дома. – Пойдём внутрь, – говорит он. – Я… Мы можем… – он замолкает, будто не уверенный в том, что хочет сказать, но этого достаточно, чтобы Джисон сдвинулся с места. Ему холодно, кончики ушей немеют, а нос покраснел, и он только сейчас запоздало понимает, что на Минхо лишь спортивные штаны и футболка. Джисон неуклюже следует за ним внутрь, осторожно обходя полуметровые растения в горшках, и осматривает дом, который никогда не видел. Это так странно – видеть дом двух людей, с которыми ты когда-то разделял свою жизнь. Всю свою взрослую жизнь они прожили в одном городе, их разделяет пара поездок на метро, но их дом – место, принадлежащее незнакомцам; их мир так далёк от мира Джисона. На стуле у двери висит куртка, наверное, Сынмина, и Джисон вспоминает, как когда-то знал каждую вещь в каждом из их шкафов. Дверь в ванную открыта, он видит раковину, заваленную косметикой, и вспоминает, как крал у Хёнджина маски для волос в надежде, что тот не заметит. На полу у дивана разбросаны эспандеры и балансиры, которые Минхо, наверное, использует для физиотерапии, и, внезапно, Джисон чувствует, что вот-вот упадёт. Он очень устал. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя так измотанно. – Джисон, – зовет Минхо так нежно, что слышать собственное имя просто невыносимо. – Идём, садись. На мгновение Джисон не уверен, что вообще доберётся до дивана. Он идёт за Минхо, которому теперь садиться намного легче, чем в прошлую их встречу, и, как только старший устраивается, Джисон падает рядом. Он съёживается, сгорбившись над собственными коленями, и прижимает руку к груди, будто пытаясь заставить себя дышать. – Эй, – говорит Минхо, – Джисон. Ты в порядке. Он не в порядке. Это не та тревога, к которой он привык, – эта глубже, сильнее, она как голодная собака после нескольких месяцев, проведённых в одиночестве. Сил больше нет. Паника, поселившаяся в лёгких и желудке, отходит в сторону, и за ней следует животный страх: он что-то потерял. И он не знает, как это вернуть. И встреча с Минхо ничего не исправит. Невозможно починить что-то настолько сломанное. Минхо кладёт ладонь ему меж лопаток, – прикосновение лёгкое, осторожное, – и, когда видит, что Джисон не отшатывается, начинает растирать спину. – Ты в порядке, – повторяет он снова и снова. – Я здесь. Минхо всегда успокаивал его так, как никто другой. Джисона трясёт, а он ровно, медленно дышит, спокойно сидя рядом. Его колено согнуто, осознаёт младший, и он больше не морщится от боли. Джисон судорожно глотает ртом воздух и пытается вспомнить, что чувствовал этим утром, – вспоминает собственную уверенность в том, что, если он попробует, всё может измениться. – Я думал, мне стало лучше, – он хватает подушку рядом с собой и кладёт её к себе на колени, сжимая до побелевших костяшек, но руки дрожать не перестают. – Я думал, что у меня получится. Голос звучит отстраненно, даже для него самого – Джисон знает, как он обычно звучит во время приступов паники, и это – совсем другое. Он чувствует, что вот-вот расплачется, и ему кажется, что это не он, будто в его теле сидит совершенно незнакомый ему человек. Он прижимает костяшки пальцев одной руки ко рту на случай, если понадобится укусить их. Минхо протягивает руку и накрывает кулак ладонью, отводя его от лица. – Можно я обниму тебя? Это последнее, что Джисон ожидал услышать; он дико смотрит на старшего, чувствуя, как в груди снова оживает надежда. Часть его хочет сказать «нет». Минхо сказал, что они ещё не готовы. Джисон ему больше не нужен. Но Джисон знает, даже не задумываясь, что отказаться не хватит сил – каждая клеточка тела хочет, чтобы Минхо обнял его. Он кивает, и Минхо двигается так, чтобы сесть у подлокотника дивана, подзывая к себе. Джисон придвигается ближе, устраиваясь меж его бёдер и упираясь спиной ему в грудь, пока Минхо обнимает сзади. Это не первое их объятие, и, пусть Джисон знает, что Минхо всё так же ничего не чувствует, он позволяет этой хрупкой надежде теплиться внутри. Крепкие мускулы рук, лежащих у него на животе, запах волос – Минхо сотни раз обнимал вот так, пока Джисон откидывал голову ему на плечо, расслабляясь в объятиях и растворяясь в тепле. Он успел забыть – или, возможно, просто отказывался вспоминать, – каково это. – Прости, – к горлу подступают слёзы. – Я хотел стать лучше. Ради тебя. Я знаю. Знаю, что облажался, и я думал, что смогу всё исправить. Я хотел приехать сюда, хотел доказать тебе это. Джисон чувствует, как Минхо качает головой, подбородком касаясь его волос. – Не извиняйся, – говорит он. – Не передо мной. Ты молодец, Джисон, – когда тот молчит, он добавляет, – серьёзно. Ты молодец, Джисон. Ты ни для кого не должен становиться лучше. Джисон тихо скулит, извиваясь в его объятиях, пока не оказывается на боку, одним плечом упираясь ему в грудь. Он хотел бы раствориться в нём, попасть ему под кожу, проникнуть в самые потаённые уголки его души. Терпеть одиночество гораздо легче, думает он, когда рядом есть кто-то, кто тебя понимает. – Ханни, – и впервые в жизни ему не хочется кричать, когда он слышит это имя. – Ханни, посмотри на меня. Он говорит это таким тоном, которому хочется повиноваться. Джисон поднимает голову, чувствуя пальцы Минхо у себя на подбородке, и он не может ничего с собой поделать, когда начинает плакать. Он и сам это не сразу замечает. – Хён, – шепчет он, вытирая слёзы со щеки тыльной стороной запястья. – Пожалуйста. – Ты здесь, – говорит старший твёрдо и не допуская возражений. – Ты добрался сюда один. Вот, что важно. Ты молодец. – Но ведь этого мало, я всё ещё не нужен тебе, – Джисон ненавидит себя за то, что говорит это, но не может остановиться. Глаза горят, лицо горит, и он понимает, как ужасно сейчас выглядит: заплаканные глаза, опухший нос, трясущиеся руки. – Ты сказал, что мы не готовы! Я хотел показать тебе, что готов! – Джисон, – голос Минхо звучит опустошённо. Он смотрит на него с нечитаемым выражением лица, с чем-то средним между ужасом и желанием, и тело Джисона реагирует, не посоветовавшись с мозгом. Может, всему виной это невыносимое облегчение от того, что его обнимают, вкупе с отчаянием от того, что обнимают не так, как хотелось бы; может, он просто делает то, о чём грезил последние несколько дней, недель, возможно, всю свою жизнь. Какова бы ни была причина, он выпрямляется, кладёт руку на диван рядом с бедром Минхо и подаётся вперед, целуя. Неудобно. Торс скручен, а руки Минхо всё ещё покоятся у Джисона на животе; ноги старшего вытянуты, а рот приоткрыт от удивления. Но всё это не имеет значения, потому что внутри у Джисона пожар, вспыхнувший посреди непроглядной ночи. Свободной рукой он находит путь к плечам Минхо, и целовать его – это что-то настолько родное, что от этого кружится голова. На мгновение Минхо отвечает на поцелуй. Он резко, удивлённо вдыхает и тут же открывает рот, а затем обхватывает его затылок, издавая низкий, гортанный стон, пока целует в ответ. Слюна смешивается со слезами на губах Джисона. А потом, так же быстро, как началось, всё прекращается, и Минхо отстраняется. – Стой, – выдыхает он, но не отпускает его. Он склоняет голову, и их лбы соприкасаются. – Стой. Что… что мы делаем? Джисон сглатывает ком в горле, становится больно. Он качает головой, издавая тихий вздох, и снова подаётся вперед. – Не важно, – говорит он, ища его губы. – Ничего. Просто поцелуй меня. На этот раз Минхо не целует в ответ. – Нет. Не так. – Не так? – спрашивает Джисон. Они так близко, что их дыхания смешиваются. – А как надо? – Я имею в виду… не так, как сейчас. Я ведь вижу, как нужен тебе. – Ты всегда нужен мне. – На станции у тебя была паническая атака, – говорит Минхо, и Джисон прикусывает губу, – ты плачешь, – Минхо отстраняется и ждёт, пока Джисон не встретится с ним взглядом. – Если мы… если мы сделаем это, то только после того, как я услышу, чего ты хочешь. Но не когда ты разбит или в центре панической атаки. Ты бросил меня, Джисон. И я знаю, почему, правда, знаю. Но я хочу, чтобы ты ясно дал мне понять, чего хочешь. Настоящий ты. Джисон выпрямляется, всё ещё сидя меж ног Минхо, и смотрит на собственные руки, обхватившие колени. – Прости, – тихо говорит он, – за то, что я сделал. За то, что решил всё за тебя. – Нет, – снова говорит Минхо. – Нет, дело не в этом. Просто… всё должно быть по-настоящему. Я хочу знать, что ты этого хочешь. Я не хочу думать, что нужен только на случай, когда у тебя случаются приступы. – Хорошо, – Джисон отстраняется, давая Минхо сесть нормально. Он делает глубокий вдох, сдерживая слёзы. Желудок скручивает от стыда, а сердце вновь наполняется надеждой, – Джисон никогда и ничего не хотел так сильно, как вернуть Минхо. – Хорошо. – Расскажешь, что случилось? – всё-таки спрашивает старший. Он не требует; Джисон знает, что, если не захочет ничего говорить, Минхо не будет давить на него. Так разговор становится легче. – Помнишь тот день, когда мы увидели рекламу в честь дня рождения Хёнджина? – спрашивает он. – На станции Манвон, на стене платформы? Он ожидает услышать «нет» – сколько таких реклам они видели за все эти годы, сколько постеров с фотографиями, изображение на которых в корне отличалось от того, кем они являлись в жизни, – но Минхо кивает. – Помню, – тихо говорит он, – Наверное… наверное, это был первый раз, когда я понял. – Понял что? – Что это не сможет продолжаться вечно. Не так. Не в тайне ото всех. Джисон почти рад, что не видит его лица. – Я… я тогда не понял, о чём ты думал. Кажется, теперь понял. Джисон спиной чувствует, как старший напрягается. – Правда? – Я нуждался в тебе, – говорит Джисон. Но не когда ты разбит… повторяет голос Минхо в голове, и теперь Джисон понимает. Минхо двигается, на внутренней стороне его предплечья выступают вены, и Джисон чувствует, как хочется провести по ним пальцем (или языком), – Мне было легче притвориться, что это навсегда, чем признать, что однажды всё изменится. – Как думаешь, что было бы? – спрашивает Минхо, – Если бы нас не поймали? Это не тот вопрос, которого ожидал Джисон, потому что они никогда не говорили об этом. Он старается не двигаться, пока думает, прекрасно осознавая расстояние между ними и то, как легко было бы его пересечь. – Честно? – Честно. – Ничего, – говорит он. Больно говорить это, потому что сказать вслух – значит признать, что это правда, но в тишине пустого дома, в этом странном наполовину реальном месте, где они сидят в объятиях друг друга, Джисон чувствует, что должен. – Как… как можно жить, постоянно играя в прятки? Мы всё время работали, а в перерывах были вместе, пока нас никто не видел. Наверное, в конечном итоге бы ты просто возненавидел меня за то, что я продолжал тянуть тебя на дно. – Неправда, – отвечает Минхо сразу, как только Джисон замолкает. – Я не отворачивался, когда у тебя случались приступы, и не злился, когда ты отказывался выходить из дома. Ты никогда не тянул меня на дно. Джисон пытается что-то сказать и не может. Слова застревают в горле, и он хватает Минхо за запястье. Хочется сжать его так сильно, чтобы остались синяки, чтобы Минхо не забыл, что Джисон был здесь, с ним. – Но, наверное, ты прав, – продолжает Минхо. – То, что мы делали, нельзя было назвать отношениями. Но мы можем всё исправить, хочет сказать Джисон. Теперь у нас есть шанс. – Почему ты разрешил мне прийти? – вместо этого спрашивает он. – Что? – Сегодня, когда я написал тебе. Ты мог бы сказать мне не приезжать. Минхо на мгновение замолкает. – Потому что, – наконец, говорит он, – мне было так больно, когда я потерял тебя в первый раз, что я не хотел испытать эту боль снова, – он делает паузу, снова погружаясь в свои мысли, и добавляет, – тогда нам было что терять. Когда я смотрел на ту рекламу, я понимал, как сильно мы рисковали. Теперь нет, терять больше нечего. – И что мы будем делать дальше? – спрашивает Джисон. – После того, как твоё колено заживёт, а я научусь выходить на улицу? Что потом? Минхо смотрит на него и удерживает взгляд, кажется, на долгие минуты. – Не знаю, – говорит он. – Наверное, мы просто не сдадимся. Джисон кивает, а затем зевает, слыша, как хрустит челюсть. Усталость, которую он чувствовал до этого, на какое-то время превратилась в непреодолимое желание, но теперь, когда все надежды временно рухнули, он не представляет, как всё ещё держится. – Может, поспишь? – Минхо знает, что сон всегда действовал на него как кнопка сброса. Он медленно поднимается на ноги, но без явной боли. – Хёнджина с Сынмином пока не будет дома, можешь поспать тут, на диване. – А ты? – спрашивает он, уже начиная ложиться. – Вдруг ты тоже захочешь поспать…? – Я сплю в комнате Сынмина, – отвечает тот, поправляя костыли. – Он ночует наверху, у Хёнджина, – Минхо делает паузу и добавляет, – не знаю почему. Я говорил им, что могу спать на диване, но они меня не слушают. Джисон слишком устал, чтобы думать о том, почему Ким добровольно каждую ночь делит с кем-то постель, – он берет подушку старшего в руки, кладёт ее под голову и засыпает быстрее, чем успевает попросить Минхо разбудить его через час.