godlight

Проснувшись, Джисон понимает, что замерз, и ему всё ещё хочется спать. Он не знает, сколько прошло времени, но в доме уже темно, а единственный источник света – на кухне; он садится и уже тянется за телефоном, чтобы узнать, который час, как вдруг слышит голоса. – То есть он спит здесь? – спрашивает Сынмин. – Да, – отвечает Минхо тихо, будто боясь, что разбудит. – Ничего? – Нет-нет, всё в порядке, – у Сынмина странный голос. – Просто… не знаю, хён, в последний раз, когда вы расстались, ты исчез на год и вернулся, едва ли стоя на ногах. Я… ну, знаешь, я беспокоюсь. – В последний раз? – Ты понял, что я имею в виду. Я не видел Джисона с того дня, как мы распались, а теперь он здесь, спит у нас на диване, а на тебе лица нет. – Это не прав… – Правда. Джисон слышит, как щёлкает электрический чайник, и кто-то, наверное, Сынмин, наливает кипяток в чашку. Он крепко зажмуривает глаза. Он не хочет этого слышать, он не должен этого слышать, и всё же не может пересилить себя. – Слушай, – говорит Сынмин, – я не знаю, почему он здесь. Не знаю, что произошло, ни тогда, ни сейчас. Но я знаю, как ты страдал все эти недели. И я знаю, что мы… что мы не так близки, но я волнуюсь. Я не хочу, чтобы тебе снова разбили сердце. И, прежде чем Минхо успевает ответить, открывается входная дверь. Сквозь стук ботинок о пол раздаётся голос Хёнджина: – Я дома! Сынмин с Минхо одновременно шикают – Джисон лежит так тихо, как только может, на случай, если кто-нибудь из них решит заглянуть в гостиную и проверить, спит ли он, – и Хёнджин на цыпочках проходит на кухню. – Кто… – начинает он, но Сынмин его быстро прерывает. – Джисон, – говорит он. – Это Джисон. – Вот же блять, – слетает с его губ. Возникает неловкая пауза, а затем, – хён, вы… вы, типа, ну… – Нет, – говорит Минхо. – У нас ничего не было. Он просто лёг спать. Ещё одна неловкая пауза, нарушаемая только Сынмином, потягивающим свой чай. – Ты в порядке? – в конце концов спрашивает Хёнджин. – Почему все так реагируют? – возмущается Минхо, стараясь сохранять при этом спокойствие. – Он просто спит. И всё. Когда я жил у него, мы спали в одной постели. – Ага, – тихо говорит Хван, – и посмотри, к чему это привело. – И как это понимать? – Так, что ты точно, абсолютно точно был уверен, что Джисон не готов. Ты был уверен, что и сам не готов. – Знаю, – говорит Минхо, теперь чуть мягче. Может, даже немного грустно. – Я понимаю. – И ты был уверен, что начинать всё сначала – плохая идея. Говорил, что он бросил тебя, и что ты никогда не хотел бы почувствовать этого снова, – Хёнджин повторяет то, что Джисон слышал не один раз, и за что старался перестать себя ненавидеть. – Ты прав, он бросил меня. Долгое, тягостное молчание. Джисон сжимает в кулаках ткань своей толстовки, чтобы успокоиться, но понимает, что это совсем не помогает. – Тогда что он здесь делает? – спрашивает Сынмин спустя минуту. – У него был трудный день, – всё, что говорит Минхо, – и ему нужно было где-нибудь переночевать. – и пару секунд спустя, – А что мне оставалось делать? Сказать ему «нет»? Он мой друг, и ему тяжело. Вы оба знаете, как ему тяжело, и я был нужен ему. Джисон жалеет, что вообще пришёл сюда. Лучше бы он был дома, в своей постели, подальше от этой кухни и этого разговора, потому что слышать, как Минхо говорит о нём – больно. Слышать, как другие люди только подтверждают то, в чём Джисон столько раз убеждал себя, – в том, что он только отравляет старшему жизнь, и Минхо остаётся рядом только потому, что Джисону тяжело без него, – больно. Ему холодно, его тошнит, словно в желудок ударили. – Я пойду спать, – говорит Сынмин. – Я тоже, – теперь Минхо. Его голос звучит совсем разбито, и Джисон раздумывает о том, чтобы сбежать отсюда. Может, стоит уйти к утру и больше никогда не возвращаться. Он совершил ошибку. Казалось, Минхо был уверен в своём решении – всё, что ему нужно, это слова Джисона – настоящего Джисона – о том, чего он хочет. И Джисон вряд ли сможет вынести отказ, особенно после такой близости к тому, чего желает больше всего на свете. Он пытается решить, сможет ли стать Минхо другом и не хотеть большего, но нутром чует, что не сможет. Джисон знает, что ему всегда будет нужно больше. – Привет, – произносит голос у его уха. – Давно не виделись. Джисон вздрагивает так, что чуть не подскакивает с дивана. Он резко распахивает глаза и видит Хёнджина, стоящего на коленях на полу у его головы. – Извини, – говорит он. – Я просто понял, что ты не спишь. – Как? – Ты слишком часто дышал. Джисон хмурит брови, а затем понимает, что прошёл год с тех пор, как он видел реального Хёнджина, а не ту версию на рекламном щите за окном. Джисон долго рассматривает его лицо в тусклом свете и даже не удивляется, когда понимает, что Хёнджин стал только красивее – пухлые губы, нежная улыбка, чистая, светлая кожа. У него длинные волосы, почти по плечи, и Джисон вспоминает, как разозлился, когда увидел Хвана впервые и понял, что никогда в своей жизни не встречал кого-то настолько красивого, и что он не может даже надеяться когда-либо сравниться с ним. – Привет, – говорит он. – Прости. – Ничего, – отвечает он. – Ты, наверное, всё слышал. – Да. Но всё в порядке, это справедливо. Хёнджин смотрит на него, склонив голову набок, а затем забирается к нему, ложась рядом. Места на двоих едва ли хватает, и часть его тела оказывается на Джисоне, а носом он утыкается ему в шею. – Ты тоже думаешь, что без меня ему будет лучше? – тихо спрашивает Джисон ему в волосы. Старший качает головой, и Джисон чувствует, как его ресницы щекочут кожу. – Нет, – говорит он. – Я не знаю. – Тогда почему ты напомнил ему о том, что он думал, что я не готов? – Потому что это правда, – отвечает Хёнджин. – Он правда так думал. И мне кажется, что, какой бы выбор Минхо ни сделал, он должен быть в нём уверен. Джисон задумывается. Если закрыть глаза на собственное отчаянное желание заставить Минхо снова полюбить его, то лучше вообще ничего, чем знать, что старший не до конца уверен в своих чувствах. – А как же я? – наконец, спрашивает он. – Что делать мне? Мне страшно, Хёнджин. – Будь честен с ним, – отвечает тот. – Будь честен со всеми нами. Не бросай его, если вдруг что-то снова пойдёт не так. – Я и не планировал. – А разве подобное можно планировать? Джисон позволяет себе обнять его, и Хёнджин, что для него нехарактерно, тихо урчит ему в шею и прижимается сильнее. Джисон не уверен, что заслуживает этого, и ещё меньше уверен, что вообще заслуживает чего-то хорошего. – Прости, – выдыхает он, – за то, что я сделал. – Всё в порядке. Джисон вспоминает, как, будучи подростком, однажды чуть не ударил Хёнджина в туалете компании, и думает, какой же долгий путь они прошли. – Правда? – Я знаю тебя. И понимаю. Я бы сделал так же. – Кажется, ты первый человек, от которого я это слышу. – Думаю, я ещё и первый, кто правда так считает, – говорит старший. Он скатывается с Джисона и садится на край дивана, чтобы посмотреть ему в глаза. – Мы с тобой всегда были похожи. Мы уходим, чтобы зализать свои раны, а потом возвращаемся. – Но не на целый год, – Джисон теребит шнурок на капюшоне своей толстовки и едва сдерживается от того, чтобы положить его в рот и зажевать. – Тем не менее, ты вернулся, – отвечает Хван. – Вот и всё, что важно. Главное – не забыть вернуться.

***

Минхо просыпается с трудом – замёрзший и не менее растерянный, чем был, когда засыпал. Ночью он скинул с себя одеяло, и на нём нет ничего, кроме пижамных штанов; во время сна Минхо больше не надевает бандаж: ни обычный, ни послеоперационный, поэтому ощущения странные. Уже не так больно, и он без особых проблем ходит без костылей, но мышцы ослабли и болят после реабилитации. Пробуждение только напоминает о том, что Минхо давно не полный сил подросток, и что восстановился он не полностью. В доме царит тишина. Он прислушивается к звукам, которые обычно слышит с утра – Сынмин просыпается раньше всех и роется в холодильнике в поисках еды, Хёнджин просыпается позже, спускается вниз и сонно просит младшего сделать ему кофе, – и не слышит ничего. Он так привык к ним, что понимает – без них не то. Интересно, Джисон ещё здесь? Вчерашний разговор выжал из него всё. Ты точно, абсолютно точно был уверен, что Джисон не готов, сказал ему Хёнджин, и Минхо не может перестать думать об этом. Возможно, он был неправ, когда сказал о том, что Джисону достаточно просто поговорить с ним утром. Может, он совершает ошибку. Может, он просто был загипнотизирован – Джисон, рядом с ним, настоящий, тёплый, прижимался к его груди, – разве он мог ясно мыслить? Тебе снова разобьют сердце, говорит голос, похожий на Сынмина, в голове. Снова, да? Его сердце никогда и не склеивалось, вот в чём дело. И он так и не смог смириться с этим. В голову приходит мысль – единственная за долгое время правильная мысль, – что он больше не может здесь оставаться. Он больше не может бесцельно слоняться по дому, тоскуя по тому, кого никогда не переставал любить, и пытаясь восстановить то, что когда-то было разрушено. У Сынмина и Хёнджина свои жизни. У Джисона – своя. И ему свою тоже пора найти. Он заставляет себя сесть и перегибается через край кровати, потянувшись за наколенником. Он подтягивает штанину и напоминает себе, что это ненадолго. Он почти отвык от костылей, и вскоре отвыкнет и от бандажа. Ничто из этого не навечно. За дверью спальни Минхо слышит скрип половиц и чьи-то шаги в сторону кухни и не может понять, кто это. Он старается не надеяться, что это Джисон, потому что надежда не приносит ничего хорошего – мысль о том, чтобы снова потерять его, невыносима, и если Минхо получит то, чего так хочет, а потом потеряет, просто потому что они с Джисоном за всё это время никак не изменились, будет гораздо больнее, чем Минхо готов признать. Включается кран, и Минхо роется в одеяле в поисках своего телефона. Он с минуту смотрит на тёмный экран и пытается представить, что ему скажут родители, если он всё-таки решится им позвонить. По крайней мере, Минхо точно знает, что они не будут злиться. Они будут опустошены тем, что сын так просто уехал, и скроют это, но будут рады, что он связался с ними. Они будут волноваться, и Минхо привыкнет к чувству вины, как к нежеланному гостю в собственном доме, как привык к боли в колене. Но это ведь родители. Когда идти больше некуда, всегда есть они. Ты влюбился, – сказал ему однажды Хёнджин, – это не ошибка. – Ну же, – говорит он себе вслух. – Хватить тянуть, давай. Как раз в тот момент, когда он собирается нажать кнопку звонка, дверь спальни открывается. Джисон не стучит. Джисон никогда не стучит, когда дело касается Минхо. – Привет, – сонно говорит он. Он в боксерах и футболке, в которую был одет вчера, а волосы его торчат во все стороны. Он трёт глаза костяшками пальцев и быстро моргает, явно всё ещё в линзах. – Привет, – Минхо чувствует, как внутри просыпается нежность, когда Джисон смотрит на него. Больше всего на свете он сейчас хочет прикоснуться к нему. Подойти ближе, крепко-крепко обнять и никогда больше не отпускать. Джисон подходит и присаживается на край кровати. От него пахнет сном и чем-то тёплым – этот аромат Минхо помнит с ночей, проведённых в его постели, и старается не думать о том, как ранними утрами хочет целовать его в шею, а потом слушать, как он стонет, когда его будят умелые губы и ленивые пальцы. – Что делаешь? – спрашивает младший, кивая на его руки. Минхо понимает, что всё ещё сжимает телефон на полпути между коленями и ухом, и отбрасывает его обратно на кровать. Минхо сглатывает. Он мог бы солгать. Мог бы сделать так, чтобы стало проще. Мог бы позволить себе наконец получить то, чего хотел так долго. Но в глубине души он всё ещё один в своей комнате в Японии, лежит, уткнувшись лицом в подушку, и старается не плакать; он думает о зияющей дыре внутри себя, заполнить которую так и не получилось. – Хотел позвонить родителям. – Правда? – Джисон рассеяно дергает ногой, и Минхо почти тянется к ней, чтобы удержать на месте, – привычка, – Это ведь хорошо? – Наверное. – Ты ведь не говорил им, что вернулся, – голос младшего звучит так радостно, что Минхо сейчас стошнит, – Может, они приедут сюда? Уверен, Сынмин с Хёнджином не будут против. Было бы здорово снова увидеться с ними, да? Минхо ничего не говорит, потому что не может. Горло будто бы сжали. – Что? – спрашивает Джисон, заметив это. – Не хочешь, чтобы они приезжали? – Дело не в этом, – отвечает он. – Я просто думаю… думаю, мне пора уехать. Джисон замирает. Вообще не двигается. И после долгой паузы он складывает руки на коленях, отчего кажется совсем маленьким и ужасно уязвимым. – Что значит «уехать»? – Я хочу вернуться в Гимпо, – отвечает он. – Пожить с родителями. Разобраться… со всем. Джисон широко распахивает глаза, как и всегда, когда начинает нервничать. – И когда ты вернешься? – спрашивает он. – Не знаю, – Минхо говорит так честно, как только может. – Я не уверен, что вообще вернусь. Джисон кивает, но не так, как если бы согласился. Скорее, так, будто смиряясь с его словами, будто он всегда знал, что это произойдёт. Он смотрит в глаза, и Минхо не уверен, что когда-либо в жизни чувствовал себя настолько виновато. – Хорошо, – медленно говорит Джисон. – Ладно. Если ты этого правда хочешь. Его голос ровный и осторожный, будто он говорит то, что должен, и Минхо понимает, что лучше бы он кричал. Наблюдая за тем, как Джисон закрывается в себе, – словно окна дома, в котором никто больше не хочет жить, – Минхо слепо осознаёт, что хочет, чтобы Джисон остановил его. Чтобы сказал ему, что он совершает ошибку. Он хочет, чтобы Джисон сделал то, что должен был сделать год назад: он хочет, чтобы Джисон попросил его остаться. – Я кое-что понял, – продолжает младший. – Я думал… обо всём этом. О нас с тобой. И я не был уверен, что у нас что-то получится. Минхо вспоминает, как только накануне Джисон жался к нему, когда они сидели на диване в гостиной. Он тоже не был уверен, что у них получится, но это никогда не мешало его глупому, глупому сердцу надеяться. – Дело не в тебе, – говорит Минхо вместо того, чтобы отговорить его. – Я уезжаю не из-за тебя. – Во мне, – Джисон пожимает плечами и обхватывает руками свой живот. – Хёнджин тоже так думает. Ты был уверен, что я не готов, а мой вчерашний нервный срыв явно сделал только хуже, – его голос звучит клинически, будто это случилось не с ним, а с кем-то другим. Минхо чувствует, как от макушки по спине проходит неприятный холодок. Он так хочет защитить его. – Ты всё слышал? – Я услышал достаточно, – Джисон делает паузу, а затем продолжает. – Я не злюсь. Я и сам это понимаю. Со мной только хуже. – Нет, это не… – Я знаю, что сбежал, – продолжает Джисон. – И у тебя нет причин думать, что я не сбегу снова. Я понимаю это. – Джисон-а, – тихо говорит Минхо, – мы говорили не об этом. Скажи, что не бросишь меня, не говорит он вслух. Пообещай, что на этот раз останешься. – Я знаю, о чём вы говорили, – отвечает Джисон. – И ты, и Хёнджин. Всё в порядке, я всё понимаю, – он говорит совсем отстранённо, и слышать это невыносимо. – Джисон, – снова говорит Минхо, – дело совершенно в другом, слышишь? Посмотри, во что я превратился, во что превратилась моя жизнь. Как я могу оставаться с тобой, когда я не могу даже… когда я в таком состоянии? Джисон медленно и неторопливо поднимается на ноги, опуская руки. Он прижимает ладони к своим бедрам, и по его лицу видно, что он старательно скрывает, что чувствует. – Я просто хочу знать, – спрашивает Джисон таким лёгким и в какой-то степени даже официальным тоном, будто они незнакомцы, – ты солгал вчера, да? Ты просто хотел, чтобы я успокоился, поэтому сказал мне то, что я должен был услышать? – Я… что? – Зачем ты сказал это, если собирался уехать? – Я не лгал, – Минхо слышит, как отчаянно звучит собственный голос. Этот разговор давно вышел из-под контроля, и он понятия не имеет, что с этим делать. – Значит, ты испугался? – спрашивает Джисон. – Потому что я понимаю. Мне настолько страшно, что я даже с постели не хочу вставать, потому что кажется, что весь мир вокруг давит на меня. Но если ждать, пока всё станет хорошо, пока страх пройдёт, и жизнь сама расставит всё по полочкам, ты, чёрт возьми, так и будешь ждать до конца своей жизни. Минхо не отвечает. – Я не должен был говорить этого, – наконец, произносит он. – Я не должен был возлагать на тебя всю ответственность. Ты… тебе было тяжело, время было неподходящее. И мне не стоило говорить о том, чего я хочу, или что я чувствую. Минхо судорожно вздыхает. Он хочет подождать. Он хочет вернуться к Джисону, когда у него будет план, когда ему будет где жить, когда он снова почувствует себя человеком. Он хочет вернуться и заботиться о нём, как раньше, не чувствуя, что сам вот-вот развалится на части. – Мне всё ещё… – начинает Минхо, но осекается. Он больше не может смотреть на младшего, поэтому смотрит на свои колени. Он не знает, как сказать то, что хочет, то, чего он никогда не говорил, но знает, что должен. Поэтому просто говорит, как есть. – Мне всё ещё больно, – выпаливает он. – И когда я рядом с тобой, я боюсь, что это не прекратится. Джисон замирает, и даже жуткое спокойствие, которое окутывало их пару секунд назад, исчезает. Он делает шаг назад от кровати. – Ну, – говорит он натянуто, – если я делаю тебе больно, – если я всегда делаю тебе больно, – я так не хочу. Я не собираюсь поступать так с тобой. Минхо знает, как он выглядит, когда ему больно, знает, как он поджимает губы, как всё его внимание обращается внутрь, к чему-то, чего Минхо не может разобрать; он знает, что это значит, когда его плечи напрягаются, когда ладони начинают дрожать, когда Джисон дёргается от любых прикосновений. Минхо знает язык его печали и поэзию его страха. Но всё, что он может прочитать у него на лице сейчас, – это защитная, непроницаемая животная боль, и он не знает, что ему делать. – Не ты – я, – говорит Минхо тихо, отчаянно, потому что больше всего на свете сейчас хочет вернуть его. Он буквально заставляет себя продолжать смотреть на него. – Я делаю себе больно. Джисон не двигается, и, кажется, очень, очень долго. Затем он делает глубокий, дрожащий вдох, подходит ближе, становясь прямо перед Минхо. И вдруг падает на колени. – Что ты делаешь? Выходит так тихо, почти как шёпот. Минхо смотрит ему в глаза и чувствует, что смотрит вниз с очень большой высоты; тошнота, головокружение и страх усиливаются, пока он цепляется за расцветающую надежду, слабую и дикую. – Я… – говорит Джисон. Он кусает губу, его глаза блестят; он тянется к его ладони и крепко сжимает её в своей, – говорю тебе, чего я хочу. Минхо чувствует, что вот-вот сломается. Он – посуда из тонкого фарфора, падающая на землю, на полпути между тем моментом, когда она ещё была цела, и тем, когда она разбивается о кафельный кухонный пол; даже дышать, думает Минхо, опасно. Мир вокруг замедляется, и он – тоже: он своими глазами видит, кем он был секунду назад, и то, кем может стать через минуту. – И чего же? – с трудом выговаривает он. – Чего ты хочешь? На мгновение всё застывает. Они не двигаются, не произносят ни слова. Они даже дышать боятся. Затем Джисон отпускает его руку и тянется выше, притягивая его к себе за затылок. Минхо плевать, что его чуть ли не пополам согнули, плевать, что смотрит на него под невозможным углом, плевать, что они оба только что проснулись. Джисон целует его с особой решимостью, и, когда Минхо отвечает на поцелуй, понимает, что это так приятно, что он, кажется, сейчас умрёт. – Останься, – шепчет младший между поцелуями, отстраняясь ровно настолько, чтобы заговорить. – Останься, хён. Прошу, останься. Минхо чувствует, как где-то в груди прорывается плотина. Похожее на пещеру пустое пространство заполняется, переполняется, и он больше не может дышать. Он ничего не может, кроме как дотянуться до его рук и затащить его на кровать. – Иди сюда, – слышит он свой голос. – Вставай, иди ко мне. Джисон негромко скулит и неуклюже забирается на матрас рядом с ним. Он ложится на бок и тянет Минхо за собой, они оказываются лицом к лицу, и Джисон снова подаётся вперёд, ища его губы. Минхо тянется к его талии и притягивает ближе, скользя бедром меж его ног. Невероятно. Во всех смыслах. Джисон целует его так, как целовал всегда, – нежно, а затем всепоглощающе голодно; он целует с искренностью человека, который хочет большего так же, как боится, целует без притворства. Джисон всё ещё нервничает, трётся ступнями о его голени и придвигается ближе – будто быть ещё ближе вообще возможно. У него всё ещё перехватывает дыхание каждый раз, когда его целуют, он всё ещё тихо стонет, когда Минхо углубляет поцелуй. Минхо чувствует, что Джисон изменился. Где-то стал худее, а где-то – наоборот; Минхо прикасается к нему поверх футболки и чувствует, как сильно выпирают рёбра, но также – как чёткие мышцы его торса исчезли, и на замену им пришёл мягкий живот. Минхо хочет узнать об этом новом Джисоне всё, что только может. Он хочет узнать его тело лучше, чем знает собственное, лучше, чем он знал его старую версию; он хочет знать, по-прежнему ли новому Джисону нравится, как он целует его живот, как кусает его бедра, оставляя на них темнеющие отметины. Минхо знает, что тело – это тоже язык, и этот язык он изучил бы с радостью. – Хён, – скулит Джисон покусывая его нижнюю губу. – Хён. – Скажи, – говорит Минхо, затаив дыхание. Его так давно не целовали вот так: грязно и голодно, как сейчас. – Скажи ещё раз, чего ты хочешь. – Хочу прикоснуться к тебе, – отвечает младший. – Можно? Пожалуйста, хён. Пожалуйста. Ладони Джисона покоились на его бедре или на челюсти с того самого момента, как они оказались в постели. Минхо по-прежнему без рубашки, от его ключиц вниз к животу ползёт яркий румянец, и он хватает Джисона за запястье и перемещает его ладонь к себе на грудь. – Можно, – говорит он. – Всё, что только захочешь, – можно. Джисон снова скулит и толкает его на спину. Минхо откидывается на подушки и от одного только вида Джисона над собой, не сумев сдержаться, толкается бедрами вверх. Он хочет его так сильно, что, кажется, начинает сходить с ума. – Иди сюда, – снова говорит он. – Оседлай меня. Джисону не нужно повторять дважды. Он закидывает одну ногу ему на бедра и дрожит так, как тогда, когда они коснулись друг друга впервые. Он смотрит с широко раскрытыми глазами, будто не уверен, что делать дальше, – будто они не делали этого сотню раз, будто это не похоже на один из множества отработанных танцев, которые они знали наизусть. – Всё, что захочешь, – повторяет Минхо. – Делай всё, что хочешь. Джисон издает хриплый, сдавленный стон и тянется к его рукам, направляя их к своим бёдрам. – Пожалуйста, – шепчет он, и Минхо усаживает его на себя и чувствует первую пульсацию в паху, когда Джисон упирается руками ему в грудь и делает первое, будто бы пробное движение, – по всему телу проходится дрожь. – Джисон, – слышит Минхо собственный голос. – Как же я скучал по этому, – они оба знают, что он имеет в виду: я скучал по тебе. – Я тоже, – бормочет Джисон, впиваясь пальцами в щели меж его рёбрами. – Я тоже, хён. Джисон едва ли поддерживает ритм, наклоняясь, чтобы снова поцеловать его – выходит глубже и влажнее, чем до этого. Его язык во рту старшего, и тишина заполняется влажными, грязными звуками поцелуев. Джисон то и дело перемещается к шее, кусая и посасывая кожу меж зубами, уже готовый оставить след, – Минхо знает, чего он хочет. Чтобы все видели. Инстинкт призывает остановить его – у них ведь скоро выступление, его трудно будет замазать, все увидят, и менеджер увидит, и всему придет конец, – и медленно и сладко происходит осознание того, что всё это больше для него не имеет никакого значения. Джисон может хоть каждый сантиметр его тела покрыть своими отметинами, и никому не будет до этого дела. И ничего плохого не случится. – У тебя был кто-нибудь? – спрашивает Джисон, отстраняясь и дергая за пояс его пижамных штанов. – После меня? Минхо тяжело дышит. Если он посмотрит вниз, туда, где ноги младшего обхватывают его бедра, он увидит бледную, нежную кожу, за весь этот долгий год никем нетронутую. И он чувствует, как собственный член твердеет от одной только мысли об этом. Он знает, что Джисон тоже это чувствует. – Нет, – выдыхает он. – Джисон, пожалуйста, сделай уже что-нибудь. Джисон повинуется, нависает сверху, упираясь локтем рядом с его головой, и скользит рукой к резинке штанов, выбивая из лёгких весь воздух. Его ладонь сухая, и он почти ничего не делает, только обхватывает пальцами уже твёрдую плоть, но Минхо чувствует всё и сразу: электрический разряд вниз по позвоночнику, толчок ярких ощущений. Он автоматически хватается за его бедро, пытаясь успокоиться. – У меня тоже, – говорит Джисон. – Кроме тебя, мне никто не нужен. – У меня никогда не было никого, кроме тебя, – говорит Минхо быстрее, чем успевает остановиться. Он даже не осознаёт, что говорит это. – Никогда. Только ты. Минхо знает, что для младшего это не новость, но он нечасто говорил ему об этом. Всему, что он умеет сейчас, он научился с Джисоном. При лунном свете в пустом общежитии, сжимаясь вокруг его члена, он понял, что такое настоящее удовольствие, и узнал, как оно звучит, пока Джисон стонал под ним, а Минхо умело доводил его до оргазма. Конечно, у Минхо не было никого другого. Только Джисон, с самой первой встречи. Минхо чувствует, как прижатый к его животу член младшего дёргается. Джисон задыхается, продолжая ласкать его, и возбуждение, которого он не испытывал уже несколько долгих месяцев, накапливается внизу его живота горячей и тяжёлой патокой. – Хён, – говорит Джисон. – А ты можешь… я не знаю, как мне… – Да, – отвечает он, – Да, сейчас, – он перемещает ладонь с бедра ему на задницу, сжимая мягкую кожу и наслаждаясь ощущениями – Хан Джисон сейчас лежит на нём, невероятно. Джисон скулит, вытаскивает руку из его штанов и снова двигает бедрами, сильнее прижимаясь к нему; оторвавшись от его кожи, он только горячо дышит ему в шею. Минхо направляет его бедра, контролирует скорость и ритм движений, пытаясь им соответствовать. Обычно у него это хорошо получалось – спасибо сильным бёдрам и торсу, – но сейчас он забывает, что его колено всё ещё едва ли нормально функционирует, и когда пытается расставить ноги, чувствует неприятный укол боли. Всё проходит так же быстро, как и появилось, но Минхо всё равно, не сумев сдержаться, шипит от боли. Джисон тут же выпрямляется. – С ногой всё в порядке? – спрашивает он, будто до него только сейчас дошло. По правде говоря, Минхо и сам только вспомнил. – Мои бедра сейчас седлает горячий парень, – говорит он. – Конечно, с ней всё в порядке, – Джисон смотрит так, будто не верит, и он добавляет. – Ладно, немного побаливает. Это ты сидишь на липучке от наколенника, тебе должно быть неудобно. Джисон, будто успокоившись, тычет пальцем в ту самую липучку сквозь ткань его штанов. Минхо сводит ноги вместе, зажимая младшего, и тихо смеется. – Эй, – говорит Джисон, глядя на него сверху вниз. Он вдруг выглядит серьёзно, – стой. Минхо расслабляет ноги и опускает руки по бокам. Возбуждение медленно спадает. – Что? – спрашивает он, стараясь не паниковать. – Что не так? Глаза младшего широко раскрыты. Он наклоняется ближе, мягко касаясь пальцами его щеки, и говорит: – Всё ведь по-настоящему? Холод исчезает. Воздух в комнате теплеет. – Да, – отвечает Минхо. – Всё по-настоящему. – Хорошо, – выдыхает Джисон. – Потому что я, кажется… думаю, я не совсем готов, но… но я хочу этого. Я хочу попробовать, правда, – он делает паузу и, не глядя ему в глаза, добавляет. – Я не уйду. Во рту пересыхает, в горле – ком. Первые несколько недель в Японии он представлял себе этот момент сто раз, тысячу: Джисон появляется у его двери, или он – у его, просит прощения, просит вернуться домой. И через мгновение Минхо понимает, что давно простил его. – Ладно, – с трудом выговаривает Минхо хриплым, сдавленным от эмоций голосом. Он хочет, чтобы Джисон правильно его понял, поэтому добавляет, – Я знаю, что тоже не идеален. И я тоже не знаю, готов ли я. Был ли я вообще когда-то готов. – Думаешь, будешь? – Может быть. – Разве это имеет значение? – тихо спрашивает младший. – Будем мы готовы или нет? – Не думаю, – отвечает Минхо, потянув его к себе, чтобы лег рядом, а затем прижимается своим лбом к его, надеясь так донести всё то, что не может сказать вслух. – Я знаю одного парня, – не знаю, встречались ли вы с ним, – однажды он сказал мне, что, если ждать, пока жизнь сама расставит всё по полочкам, ты так и будешь ждать до конца своей жизни. Джисон смущённо улыбается и утыкается ему в шею. Так, как делал всегда раньше. Минхо делает вдох, будто собирается сказать что-то ещё, как вдруг раздаётся голос Хёнджина откуда-то из-за двери: – Хён! Ты там встал? Нам выезжать через полчаса! – Чёрт, – ругается Минхо, внезапно осознав, что сегодня не сможет позволить себе роскошь весь день валяться в постели с Джисоном в обнимку. – Чёрт, мне ведь в больницу надо. Джисон, отрываясь от его шеи и оглядываясь через плечо на дверь спальни, выглядит так, будто вот-вот попросит его пропустить, но затем понимает, что не может – Минхо не должен пропускать приёмы в больнице. – Хорошо, – неохотно говорит он. – Ты скоро вернёшься? – Скоро, – сделав паузу, он вдруг мнётся, не зная, как сказать ему то, что хочет, – казалось бы, чего стесняться, руки Джисона только что были у него в штанах, – и наконец добавляет. – Может быть, останешься сегодня здесь? Поужинаем, когда Сынмин вернётся домой, а потом… Он оставляет следующую часть невысказанной, но думает, что Джисон понимает, к чему он клонит. Джисон на мгновение притягивает его ближе: – Ты не позвонил родителям. – Не-а, – соглашается Минхо. – Не позвонил. – Но позвонишь? Минхо думает об этом. Он всё ещё считает, что не может оставаться здесь вечно. Ему всё ещё нужно разобраться со своей жизнью. Но отъезд на какое-то время не значит, что он не сможет вернуться обратно. – Да, – наконец говорит он. – Я позвоню им. Думаю, я даже съезжу к ним. Но… ненадолго, – он делает паузу. – Мне кажется, это… это будет правильно. – Ненадолго? – Да, – и повторяет. – Ненадолго.

***

После того, как Хёнджин с Минхо уезжают, Джисон не знает, чем себя занять. Он измотан, и события утра ощущаются как-то совсем сюрреалистично – он продолжает прикасаться к своим губам, надавливая на маленькие красные пятнышки, которые оставили зубы старшего, и приятное покалывание внутри напоминает ему, что это был не какой-нибудь странный сон, причиной которого стало то, что он спит в незнакомом месте. Съев немного кимчи с рисом, которые он нашёл в холодильнике, и выпив растворимый кофе со льдом, он сворачивается калачиком на диване, – на том самом, где сидел вчера с Минхо, – и играет в игры на консоли, которую Хёнджин, как он сказал, получил от кого-то в подарок и совсем забыл о ней. Ноутбука у него нет, а телефон заряжается, и это даже приятно – на время отключиться от мира, но не чувствовать себя одиноко. Ржавым мечом он убивает нескольких бокоблинов и думает, как скоро все придут домой – хотя, если так подумать, это даже не его дом. И, если честно, ему кажется, что это место может стать его домом. Он роется в холодильнике в поисках остатков еды, которые туда клали другие, и это напоминает ему о том, как он воровал у них еду, когда они жили в общежитии, и всегда надеялся, что Минхо приготовит что-нибудь вкусное. Решив, что после того, как он проплакал весь день, ему явно пора умыться, он идёт в ванную и видит там то же самое средство, которым всегда пользовался Сынмин. Он понимает, что гораздо легче просто ни о чём не думать, и время летит со скоростью света – к тому времени, как Минхо с Хёнджином возвращаются из больницы, уже далеко за полдень. – Смотри! – кричит Минхо, входя в парадную дверь. Джисон откладывает консоль, поднимает голову и видит, как он идёт без костылей. Его лицо напряжено от усталости, но выражение весёлое и счастливое, и, когда он, прихрамывая, подходит к кухонному столу и усаживается на стул, Джисон почти встаёт и целует его. Если бы они с Минхо были одни, думает Джисон, он бы снова, как несколько часов назад, встал перед ним на колени, но уже с другой целью. Хёнджин плюхается на стул рядом с ним. – Больше никаких костылей! – говорит он так же счастливо, как если бы это была его травма, – Врачи сказали, что он хорошо справляется, – Хёнджин протягивает руку и щиплет старшего за щёку, делая такое лицо, будто играет с котёнком, просто чтобы позлить Минхо. – Спасибо, мам, – сухо говорит тот. – А я получу наклейку? – Конечно, какую только захочешь, – продолжает сюсюкаться с ним Хван. – А ты хорошо себя вёл? – Забыл, как я обещал зажарить тебя в масле? 180 градусов, двадцать минут. Хёнджин смотрит на него с довольным лицом. – У нас даже фритюрницы нет, – чопорно отвечает он. – И скоро приедет Сынмин. Он, кстати, обещал купить жареного цыплёнка и соджу. – Я ведь говорил, что хочу что-нибудь приготовить! – Минхо уже ёрзает, собираясь встать, но Хёнджин, отмахнувшись, останавливает его. – Я знал, что ты устанешь после приёма, – говорит он. – И тебе пока рано так долго стоять на ногах. Джисон пытается понять, что делать со странным чувством в груди: огромная привязанность к Минхо и Хёнджину смешивается с ожиданием и страхом, пока всё это не начинает трепетать прямо в горле, как птица, которую слишком долго держали в клетке. Он уверен, Сынмин не захочет видеть его. Прошлой ночью Сынмин спрашивал, что он здесь делает. Сынмин будет злиться, что он сбежал, и будет злиться, что появился здесь, в его доме, в таком виде, разбитый и заплаканный. – Я отсюда слышу, как ты думаешь, – тихо говорит Минхо после минутного молчания. – В чём дело? – Прошлой ночью… – начинает он, а затем замолкает. – Это касалось не тебя, – твёрдо говорит Минхо, – а меня. – Это касалось нас обоих. – О боже, – подаёт голос Хёнджин, – всё будет хорошо. В итоге он оказывается прав. Сначала Джисону неловко рядом с Кимом, в том смысле, в каком не было неловко с Хёнджином, но бутылка соджу решает все проблемы: они становятся более раскованными и тёплыми друг к другу, и, как только заканчивают с последним кусочком цыплёнка, Сынмин бросает в сторону Хана долгий, испытующий взгляд. – Я рад, что ты вернулся, – тихо говорит он, вытирая пальцы бумажной салфеткой. – Я рад, что вы оба вернулись. – Спасибо, – говорит Джисон, но его голос срывается, и ему приходится откашляться. – Я тоже. – Ты останешься до завтра? – слова Сынмина звучат обыденно, но все понимают, о чём он спрашивает на самом деле. Все знают, что Джисона не было бы здесь, если бы Минхо сказал ему, что у них ничего не получится. – Мне придётся съездить домой, у меня и одежды-то с собой нет. – Останется, – подаёт голос Минхо, пристально глядя в свою пустую рюмку. Его щёки ярко покраснели. – Хорошо, – говорит Сынмин, игнорируя Хёнджина, притворяющегося, что подавился из-за очевидного намёка старшего. – Я угощу тебя чем-нибудь на обед, хорошо? Тишина, последовавшая за этим, кажется уютной, дружелюбной – а всё потому, что они знают друг друга уже много, много лет, и Джисон чувствует, как болит из-за этого в груди. Он так долго был уверен, что потерял это. Что потерял их навсегда. Когда Хёнджин с Сынмином встают почти в унисон, быстро прибирая со стола и уже направляясь к себе, его снова поражает осознание того, что в этот момент он чувствует себя как дома сильнее, чем когда-либо за последние двенадцать месяцев. – Вы спать? Уже? – спрашивает Минхо, когда Хёнджин выкидывает пустой пакет из-под цыпленка в ведро. – Мы наверх, – говорит Сынмин. – Мы пока не собираемся спать. – Знаете, вы можете остаться здесь, внизу. Я не против. И я уверен, что Джисон тоже не против. – Всё в порядке, – странно уклончиво говорит Хёнджин. – Мы просто… ну, знаешь, дадим вам немного уединиться. – Уединиться для чего? – Для того, чтобы поговорить, – подключается Ким. – Ну, там… разобраться со всем. Минхо открывает рот, чтобы возразить, но они уже разворачиваются и уходят к лестнице, а он только и может, что смотреть на их удаляющиеся спины. Минхо продолжает смотреть, как они поднимаются наверх. – Они всегда так, – начинает он, – Ещё и говорят, что фильмы смотрят. Решили все существующие в мире посмотреть или что? – Может, они и правда пытаются дать нам уединиться. – Что-то я в этом сомневаюсь. – Хён, – говорит Джисон, когда Минхо всё не перестаёт хмуриться. – Как бы мне ни хотелось поболтать о них после целого дня, что мне пришлось провести без тебя, ты помнишь, что сказал мне утром? – А я что-то говорил? – Минхо поднимает брови и улыбается своей опасной кошачьей улыбкой. – Что-то не припоминаю. О, точно! Я сказал, что после ужина мы ляжем спать? Уверен, мы оба устали. Я вот не против лечь прямо сейчас. – Хён. – Нет? Не это? – Хён. – Отлично, – говорит Минхо без особого энтузиазма. – Вот же… Какой ты нетерпеливый, – он встаёт на ноги, – слегка морщится, но он слишком доволен тем, что наконец может сделать это без костылей, поэтому не обращает на лёгкую боль никакого внимания, – и смотрит на Джисона. Выражение его лица смягчается, в уголках глаз появляются морщинки. – Ты ведь понимаешь, что я не настаиваю? Если ты не хочешь, мы ничего не будем делать. Я не хочу, чтобы ты думал, что нужен мне только ради этого. – Знаю, – говорит Джисон. Минхо продолжает смотреть на него, и глубина его привязанности так ясно отражается в его глазах, что Джисон хочет спрятаться от неё. Быстро нырнув в ванную, он возвращается с полотенцем в руках. – И для чего оно тебе? – Ну, смотри, – говорит он, – Я недостаточно уважаю личное пространство Сынмина, чтобы не делать это у него на кровати, но достаточно, чтобы хотя бы подложить полотенце. – Очень внимательно с твоей стороны, – глубокомысленно кивает старший. Он направляется к комнате Кима, медленно, но уверенно, и бросает на него взгляд через плечо. – Идёшь? Джисон закрывает за ними дверь, и Минхо первым ложится на кровать, откинувшись на подушки у изголовья, растягиваясь на полотенце. Без единого слова он стягивает с себя штаны и расстёгивает бандаж на колене, затем, подняв глаза, ловит взгляд младшего. Джисон уверен, что смущает его, но не может оторваться от вида его обнажённых ног. – Что? – спрашивает Минхо. Прошло много времени с тех пор, как Джисон видел его без одежды, и он так скучал по этому. Минхо всё ещё в белье, но от его бёдер чуть ли не слюнки текут. – Я… ничего, – выдыхает он. – Я ещё даже не разделся, – улыбается старший, пытаясь подразнить его, но Джисон уверен, что Минхо приятно знать, что один его вид выбивает весь воздух из лёгких. Ему нравится знать, что Джисон хочет его, что Джисон считает его самым красивым человеком в мире. Джисон забирается на кровать и снова становится на колени меж его ног. Он больше не хочет торопиться, теперь он будет действовать медленно. Он проводит ладонью по его голени, затем обхватывает икру. Целует мягкую, бледную кожу на внутренней стороне его здорового колена. – Знаешь, чего ещё я хочу? – он спрашивает отчасти для того, чтобы хоть как-то заполнить эту тишину, а отчасти – чтобы посмотреть, как Минхо извивается. – Чего? – выдыхает он. Джисон оставляет дорожку поцелуев вдоль внутренней стороны его бедра, и Минхо прикрывает глаза. – Сначала я хочу, чтобы ты вспомнил, что я умею делать своим ртом. Покусывает кожу, нежно, чуть ниже края его белья. Посасывает место после укуса и слышит, как Минхо тихо хнычет. – Но я не позволю тебе кончить, – продолжает он, – Я хочу сделать это по-другому. Джисон и сам не понимает, что на него нашло. Его трудно заткнуть в постели, это правда, и иногда он и сам мечтает поменьше болтать, но не может. Однако сейчас нечто странное в том, как спокойно прошёл его день, в сочетании с затянувшимся утренним возбуждением даёт ощущение, будто он где-то далеко от самого себя и, что самое главное, от своего обычного страха. – Как? – Как я заставлю тебя кончить? Минхо кивает, его глаза всё ещё закрыты, и Джисон переходит к другому бедру. – Я хочу оседлать тебя, – говорит он. – Хочу увидеть всё своими глазами. Минхо снова хнычет. Джисон понимает, что вот-вот поцелуями доберётся до порезов на колене, и отстраняется. – Будет больно, если я прикоснусь к нему? – спрашивает Джисон, глядя на заживающие следы операции. Минхо с огромным усилием открывает глаза, прерывисто выдыхая. Ослабляет мёртвую хватку на одеяле. – Нет, если осторожно, то ничего страшного, – говорит он. – Если губами – то всё в порядке. Но, если я, например, сделаю какое-то резкое движение, то будет больно. И, если дотронуться самих разрезов, – тоже. Джисон, сидя неподвижно, смотрит на свидетельства целого года боли. – Я не хочу сделать хуже, – признаётся он. Возвращается привычная застенчивость и небольшое беспокойство. Минхо меняется в лице. Джисон всегда удивлялся тому, как легко он умеет прятать свои эмоции, когда ему нужно на чём-то сосредоточиться – он видел, как Минхо делал это с грустью и гневом, а теперь видит, как он делает это с возбуждением. – Не сделаешь, – тихо говорит он и добавляет, когда Джисон, кажется, не верит ему. – Хочешь узнать, чего хочу я? Младший кивает. – Я хочу, чтобы ты разделся. Хочу, чтобы ты потянул меня за волосы. Чтобы укусил, чтобы оставил свои следы по всему моему телу, – он приподнимается, полностью садясь на кровати, прислоняется к изголовью и тянется к Джисону, который, не задумываясь, подползает ближе. Минхо скользит ладонью ему под футболку и проводит пальцами по его рёбрам. – Сними её. Джисон не знает, горячо или холодно от его прикосновений, ему кажется, что спустя год любые ощущения кажутся в сотню раз сильнее. Он стаскивает свою футболку через голову, а затем дёргает за футболку старшего. – Снимай, – говорит Минхо. Он услужливо поднимает руки над головой. Джисон стягивает с него футболку, бросая её на пол к своей, затем смотрит на старшего сверху вниз, взглядом мажет по бледной груди, которую так хорошо знает. Осторожно и нерешительно – не как утром – большим пальцем он касается его соска и слышит знакомое шипение; он проводит тыльной стороной пальцев по старому шраму на его животе, заново изучая побледневший след. Джисон помнит времена, когда прикосновения были далёким для него, непонятным языком, когда тело Минхо казалось непостижимым, как сильно ему хотелось узнать, что способно принести ему настоящее удовольствие. Джисон помнит, как сильно тряслись его руки в их первый раз, как сдавливало грудь; вспоминает, как Минхо с обожанием и без капли страха прикасался к нему, и думает, что, может быть, старший тоже боялся, просто не хотел этого показывать. Медленно, давая себе время насладиться этим, он опускается к его груди и втягивает один сосок в рот. Водит по нему языком, чувствуя, как он набухает и твердеет, затем переходит к другому. Стараясь не издавать звуков, Минхо ладонью зажимает себе рот. – Ещё, – выдыхает он, – хочу увидеть это завтра. Джисон улыбается ему в кожу. Оставляет на соске быстрый нежный поцелуй, затем кусает кожу рядом, не так сильно, чтобы сделать больно, но достаточно, чтобы Минхо застонал, резко подняв руки и вцепившись в его плечи. – Блять, – говорит он, больше самому себе, чем младшему. – Блять. Покусывая его кожу и оставляя на ней краснеющие отметины, Джисон не может не думать о том, как они делали это в последний раз, за несколько дней до того, как он всё разорвал. Казалось, они оба знали, что должно произойти: отчаянные прикосновения, Минхо, который вёл себя слишком тихо, его плотно сжатые до желваков челюсти, – ни звука, кроме вздохов, когда сдерживаться было правда трудно, – Джисон, готовый вот-вот заплакать. После того, как всё закончилось, Минхо оставался внутри ещё несколько долгих секунд, они жались друг к другу, не желая отпускать, не желая отдаляться друг от друга. Казалось, было очевидно, что, как только они отпустят друг друга, они больше никогда не будут вместе. – Этого достаточно? – тихо спрашивает Джисон, когда стоны становятся громче и отрывистее. – Мне остановиться? Минхо дышит рвано, его грудь покрыта слюной и багровеющими отметинами; следы зубов повсюду – от линии грудных мышц до самых рёбер. Джисон так возбуждён, что продолжает двигать бедрами, и когда опускается, чтобы поцеловать его живот, подбородком чувствует головку его члена свозь ткань боксеров. – Нет, – выдыхает Минхо, – но я хочу, чтобы ты… чтобы ты… Его голос звучит выше обычного, и Джисон довольно улыбается, понимая, что он – тому вина. Он оттягивает резинку, Минхо приподнимает бедра, и через пару секунд его боксеры оказываются там же, где футболка. Затем Джисон снова садится меж его ног и разводит колени руками. – Так много времени прошло, – говорит Минхо, пока взгляд младшего проходится по его талии, по животу, по изгибу его члена. – Я… я не думаю, что меня надолго хватит. – Я буду двигаться медленно, – обещает он, отчего Минхо резко дергает бёдрами. – Я позабочусь о тебе. Джисон отвык, но всё ещё помнит, что нужно делать. Он плюёт себе на ладонь, затем обхватывает рукой длину и начинает выстраивать медленный ритм, стараясь работать запястьем, а затем опускает голову и вбирает в рот головку. Он чувствует слабый привкус предэякулята, и понимает, что помнит его. – Ханни, – шепчет Минхо себе под нос, будто и сам не осознаёт, что сказал это. – У тебя так хорошо… так хорошо получается. От собственного имени в животе поселяется странное чувство, и Джисон приходит к выводу, что оно ему даже нравится. Он всё ещё может быть Ханом, даже если он теперь просто Джисон. Он может оставаться тем, кем он был раньше, и тем, кем является сейчас, и они оба – часть того, кем он станет в будущем. Он проводит свободной ладонью по собственному члену, вдувает щёки и погружает длину старшего так глубоко, как только может, и слышит, как он низко стонет. Голова Минхо откинута назад, глаза прикрыты. Когда Минхо приподнимается и запускает руку ему в волосы, Джисон вспоминает, как старший делал то же самое в душе их общежития, пока вода стекала по его лицу и попадала в глаза. Минхо сводит колени вместе, и Джисон вспоминает, как делал то же самое, лёжа на кровати у него дома в Гимпо. Всё это, каждое движение – эхо их прошлого, и Джисон задумывается, что принесёт им будущее. Станет ли однажды этот момент таким же эхом? – Если ты не остановишься, – выдыхает старший откуда-то сверху. – Я кончу. Джисон неохотно отстраняется от него и смотрит. Подбородок и губы скользкие от слюны, а челюсть начинает болеть, несмотря на то, что большую часть работы он проделал рукой. – Извини, – говорит Минхо. Его грудь вздымается, пока он пытается немного успокоиться. Он безумно красивый, и Джисону кажется, что он сам вот-вот сойдёт с ума. – Нам нужно будет поработать над моей выносливостью. – Я не хочу останавливаться, – слышит Джисон собственный голос, целуя головку. – Не хочу. – Я думал, ты хотел оседлать меня, – говорит Минхо, большим пальцем вытирая его губу. Джисон инстинктивно вбирает его в рот и обводит языком. – Знаю, – и внезапно замолкает. – Стой. А у нас есть смазка? – Черт, – Минхо оглядывается и качает головой. – У меня нет. Может, у Сынмина есть? – Эй, Сынмин, – говорит Джисон комично высоким голосом. – Можно одолжить у тебя смазку, чтобы заняться сексом у тебя на кровати? – Точно нет, – говорит Минхо, поднимая взгляд в потолок. – Всё в порядке, – говорит он через мгновение. – Мы не обязаны… мы можем… – Я просто сделаю всё сам, – решает Джисон. Минхо кивает, всё ещё пытаясь отдышаться. Когда Джисон встаёт на колени, он протягивает к нему руку и оттягивает резинку его спортивных штанов. – Почему ты ещё одет? – спрашивает он. – Раздевайся. Джисон никогда не был хорош в этой части: ему было неловко, когда за ним наблюдали, он не любил устраивать представления, потому что чувствовал себя слишком уязвимо. Но сейчас, в чужой комнате в чужом доме, ему вдруг становится комфортно. Он медленно развязывает шнурки на штанах и спускает их вниз по ногам; он на мгновение встает с кровати, чтобы снять их полностью, не споткнувшись и не упав при этом, и вздрагивает, когда головка собственного члена цепляется за резинку боксеров, которые он снимает и отбрасывает к штанам. Он, не задумываясь, обхватывает его рукой; он уже на грани, и всего пара движений, и он дрожит. – Ты великолепен, – говорит Минхо низким голосом, который Джисон слышит впервые в жизни. Он говорит так искренне, как только может, и это так отличается от того, каким Минхо бывает, когда дразнит его или держит границы между собой и внешним миром; Джисону это нравится. Кажется, нет на свете ничего, что могло бы завести его сильнее. – Нет, – отвечает он, просто чтобы посмотреть, скажет ли Минхо это ещё раз, но тот лишь качает головой и вытягивает руки. Джисон подползает ближе, седлает его бёдра и наклоняется к нему, опираясь руками на грудь. Он нежно хватает Минхо за волосы и оттягивает его голову назад, покусывая кожу вдоль линии челюсти. – Джисон-а, – шепчет Минхо, – Джисон-а, я с ума сойду, если ты не прикоснёшься ко мне снова. – И кто из нас теперь нетерпеливый, – говорит Джисон, но понимает, что и сам не намного лучше. Он просовывает руку меж их телами и берет в неё оба члена, а затем начинает толкаться. Его ладони не хватает, чтобы обхватить их сразу, но это сейчас не имеет никакого значения; они уже зашли так далеко, что и этого достаточно, чтобы довести их обоих до самого края. Джисон мажет губами по его челюсти и шее, пока Минхо водит ладонями вверх и вниз по его спине, опускаясь на задницу. Ступня его здоровой ноги упирается в матрас, и он изо всех сил старается двигаться в одном ритме с младшим. Джисон понимает, что стонет слишком громко, и что их могут услышать. – Я близко, – говорит Минхо, за его словами следует долгий стон, и Джисон чувствует, как по собственной ладони растекается тёплая жидкость. Он чувствует, как пальцы старшего впиваются в его задницу, и знает, что обязательно останутся следы; он представляет, как проснётся завтра утром и увидит доказательства того, что всё это было по-настоящему, и этого почти достаточно, чтобы заставить его кончить следом. – Давай, хён, – шепчет он старшему на ухо. – Я хочу посмотреть, как ты кончаешь, я целый год мечтал об этом. – Блять, – Минхо пытается прикрыть рот рукой, но не выходит – он низко стонет, откинув голову назад; его бёдра напрягаются, ресницы трепещут. Джисон гладит его по волосам и приподнимается, чтобы посмотреть на него, и черт возьми, он почти успел забыть, как Минхо выглядит в муках удовольствия. Приоткрытые губы, блестящий от пота лоб, подёргивающиеся мышцы его ног и рук, когда он расслабляется после, – всё это так драгоценно для него, и так отличается от того Минхо, которого видят другие. Джисон пытается запечатлеть в памяти каждую секунду, каждый кадр этого зрелища, будто бы не делал этого сотню раз раньше. Минхо медленно возвращается на землю. Он открывает глаза и смотрит на Джисона, лениво потянувшись к его щеке. – Ты не кончил. Джисон качает головой. – Ничего страшного. – Нет, – говорит Минхо. – Переворачивайся. И наступает его очередь. Минхо ложится на бок и крепко прижимает его спиной к своей груди, обнимает его за талию и обхватывает пальцами ещё твердую плоть. Он двигает рукой медленно, хватка слабая, а темп ленив – Джисон извивается, пытаясь толкнуться ему в ладонь и одновременно потереться о него задницей. Он откидывает голову ему на плечо, ногами путается в простынях, и так хочет большего. – Ещё, – выдыхает он, когда Минхо начинает ускоряться. – Пожалуйста, хён, ещё. – Хочешь кончить, Джисонни? – ласково спрашивает старший. – А? Джисон быстро кивает. – Тогда скажи мне, чего ты хочешь, – говорит он. – Ещё раз. – Скажи, что я молодец, – говорит он быстрее, чем понимает, что слетает с его губ. – Скажи мне, что я всё сделал правильно, скажи, что не разочаровался во мне. – Джисон, – выдыхает Минхо, сжав кулак, и младший скулит, прикусывая собственную губу так сильно, что становится больно. – Ты молодец, Джисон. Ты всегда всё делаешь правильно, ты никогда не разочаровывал меня, клянусь. – Быстрее, – шепчет он в ответ. – Быстрее, прошу. Я почти… Минхо ускоряется, начиная работать запястьем, и он, наконец, кончает. Это не самый сильный его оргазм, но лучший – уж точно, потому что он впервые в жизни не боялся, что, когда всё закончится, он останется один. Минхо прижимает его трясущееся тело к себе, снова и снова целуя в затылок, и, несмотря на то, что кожа горит, Джисон чувствует, как вдруг становится спокойнее. Он не в своей квартире, но он дома. – Боже, – говорит он, когда собственное тело обмякает. – Господи, как же хорошо. – Да? – раздаётся из-за спины. Он слышит улыбку в его голосе. – Я это уже понял, и мне кажется, поняли даже Хёнджин с Сынмином. – Я не настолько громкий. – Поверь мне, настолько. Они лежат так, пока Джисон не начинает шевелиться. – Неудобно? – спрашивает Минхо, а затем подталкивает Джисона, пока он не садится, и вытаскивает полотенце, на котором они лежали. Он вытирает себе грудь и живот, а потом нежно вытирает Джисона; закончив, драматично прикладывает руку к животу, – У меня болит пресс, – говорит он. – Ты вообще знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как он у меня болел в последний раз? – Я сделал тебе одолжение, – отвечает Джисон. – Тебе ведь всегда нравилось тренироваться. Минхо закатывает глаза и суёт ему грязное полотенце. – Отнеси это в корзину для белья, – говорит он. – Я не могу встать. Джисон чувствует, как во рту пересохло от жажды, но делает, как его просят, а затем натягивает боксеры и открывает дверь спальни. Свет по-прежнему выключен, и внизу, похоже, вообще никого нет, но он всё равно на цыпочках проходит к кухне, просто чтобы точно никого не разбудить. Он абсолютно уверен, что любому, кто его сейчас увидит, будет понятно, что у него только что был секс, и он не особо хочет, чтобы Сынмин узнал, что меньше чем через три часа после того, как он увидел Джисона впервые за год, Джисон кончил прямо в его кровати. Джисон берёт со стола пустой стакан, когда слышит это. Кухня находится прямо под спальней Хёнджина, предполагает он, потому что голоса, доносящиеся откуда-то сверху, не тихие. Совсем не тихие. – Давай, – слышит он низкий, хриплый голос Хвана. – Давай же, быстрее. Джисон уверен, что вот-вот сгорит со стыда. Самовоспламенится прямо на этом месте. Он стоит, как вкопанный, когда слышит второй голос, Сынмина, – он пронзительно жалобно хнычет. – Блять, – говорит он. – Блять, как же хорошо. Джисон не уверен, чего хочет больше: засмеяться, заплакать или сунуть голову под холодную воду. Он залпом выпивает воду, и, когда Хёнджин начинает тихо хныкать, видимо, в такт тому, как Сынмин толкается в него, быстро идёт обратно в комнату Кима. – Хён, – торжественно говорит он, закрывая за собой дверь и прислоняясь к ней спиной. – Кажется, я только что кое-что понял. – А я думал, ты и мне попить принесёшь, – говорит Минхо, уже приняв сидячее положение. – Я тоже хочу. – Это подождёт, – отвечает Джисон, – Я знаю, почему эти двое всё время отказывались спать внизу. – О, правда? – в глазах старшего появляется хищный блеск. – Почему? – Потому что нихрена они там не фильмы смотрят. Далеко не фильмы смотрят. Минхо застывает на месте, и Джисон на мгновение пугается – не сошёл ли он с ума? Но, спустя секунду, он начинает громко смеяться. Он обхватывает рукой свой живот, запрокидывает голову назад и заливисто смеётся, и Джисон так скучал по его смеху, что, кажется, готов вот-вот расплакаться. – Ты шутишь, – говорит Минхо, когда понемногу успокаивается. – Серьёзно? – Серьёзно, – Джисон смущённо прикасается к своим щекам и понимает, что они ещё горят. – Хёнджин такой: «Сынмин, быстрее, давай быстрее», как будто… ну, как будто Сынмин его… – О боже мой, – прерывает его Минхо. – Боже, не могу поверить, ничего лучше и придумать нельзя! Так, мне нужны подробности. Мне нужно что-то, чтобы издеваться над Хёнджином до конца его жизни. Джисон закрывает глаза руками и стонет. – А я думал, что это я – лучший, – говорит он. – Зависит от твоего ответа на мой вопрос. – Ну, – он смотрит на его довольное лицо сквозь пальцы и понимает, что тоже улыбается. – Хёнджин там так стонет, ты бы слышал. А еще ему, похоже, нравится говорить Сынмину, что делать. Минхо снова разражается смехом, и Джисон присаживается на край кровати, ожидая, когда он успокоится. Спустя несколько секунд смех стихает, и Минхо протягивает руку и берёт его ладонь в свою. – Знаешь, – говорит он, – Думаю, всё это время мы были не единственными. – Не единственными, у кого сегодня был секс? – Нет, – говорит он, – Ну… да, но нет. Я имею в виду, может быть, мы были не единственными, кому нужна была свобода.

***

Старая, маленькая квартира Чонина находится на четвёртом этаже жилого дома в Сохо-гу, где жильцы всё ещё пользуются ключами для дверей, и Джисон настаивает на том, чтобы взять Минхо за руку, пока они поднимаются по лестнице. – Клянусь, всё в порядке, – говорит Минхо, глядя на то, как он осторожно поднимается по ступенькам следом за ним. Он не совсем врёт – он всё ещё носит бандаж и продолжает проходить реабилитацию, но может спокойно ходить без костылей. Завтра приезжает его отец, чтобы отвезти его в Гимпо. Он пообещал Джисону, что будет писать ему каждый день, пока не вернётся обратно. Хёнджин с Сынмином идут впереди, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что им не нужна помощь, и Минхо закатывает глаза, уже инстинктивно чувствуя, как его это бесит. Спокойно, говорит он себе, они просто пытаются тебе помочь, а ты им в этом не мешаешь. Именно Чан предложил им всем встретиться, пока у Чонина не начался второй семестр обучения, а Чанбин предложил сделать это у Яна дома – так, по его словам, меньше вероятность того, что Джисон впадёт в панику. Про себя Минхо думает, что у Джисона дела идут лучше, чем даже он сам думает, но он рад, что никто не пытается давить на него. – Ты в порядке? – спрашивает он вполголоса, когда они добираются до его двери. – Да, – отвечает Джисон, всё так же крепко держа его за руку. – Всё нормально. – И ты скажешь мне, если что-то пойдёт не так? – Скажу, – обещает он. – Но, думаю, ты и сам это заметишь. У Минхо не остаётся времени на вопросы, потому что в этот момент дверь в квартиру Чонина распахивается, и они по привычке отпускают друг друга, переставая держаться за руки. Чонин выглядит почти так же, как Минхо помнит. Волосы стали длиннее, плечи – шире, но это обнадёживает – будто бы всё по-старому. Чонин берёт в руки коробку пива, которую ему вручает Хёнджин, и пропускает их внутрь. На секунду он замирает, когда видит их с Джисоном, но Минхо тут же щиплет его за щёку и обнимает. Он радуется, когда младший начинает извиваться и скулить, как делал это всегда, когда Минхо начинал липнуть к нему. – Вы опоздали, – ворчит Чонин, потирая мокрое после поцелуя Джисона место на щеке, и ведёт их в то, что очень натянуто можно было бы назвать гостиной. – Чан с Чанбином уже здесь. Упомянутые двое, сидящие на небольшом диванчике, смотрят сначала друг на друга, а затем на них с Джисоном, и Минхо понимает, что гораздо лучше, если они будут дразнить их за то, что они опоздали, чем жалеть его колено. Он смотрит на Джисона – тот лишь пожимает плечами. В квартире, явно спроектированной лишь для одного человека, едва ли хватает места для всех семерых, но всё в порядке. Чан и Чанбин пододвигаются поближе друг к другу, чтобы хватило места Сынмину, а Хенджин садится у его ног, и его плечи оказываются меж его коленей. Минхо садится на стул, который Ян откатил от стола в углу комнаты, а Джисон садится на кухонный рядом. Чонин устраивается на мягкой подушке и ставит ноутбук на кофейный столик, уже заваленный открытыми упаковками чипсов и открытыми банками пива. Феликс отвечает на звонок спустя пару минут; сначала его лицо показывается в пикселях, но соединение быстро стабилизируется. Он, видимо, у себя в спальне, прислонился к изголовью кровати, одетый в свободную белую футболку. Он такой же загорелый, каким был, когда впервые приехал в Корею, у него всё ещё светлые волосы, а на щеках даже через экран виднеется россыпь веснушек. Минхо украдкой смотрит на Чана, выражение лица которого опустошает: любовь в его глазах такая, будто он смотрит на океан. Через мгновение старший замечает взгляд Минхо и поворачивает голову, одаривая его легкой улыбкой. Терять нечего, говорит ему Минхо одними губами, и Чан слегка пожимает плечами. Минхо знает, что настаивать дальше не стоит. – Я так скучал по вам, – искренне говорит Феликс, и его акцент сильнее, чем когда-либо раньше. Он говорит всем, но смотрит на Минхо с Джисоном. – Прости, – говорит Джисон, цепляясь за подлокотник стула, на котором сидит Минхо, и пододвигая его ближе к себе. – Я не это имел в виду, – отвечает младший – Я имел в виду, – я рад, что вы вернулись. Джисон моргает. Минхо думает о том, как Джисону ещё предстоит научиться отвечать на чью-то любовь благодарностью, а не извинениями, и чувствует, как в ноющих глубинах его сердца просыпается нежность по отношению к младшему. – Чем ты занимаешься? – спрашивает Хёнджин в очевидной попытке сменить тему. – Всё ещё работаешь в том кафе? Феликс кивает и начинает рассказывать о кофейне, в которой работает. Чанбин, несколько раз совсем не тонко взглянув на Чана, всё-таки решает спросить у младшего, продолжает ли он писать песни, и когда Феликс снова кивает, Чан с трудом заставляет себя попросить его прислать их. Они болтают ещё несколько минут, пока Феликс откапывает пару документов на своём компьютере и отправляет их Чану на почту. Джисон идёт на кухню, чтобы принести пива тем, кто ничего не пьёт, пока Чанбин рассказывает другим, какие вкусы чипсов ему нравятся, а какие – нет. Наконец, когда Феликс говорит, что отправил файл, кажется, все присутствующие замечают, что Чан выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок. Сынмин делает большой глоток и наклоняется к ноутбуку. – Когда ты вернёшься в Корею? – спрашивает он, начиная на английском и на полпути переходя на корейский. – Не знаю, – говорит Феликс. – Ты имеешь в виду, на время? – На время, – говорит Чанбин, – или чтобы остаться, – он снова смотрит на Чана, и Минхо понимает, что Чанбин всегда знал о других больше, чем всем казалось. Внезапно опешив, Феликс теребит прядь своих волос и крутит одно из колец на пальце. Минхо понимает, что это то самое, что ему много лет назад подарил Хёнджин. – Я не знаю, чем мне там заниматься, – честно говорит он. – Я… я больше не знаю, есть ли мне там место. – Тебе не обязательно оставаться здесь навсегда, – отвечает Чан слишком быстро, будто он уже давно всё обдумал. – Ты можешь приезжать сюда работать со мной над музыкой, оставаться у кого-нибудь из нас, – он делает паузу, – у меня. Лицо Феликса застывает в момент открытой уязвимости, и Минхо понимает, каково это – быть обнажённым неожиданным принятием. – И ты, Ханни, – говорит Чан, поворачиваясь к Джисону. – Знаешь, без тебя всё стало по-другому. – Я не могу, – отвечает он, но звучит это будто бы на автопилоте, будто он говорит то, что, как он думает, должен сказать. – Никто не захочет… ты ведь знаешь. Я не смогу использовать своё имя. Чанбин склоняет голову набок. – Если хочешь, мы можем не оставлять твои кредиты, – предлагает он. – Мы могли бы начать хотя бы с этого. По крайней мере, только так мы сможем вернуть тебя. Джисон смотрит на Минхо, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот. – Ну, – говорит Минхо, – думаю, это хорошая идея. Джисон теребит край своего рукава и делает глубокий вдох. – Да, – говорит он, – хорошо, я… я бы хотел попробовать. За этим следует молчание, совсем не напряженное, но, тем не менее, неловкое. Эмоции каждого ощущаются физически, занимают пространство в комнате, и Феликс, спустя пару секунд, прочищает горло. – А у тебя как дела, хён? – спрашивает он, глядя на Минхо. – Как твоё колено? – Честно говоря, уже намного лучше, – отвечает Минхо. Он старается не съёживаться, когда просят рассказать об этом – никто здесь не будет осуждать его или, что ещё хуже, жалеть. – Наконец-то могу ходить без костылей. – Ты теперь… э-э, останешься у Джисона? Феликс говорит осторожно, стараясь звучать обыденно, но подтекст очевиден. – Сейчас я у Хёнджина с Сынмином, – говорит Минхо. – И я хочу ненадолго вернуться в Гимпо, чтобы побыть с семьей. – А что будешь делать после? – спрашивает Чонин. – Не хочешь пострадать вместе со мной на экзаменах? – Боже, нет, – отвечает Минхо. Он с минуту покусывает губу, а его ладонь автоматически находит колено Джисона и сжимает его. – Я пока не знаю, честно. Может быть, начну преподавать танцы, если смогу. Открою студию. Танцы – это всё, чем я когда-либо хотел заниматься, понимаешь? Я… без них я… Он чувствует, как задыхается. Он сильнее сжимает колено младшего и чувствует, как ладонь Джисона скользит по его спине. – Эй, – подаёт голос Хёнджин, – даже если ты больше не сможешь быть профессиональным танцором, тебе сделали операцию. Ты вылечишься, ты понимаешь это? Ты сможешь преподавать или ставить хореографию. У тебя всё получится. Минхо встречается с пристальным взглядом младшего и удерживает его. – Спасибо, – тихо говорит он, – Я… спасибо. – Я буду приходить к тебе в студию, когда буду приезжать, – говорит Феликс весёлым голосом, но серьёзно. – Если получится, притащу с собой Чанни-хёна. Чан смеётся, прищурив глаза, а затем стонет. – Я уже слишком стар, – говорит он. – Вряд ли я снова смогу осилить уроки танцев от Ли Ноу. Наступает тишина, все они понимают, как Чан только что назвал его, но этот момент быстро проходит. Минхо ждёт приступа тошноты и гнева, которые он привык ассоциировать со своим сценическим именем, но… ничего. Джисон смотрит на него краем глаза, и Минхо кивает, чувствуя, как младший большим пальцем рисует круги у него на спине. Сынмин спрашивает у Чонина об учебе. Минхо узнаёт, что он учится музыкальной педагогике, и ему, видимо, очень нравится, – сам он понимает, что вряд ли выдержал бы хотя бы одну лекцию, как вдруг в его кармане вибрирует телефон. Он вытаскивает, ожидая сообщение от мамы или папы, но оно от Чанбина. Вы с Джисоном снова официально встречаетесь? написано там. Минхо поднимает глаза и видит, как пристально Чанбин на него смотрит, и понимает, что они так никому и не рассказали. Скорее всего, знают обо всём только Сынмин с Хёнджином – и то, только догадываются. Да, печатает он в ответ. Мы забыли всем рассказать. Забыли – это мягко сказано. После стольких лет сокрытия, после многих лет убеждения, что никто не знает, странно осознавать, что он хоть сейчас может наклониться к Джисону и поцеловать его, и ничего им за это не будет. Тоска, которая, казалось, стала перманентной, вдруг исчезает, и на её месте появляется чувство свободы. Слушай, пишет он Джисону. Расскажем им? Он слышит, как вибрирует телефон младшего и толкает его локтем в ребра. Джисон, поглядев на него, достаёт телефон. – Вы трое что, переписываетесь, пока мы разговариваем? – возмущается Хёнджин. Когда Джисон виновато распахивает глаза, Хёнджин вдруг кричит, – Точно-точно! Мы столько времени не виделись, а вы сидите и переписываетесь! Минхо уже открывает рот, чтобы оправдаться, и замечает, как Чанбин делает то же самое, но не успевают они и слова сказать, как Джисон делает громкий вдох, а затем протягивает руку и берёт ладонь Минхо в свою. Похоже, он не подумал, что делать дальше, поэтому просто кладёт их ладони ему на колено, а у Минхо все внутренности переворачиваются. Он понимает, что страх того, что все узнают, не совсем исчез, и задаётся вопросом, исчезнет ли он вообще. В комнате воцаряется глубокая тишина, и Хёнджин одновременно с громким вздохом от Сынмина хихикает. – Поверьте мне, – говорит Ким со страдальческим выражением лица. – Мы знаем. – Все знают, – кивает Хёнджин. – Это не новость. – А я не знал! – возмущённо тянет Чонин. – Я имею в виду, я знал раньше, но не сейчас! – Феликс? – спрашивает Чанбин. – Я тоже не знал, – говорит он, и, пусть он и не кажется расстроенным, в его голосе слышатся странные нотки. Минхо смотрит на него – долго смотрит – и видит, как вымученно он улыбается; может быть, думает Минхо, они с Джисоном не единственные, кому было одиноко. Феликс в другой стране, на другом континенте, и его жизнь идёт вперед, несмотря на расстояние. Видеозвонки – лишь малая часть того мира, который они разделяли друг с другом долгие годы, и иногда знать немного хуже, чем не знать вообще ничего. Вернись, думает Минхо, глядя на Феликса. Возвращайся скорее. – Значит, ты переезжаешь к Джисону? – спрашивает Хёнджин. – После того, как вернешься из Гимпо. Минхо качает головой. – Я сниму собственную квартиру. Мы пока не готовы жить вместе. Они уже говорили об этом и приняли решение; так же, как им нужно заново узнать, кто они вместе, им нужно узнать, кто они по-отдельности. – Когда вы решили сойтись? – Чанбин смотрит на Минхо. – Ну, официально. Я знаю, что вы всё бегали вокруг друг друга ещё со дня твоего приезда. – Ага, идиоты, – добавляет Хёнджин, отправляя чипсину в рот. – Э-э, – тянет Джисон, как Минхо вдруг отвечает: – Помните, как Джисон остался у вас ночевать? На вторую ночь. – Стойте, – внезапно говорит Сынмин, широко раскрыв глаза. – Подождите. Вы… в ту ночь, когда вы были вместе… вы спали в моей комнате. – Ты знал, вообще-то! – громко защищается Джисон. – Ты ведь сам сказал: «Мы пойдём наверх, чтобы вы уединились»! – Да, но я… О боже. – Мы подложили полотенце! – А потом кинули его в корзину для белья? Минхо откидывается назад, пока эти двое спорят, и смотрит на Чана, который глядит на него с такой гордостью, какой он не видел уже, кажется, целую вечность. Терять нечего, говорит Чан одними губами, и Минхо только кивает, чувствуя, что сказать ничего не может.

***

– Итак, завтра, – говорит Джисон. Минхо лежит на спине в гостиной его квартиры; шторы раздвинуты, бессонный свет города льётся внутрь и отражается в линзах его очков. – Завтра, – говорит он, улыбаясь младшему, лениво и нежно, и Джисон никогда не чувствовал ничего подобному тому, что чувствует сейчас, когда Минхо смотрит на него вот так. Всё это отличается от того, что было, когда они были моложе, а их время было забито встречами и тренировками, – Минхо уезжает в Гимпо, но потом он возвращается, и перед ними открывается целое невероятное будущее. – Ты хочешь спать? – спрашивает Джисон. – Ты устал? – М? – его кошачий взгляд становится острее, и Джисон чувствует, как собственный желудок переворачивается так, будто он на американских горках. – Не знаю, а ты как думаешь? Может, мне лечь спать пораньше? Джисон соскальзывает с диванчика и присоединяется к нему на полу. У него всё болит со вчерашней ночи, но бедра приятно тянет, когда он растягивается рядом с ним. – Думаю, ты сможешь вздремнуть, когда приедешь домой, – говорит он. – Нам ещё нужно наверстать всё упущенное. – Джисон-а, – говорит Минхо с притворной серьёзностью. – Я обычный человек, я не смогу за одну ночь компенсировать целый год без секса. – Ты можешь попробовать. – Или ты можешь сделать всё сам, пока я лежу здесь и ничего не делаю. – Такой вариант мне тоже нравится. Джисон придвигается ближе, используя его грудь в качестве подушки, и наклоняется к нему для поцелуя. Минхо на вкус как специи пасты чили, в которой он мариновал свинину, когда готовил ужин; он целуется томно и неторопливо, и Джисон толкается языком ему в рот. – Малыш, – шепчет Минхо ему в губы, обхватывая ладонями его лицо. – Малыш. Джисон знает, что старший просто дразнится, но у него всё равно перехватывает дыхание, он чувствует ком в горле. Минхо скользит большим пальцем вниз от его челюсти к кадыку, и Джисон почти уверен, что чувствует, как у него перехватывает дыхание. – Тебе нравится? – спрашивает он. – Нравится, когда я так тебя называю? Джисон скулит. – Мой малыш, – говорит он. – Малыш. Нравится? Джисон скулит громче. Он хочет большего, и у него есть всё время на свете. Он может отвести Минхо наверх и взять его прямо там, может продолжить целовать его, лёжа на полу. Он может лежать спокойно и слушать, как Минхо говорит ему всё то, что он хочет услышать больше всего на свете. Рекламный щит с Хёнджином за окном заменили на броскую рекламу с каким-то актером с дорогими часами на запястье. Новая вывеска такая же яркая, как и старая, её блеск затапливает квартиру своим неестественным неоновым сиянием, но она больше не преследует Джисона. Она – просто ещё одно свидетельство жизни, которая продолжается несмотря на вихревый хаос города, в котором он всё ещё живёт. – Теперь всё по-настоящему, – говорит Минхо, когда видит, куда он смотрит. – Теперь всё хорошо. Джисон на мгновение замолкает. Он думает о настоящем Хёнджине, а потом смотрит на Минхо. Его лицо наполовину в тени, другая его половина почти сияет на свету, и на мгновение сердцебиение в груди при виде этого, кажется, замирает. Они могли бы прожить так много жизней, думает Джисон. И исход мог бы быть совершенно разным. – Да, – в конце концов говорит он, – Теперь всё хорошо.