Призрак

      Прошло четыре дня и в больнице жутко тихо. Саске ожидал, что на рассвете будет немного больше шума, немного больше хаоса, но там только покой. Медсестры не пытаются остановить его, пока он целеустремленно шагает по коридорам, большинство кивает ему в знак усталого подтверждения и тонким жестом указывает правильное направление. На нем все еще снаряжение для миссии, немного более окровавленное и грязное, чем обычно, но это была его первая остановка после возвращения в Коноху.       Он не нервничает, пока не оказывается перед дверью ее палаты. Сначала он кладет свое оружие на скамейку ожидания перед ее палатой, осторожно расстегивая мешочки с кунаями и отстегивая катану со спины. Затем он шагает. Туда-сюда, туда-сюда. Это будет первый раз, когда он увидит ее почти за четыре месяца. Был ли он готов? Была ли она готова? Какаши отдал команде приказ убить, прежде чем отправить их противостоять похитителям Сакуры, но готова ли она увидеть запекшуюся кровь под его ногтями?       Медсестра с вьющимися рыжими волосами резко останавливается, когда проходит мимо него, шлепает его по руке папкой и дико жестикулирует в сторону палаты Сакуры. Он сердито смотрит на нее, но она лишь сердито смотрит в ответ, приподняв бровь, пока он, наконец, не вздыхает и не двигается вперед, сжимая пальцами дверную ручку.       Она не спит, сидит на краю кровати, болтая под собой ногами, ее взгляд сосредоточен на окне и на солнце, пробивающемся за горизонт за ним. Ками, она худенькая, накрахмаленная белая больничная рубашка висит слишком свободно и обнажает выступающие края ее ключиц, скулы острее, чем раньше. Но она чертовски красивая. Ее розовые, как лепестки, волосы чуть длиннее и спутаны волнами, а глаза такие же ярко-зеленые, как и прежде. Оранжевый цвет восходящего солнца резко контрастирует с ее бледной кожей, но, кажется, подчеркивает ее живость, прекрасные подъемы и опускания ее груди.       Жизнь выглядит так красиво на ней.       Очевидно, что у нее было много посетителей. По всей комнате расставлены цветы всех окрасов — яркие розовые, голубые, пурпурные, желтые тона. Кто-то принес ей пушистые одеяла из дома, сложенные в гору на ее кровати. Здесь есть подушки, книги, журналы и все, что говорит о любви.       Сакура поворачивается к нему в тот момент, когда скрипит дверь, и улыбается так ослепительно, так легко, что у него на мгновение перехватывает дыхание. Сакура. Сакура. Сакура.       — Саске, — шепчет она почти затаив дыхание, ее глаза сияют, так сияют. — Мне было интересно, когда ты вернешься.       Учиха долго ничего не говорит и пытается сохранять самообладание, сохранять дистанцию, к которой привык. Но он устал, так устал. Улыбка, которую она дарит ему, мягкая, душераздирающая и манящая, поэтому он движется вперед натянуто, но без колебаний, опускаясь на колени прямо между ее ног на пол и уткнувшись лицом ей в живот. Он знает, что она удивлена, потому что она на секунду напрягается, прежде чем расслабиться и склониться над ним, баюкая его голову у себя на коленях.       Он чувствует, как ее дыхание касается его ушей, ее пальцы запутались в его темных волосах, тепло кожи под его пальцами. Она больше ничего не говорит, и он не пытается притвориться, что его глаза ничуть не горят.       — Сакура, — хрипло начинает он, замолкая, чтобы глубже зарыться лицом в ее живот. У него так болит горло; так трудно говорить.       — Я знаю, — шепчет она в ответ, и ее голос дрожит. Один только этот звук заставляет его вздрогнуть. — Это было очень давно.       Он весело выдыхает, почти смеясь, и откидывается назад, чтобы посмотреть на нее снизу вверх. Нежный нос и гордые скулы. Нежная улыбка и радужные глаза. Он был не прав; он никогда не был в опасности забыть ее лицо. Именно такой он ее запомнил. Ее зеленые глаза покрыты туманом, но она не плачет, и, несмотря на то, как дрожит ее усталое тело, есть что-то гордое и сильное в складке ее позвоночника.       — Да, — наконец говорит Саске, — это было слишком давно.       Сакура мягко касается его лица, прижимая ладонь к его щетинистой щеке, и, наконец, он может дышать.

***

      Прошло двадцать дней, а он едва помнит их, так быстро они летят. Забавно, что двадцать дней ее отсутствия кажутся годами, а двадцать дней ее присутствия кажутся лишь часами. Саске хочет поймать эти дни между своими жадными пальцами и продержаться еще немного, хочет смаковать все без спешки.       — Пока, ребята! — Сакура кричит из входной двери. — Хината, увидимся завтра за завтраком.       Она встает на кончики пальцев ног и весело машет им, ее мешковатая футболка поднимается по плоскому животу, свободные шорты обнажают сочную выпуклость ее задницы, а свободный конский хвост болтается на спине. Саске подавил стон и сжал кулаки под ее кухонным столом. Сладкий Ками. Она не оделась, чтобы произвести впечатление на их ленивый воскресный ужин, но она по-прежнему самая милая чертова вещь, которую он когда-либо видел.       Все еще улыбаясь, она возвращается на кухню, чтобы разложить остатки еды по пластиковым контейнерам, полностью удовлетворенная молчаливым наблюдением Саске.       — Это его дело, — он слышал, как она шепнула Ино, пожав плечами, когда любопытная блондинка спросила ее об этом после их последнего воскресного ужина. Саске не был и до сих пор не смущен этим. Наблюдать за ней было как дыхание, мышечная память, рефлекс.       — Надеюсь, Какаши съел достаточно, — вслух размышляет Сакура, слегка озабоченно нахмурив брови. — Можно подумать, что у того, кто управляет целой деревней, должен быть больший аппетит.       Саске только фыркает. У их бывшего сенсея, несомненно, все в порядке. Он не замечает, что Сакура съела только половину тарелки, медленно перебирая еду между болтовней и смехом, не упоминает, как она, казалось, смаковала каждый кусочек, как будто он был единственным, что она съела за последние дни. Вес возвращается, хотя и постепенно, как и ее энергия. Завтра ее первый рабочий день в больнице, и она по понятным причинам нервничает. Она продолжает становиться сильнее с каждой тренировкой, продолжает ослепительно улыбаться ему каждый день, когда он нависает над ней. И он не мог ничего делать, кроме как зависать с тех пор, как впервые увидел ее в больнице. Он первый, кто сражается с ней на каждой тренировке, и последний, кто покидает ее квартиру после ужина. Она магнит; она гравитация.       Тем не менее, несмотря на ее прогресс, Саске становится все более беспокойным. Болезненное любопытство задерживается в глубине его разума, оседает на кончике языка. Только Какаши и Цунаде присутствовали, когда Сакура дала им полное и подробное описание своего пребывания в плену. Наруто почувствовал облегчение от этого недостатка знаний, Сай разумно понял, но Саске было больно. Он сказал себе, что не будет спрашивать, не хочет знать, но он спросил.       Он хочет знать, почему ее глаза становятся туманными и отстраненными, хотя всего несколько мгновений назад она смеялась. Он хочет знать, почему у нее иногда трясутся руки, когда она лечит его после тренировки. Он хочет знать, почему на ее запястьях толстые полосы, которые еще бледнее, чем остальная кожа.       Наконец, Сакура садится с ним за кухонный стол, поднеся к губам бокал красного вина. Она вздрагивает от восторга, когда делает глоток, а Саске скрывает ухмылку. Это происходит каждый раз, когда она пьет. Саске продолжает смотреть на нее долгим взглядом, прежде чем Сакура опускает свой стакан и вздыхает.       — Что ты хочешь знать, Саске?       Его сердце колотится, и он облизывает губы.       — Все. Где тебя держали? И почему так долго?       Сакура делает большой глоток и тяжело откидывается на спинку стула. Ее глаза затуманены.       — Когда меня взяли, мне даже не завязали глаза и не нокаутировали. Я знала, что они не собираются меня отпускать. — Саске стиснул зубы, снова сжав кулаки. — У них была база, спрятанная в лесу, в двух часах ходьбы от деревни, частично под землей. Как только мы добрались туда, они надели мне на запястья эти кожаные браслеты. Запечатали чакру. — Сакура провела рукой по своим волосам, и Саске мог видеть ее разочарование от самой мысли. — Младший брат их лидера был отравлен чем-то невероятно сильным отцом женщины, которую он обидел. Я слышала, как они говорили. Его сжигало заживо изнутри, медленно, его органы разрушались. Это было ужасно. Это была почти невозможная работа для меня. Чакры, которую я могла использовать, было крайне мало, достаточно только для сканирования и анализа. Они знали, что лекарство от яда не исходит от моих собственных целительских способностей; они знали, что мне придется создать и смешать противоядие.       Сакура встала, чтобы наполнить свой стакан, беспокойно постукивая босой ногой по кухонной плитке. Она не села и не посмотрела на него, когда говорила, сосредоточившись на пятне на полу.       — Они кормили меня всякий раз, когда считали, что я этого заслуживаю, в основном хлебом, сыром и супами, и оставляли меня наедине с несколькими охранниками за дверью. Мне потребовалось много времени, чтобы добиться какого-либо прогресса. Обычно меня просто избивали до чертиков, пока не убеждались, что я уловила суть. — Она рассеянно потерла ключицу, как будто там что-то болело, а когда продолжила говорить, в ее голосе прозвучала хрипотца. — Сначала я хотела, чтобы он умер. Я была так зла. Иногда мой живот болел так сильно, что я даже не могла ничего делать. После первого месяца я хотела убить его специально, чтобы покончить с этим… Но каким-то образом он стал моим пациентом, а не врагом. И он всегда просто лежал там с постоянной болью, всегда страдая, никогда не в сознании. Бросить все свои силы на поиски лекарства было единственным способом… единственным способом, которым я знала, чтобы выжить. — Она снова глубоко вздохнула. — Мне нужна была моя чакра, чтобы исцелить его, потому что яд был основан на чакре. Он питался этим, черпал из него силы. — Ее глаза увлажнились, но ее подбородок был твердым, решительным. — Я не понимала этого до своего последнего дня там, и я знала, что смогу исправить его всего за пару дней. Но я так устала ждать их возвращения, ждать, когда они снова избьют меня до полусмерти или решат, что я бесполезна. Я нашла скальпель и просто… я пошла за ним. — Еще один тяжелый вздох, еще одна дрожь. — Месяцы без чакры, без сил, к которым я привыкла. Пришлось драться жестко и грязно. К тому времени, когда я закончила, я едва могла видеть из-за крови, заливавшей мои глаза, но я просто продолжала бежать. И знаешь, что грустно? — Ее рука дрожит, поэтому она ставит бокал с вином. — Все время, пока я бежала, я не могла перестать думать о том, как близко я была к его спасению. Еще несколько дней, и я бы добилась успеха. Он, вероятно, уже умер — особенно после того, как команда Какаши нашла его — и все еще я могу думать только о том, как близко я была.       Саске молчит очень долгое время, слишком хорошо осознавая, как слегка дрожат ее губы, и она слишком быстро моргает. Она… слишком хороша. В то время как ее ситуация требовала ярости и негодования, она проявила сострадание. Это почти невозможно понять.       Он откашливается.       — Они причинили тебе боль каким-то образом… каким-то образом, которого я не вижу? — Только так он может сформулировать вопрос, в горле у него пересохло.       Бровь Сакуры на мгновение хмурится в замешательстве, прежде чем ее глаза расширяются от понимания.       — Нет! Нет, нет, они никогда не прикасались ко мне так. Может быть… может быть, некоторые из них так думали, но никто никогда не реагировал на это.       Саске тяжело выдыхает, чувствуя почти головокружение от ее ответа. Он не жалеет, что спросил; он хочет знать о ней все, что только можно знать. Несмотря на бушующую ярость и боль, он больше ничего не может сделать с людьми, причинившими ей вред. Больше мести нет. Он хочет разозлиться, позволить печати завладеть им, чтобы он мог разрушать, причинять боль и мстить еще больше. Но Сакура смотрит на него широко распахнутыми глазами, такими ранимыми и честными, и умоляет его о простоте. Единственное, что он может сделать, это резко кивнуть ей и коротко сказать:        — Хорошо.       Ее лицо теряет часть своего напряжения, облегчение, что он закончил со своими вопросами, облегчение, что он понимает.        — Хорошо, — говорит она, с улыбкой забирая свой бокал с вином. — Посмотришь фильм со мной?       Позже, когда Саске наблюдает, как свет телевизора мелькает на лице Сакуры, он не может не чувствовать благоговейный трепет перед женщиной, сидящей рядом с ним, ее способностью выжить после более ста дней в заточении, пробиться наружу с помощью всего лишь скальпеля, а затем улыбаться тебе на четвертый день свободы и после этого каждое воскресенье готовить обед для своих друзей.       Сакура, должно быть, чувствует его мысли, потому что улыбается ему и прижимается к его боку. Он задается вопросом, должен ли он напрячься и оттолкнуть ее, притвориться, что ему не нравится, как пахнут ее волосы и какая она теплая в отличии от него.       В таком положении они засыпают.

***

      День тридцать шестой, и он снова раздражен.       — Хн.       Саске недовольно хмыкает, толкая дверь офиса Сакуры и обнаруживая, что маленькая комната пуста, если не считать медицинских файлов, разбросанных по столу и сложенных стопкой на маленьком диване. Обычно, когда они встречались за обедом, она с улыбкой ждала его возле больницы, но сегодня ее нигде нет. Саске подождал пятнадцать минут, прежде чем фыркнуть и войти внутрь, чтобы расспросить персонал. Никто не видел ее больше часа и, казалось, был слишком занят, чтобы охотиться за ней, поэтому они просто рассеянно махнули ему рукой в ее офис.       Учиха закатывает глаза и выходит из офиса. Раздражающая девушка. Он голоден. И теперь ему придется терпеть обед в одиночестве под непрекращающиеся разговоры Наруто.       Он проходит только половину коридора, когда идет мимо небольшого помещения и слышит шорох внутри, а затем всхлипывание. Почему кто-то прячется в кладовке? Не колеблясь, он распахивает дверь и хмурится, когда видит только горсть веников, полки с полотенцами и чистящие спреи.       — Саске?       Сакура сидит на полу, белый лабораторный халат помят, глаза опухшие и красные, волосы выпадают из ее распущенного пучка. Она быстро моргает и прикрывает глаза от внезапного света, просачивающегося в темное помещение. Рефлекторно Саске шагает в маленькое пространство и закрывает за собой дверь, окутывая пару тьмой. На мгновение наступает тишина, прежде чем Саске бормочет что-то себе под нос и опускается на пол напротив нее. Это неудобная посадка; она должна подтянуть колени ближе к груди, а он должен поставить свои согнутые ноги по бокам от нее. Его глаза постепенно привыкают, и тонкий луч света из-под двери позволяет ему разглядеть общие очертания ее лица.       — Что ты здесь делаешь?       — Я… — начинает Сакура слегка хриплым голосом, — Эм… я была…       — Почему ты плачешь? — требует Саске. Часто ли она это делает, прячется ото всех и ломается?       — Это был просто… очень долгий день, — отвечает она с влажным смехом, и он может разглядеть ее ладони, прижатые к глазам.       Саске какое-то время рассеянно смотрит.       — Почему?       Медик тяжело вздыхает, облизывая губы.       — Сегодня у меня был отравленный пациент. Ничего особенного, ничего такого, чего я не видела раньше. Он был в порядке в течение часа, но… но он напомнил мне его.— Ее голос теперь дрожит. — Он был совсем ребенком, знаешь ли. Ему не могло быть больше восемнадцати. Ненавижу, что все еще думаю о нем. Я ненавижу то, что чувствую себя виноватой за то, что ушла до того, как он вылечился. Я могла бы подождать еще пару дней… и он был бы в порядке, — она запрокидывает голову, пытаясь сдержать слезы. Саске задается вопросом, прячет ли она их, потому что он рядом. — Когда я увидела возможность сбежать, я даже не колебалась. Я даже не подумала о нем второй раз, я просто ушла. Я так сильно хотела свободы, что согласилась с тем, что он умирает за нее. Ребенок, — она закрывает рот ладонями, из-под них слышен сдавленный всхлип.       Ее печаль ощутима. Он чувствует, как покалывает кожу, скручивает желудок. Горе никогда не имеет смысла. Это никогда не бывает справедливо. Он знает это.       — Ты выжила, Сакура, — наконец говорит он ровным голосом. — Никто не может винить тебя за то, что ты должна была сделать.       — Да, но он был так молод! — Ее икота продолжается.       — Подумай обо всем, что мы сделали к этому возрасту… обо всем, что сделал я, — возражает Саске. — Он был одним из группы воров, насильников и убийц. Они были развратными. Мы знали, что делали в этом возрасте, и он тоже. Его молодость не имеет отношения к его невиновности. Если бы ты знала его до болезни, ты бы даже не чувствовала вины.       Сакура замолчала, глубоко вздохнув.       — Я знаю, — шепчет она. — Но я его не знала. И это… все равно тяжело. Я никогда не хотела быть чьим-то судьей, присяжным и палачом.       Саске сердито цокнул языком. Ее вина незаслуженна. Он хочет успокоить ее так сильно, что у него начинает чесаться кожа, но он не знает, сможет ли.       — Ты и не была. Ты была его медсестрой-заложницей. Он осудил себя своими действиями. Его брат осудил его своим влиянием. Если бы ты спасла его, ты, вероятно, не сидела бы сейчас в этой кладовке. Недопустимая сделка.       Глаза Сакуры ярко светятся напротив него, единственное, что сияет в темноте, и она молчит. Саске знает, что однажды ее вина начнет исчезать, что ее выздоровление выявит все плохое в худшие дни, но она исправится. Он просто… хочет быть рядом во время процесса.       — Думаю, я останусь здесь еще на несколько минут, — наконец, выдохнула Сакура, хотя кажется, что она стала спокойнее.       Саске двигается, и его нога прижимается к ее. Он позволяет своей руке рассеянно лежать на ее лодыжке.       — Хн. Тогда я тоже останусь здесь.       Он забывает, что голоден.

***

      Шестьдесят семь дней. Саске болеет.       Когда Сакура громко смеется над чем-то, о чем спорят Сай и Наруто, у него пересыхает в горле. В тусклом освещении ресторана она сияет. Радость в ее глазах чиста, слезы веселья освежают, улыбка на ее губах вполне заслужена. После всего этого времени он уверен, что это самая беззаботная улыбка из всех, что он видел. Этого призрака, который, казалось, так долго преследовал ее, нет, он не задерживается в ее глазах и не сидит у нее на плечах. Каждая ее часть, которая исцеляет, исцеляет и его.       Сакура тянется через стол к тарелке Сая и крадет клецку, кладет ее себе в рот с довольным вздохом, закрывая глаза, смакуя каждый кусочек.       Он действительно должен отвернуться, по крайней мере, постараться не выглядеть навязчивым преследователем или будто она не единственная с ним в кабинке. Но она… она такая Сакура. Он настолько очарован, что начинает болеть.       Он не может вспомнить, когда в последний раз так сильно хотел чего-то. Это как боль, которая кипит прямо под его кожей, крадет дыхание из его собственной груди, беспокойно вьется по его костям. Конечно, было время, когда его месть так много значила для него, но он действительно не может вспомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя так. Старый Саске не привык признавать какие-либо эмоции по отношению к чему-либо. Это почти ошеломляюще — пытаться соединить этого Саске с тем… тем, кто хотел причинить ей боль. Он провел так много времени, задаваясь вопросом, могут ли они сосуществовать, что начал бояться ответа.       Подавив разочарованный вздох, Саске стиснул зубы и сжал кулаки под столом. Даже если бы он смог примирить эти две части себя… заслуживал ли он ее?       Мягкое прикосновение касается его сжатого кулака. Сакура мягко улыбается ему — тайно, как будто только она знала — и сжимает его пальцы, немедленно ослабляя напряжение, которое она находит там. Он на мгновение задерживает ее взгляд и тяжело выдыхает, но ее рука остается на его, даже когда она снова поворачивается к Наруто. Он хочет быть из тех мужчин, которые могут обещающе улыбнуться ей в ответ, но это не так, поэтому он просто позволяет ее пальцам переплестись со своими. Прикосновение как утешительный якорь.       Когда он поднимает свои темные глаза от их соединенных рук, он ловит взгляд Какаши, выглядывающего из-за книги. На лице седовласого ниндзя появилось странное выражение, в его глазах не было своего обычного дразнящего блеска. Саске чувствует, что должен понять это, но не уверен, что понимает.       Остаток ужина проходит как в тумане. Здесь смех и веселье, бесконечная болтовня и рассказывание историй. Саске чувствует себя таким отстраненным от всего этого. Он чувствует себя… как прежний Саске. Он остро осознает тот факт, что не упустил его.       Ночь прохладная и тихая, когда он сопровождает Сакуру на ее пути домой. Нет речи, чтобы заполнить тишину между ними, только жужжание ночных жуков и тихая песня ветра. Сакура, кажется, не задета этим, она мягко улыбается и позволяет своему плечу игриво подталкивать его руку, пока они идут. Улицы пусты, небо полно безмолвно мерцающих звезд.       Когда они останавливаются перед ее дверью, она откидывает голову назад, чтобы посмотреть на него, и Саске — снова и неудивительно — поражен ярким зеленым цветом ее глаз. Его рука движется вперед сама по себе, чтобы заправить прядь ее волос за ухо, и она слегка прижимается щекой к его ладони. Он наклоняется вперед, прижимая свою грудь к ее, их губы разделяют всего лишь сантиметры. Их дыхание на секунду смешивается, и он позволяет своим пальцам отчаянно сжимать сзади ее рубашку.       Он так сильно этого хочет, хочет снова раствориться в этом восхитительном ощущении ее губ, но не может. Впервые в жизни он проклинает свое самообладание.       Сакура, стоя на кончиках пальцев ног, грустно улыбается и кладет свою руку поверх его руки, которая все еще лежит у нее на щеке.       — Саске, — тихо начинает она, а затем делает паузу, чтобы сделать глубокий вдох. — Никто не может сказать мне, чего я заслуживаю. Только я. И я хочу тебя. Это так просто. — Его дыхание перехватывает где-то в груди, его пальцы сильнее сжимают ее рубашку. — Я знаю, почему ты колеблешься. И, может быть… может быть, дело не в том, что я заслуживаю лучшего, может быть, дело в том, что ты думаешь, что ты не заслуживаешь. Но если тебе нужно время, чтобы убедить себя в обратном, я понимаю. — Она наклоняется вперед и слегка прикасается своими губами к его губам, и она возвращает ему дыхание, которое заикалось в его груди. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что я готова. Я была готова уже давно.       В ее глазах мелькают слезы, когда она отстраняется и направляется в свою квартиру, дверь за ней тихо щелкает. Он кладет руки по обеим сторонам дверного косяка, прислоняется лбом к двери и тяжело выдыхает. Он остается там в течение нескольких долгих мгновений.       Он не понимает, почему после столь долгого отчаянного желания что-то заставляет его колебаться.

***

      На восемьдесят восьмой день Саске понимает, что то, что заставляло его колебаться, этот холод, сжимающий его живот, был страхом.       Он боялся, когда был ребенком, и его семья только что ушла, и он был один. Он боялся, когда стал намного старше, и наконец узнал правду, а его брат все равно умер.       И теперь он мужчина, и он наблюдает, как Сакура весело и со смехом ходит по бару, и понимает, что он не просто напуган… он в ужасе. Он в ужасе, потому что никогда не делал этого раньше. Были женщины — быстрые, легкие и забытые — но никогда не было другой Сакуры. В его груди никогда не было такой полноты, которая одновременно была бы сырой, волнующей и мощной. Никогда не было такого человека, который преследует каждую его мысль и каждое дыхание, его любимый призрак снова вдыхает в него жизнь.       Сакура крутится по комнате под услышанную песню, прыгая вокруг Ино и Тентен в вихре розового и зеленого цветов. Улыбка на ее лице широкая и яркая, ее щеки покрылись здоровым румянцем, и он практически чувствует ее смех с того места, где сидит. Она такая яркая и беззаботная, такая похожая, но такая не похожая на девушку, которой она была до похищения. В ее спине есть решимость, которой не было раньше, своего рода мрачный разум, который задерживается в более темных зеленых пятнах ее глаз. Но она такая сильная, такая живая и все же такая милая, что у него горит грудь. Он чертовски гордится ею.       Песня переключается на что-то более медленное, и Сакура останавливается посреди танцпола, сразу привлекая его внимание. Ее грудь вздымается и опускается, розовые волны беспорядочно падают на ее плечи, а серое платье облегает ее гибкую фигуру в нужных местах. Румянец заливает ее щеки и распространяется на шею, и она застенчиво улыбается ему, словно взволнованная его пристальным взглядом. Он сдерживает стон, когда его член мгновенно твердеет, но не пытается притворяться, что не смотрит. Это не похоже на последний раз, когда они были здесь. В этот момент нельзя было притворяться.       Несколько вновь прибывших разрывают связь, подбегая к ней, чтобы с удовольствием поздравить с днем рождения, и Саске скрывает то, как его губы изгибаются вверх, когда она оглядывается на него через плечо, широко раскрыв глаза и все еще краснея.       — Вы двое, наконец, собираетесь что-то делать с этим сексуальным напряжением? Я не знаю, сколько еще я смогу смотреть, как это продолжается. — Почти скучающий голос Какаши прерывает концентрацию Саске.       Глупый старик.       — Тогда не смотри, — выдавливает Саске, глядя на своего бывшего сенсея, чьи глаза горят озорством.       — Не знаю, горжусь я или разочарован, — продолжил Какаши, неторопливо прислоняясь к столу Саске. — Ты так долго сдерживался, что я начал сомневаться, хочешь ли ты ее вообще. Но потом я вижу, что ты идешь за ней, как потерянный щенок, и ты не можешь не хотеть ее, когда она в этом платье…       — Какаши, — предостерегающе рычит Саске, его кулаки начинают сжиматься и разжиматься. Его бывший сенсей смотрел, как танцует Сакура, чертовски пристально.       Седовласый мужчина только усмехается под маской, его глаза прищуриваются в уголке, но он долго ничего не говорит. Оба молчат. Саске снова смотрит на Сакуру, которая сейчас стоит в стороне с Наруто. Она устало прижимается к нему, принимая его дружеские объятия и они тихо разговаривают друг с другом. Лицо Наруто серьезно, но его глаза добры, когда он ласково шепчет ей в волосы. Глаза розоволосой закрываются, когда он что-то говорит, краткая боль пробегает по ее лицу, прежде чем мягкая улыбка снова поднимает ее губы вверх.       — Тебе не кажется, что она ждала достаточно долго? — спрашивает Какаши. Лицо Копирующего ниндзя бесстрастно, но его глаза сияют любовью, когда он смотрит на Сакуру. — Не так ли?       Саске замолкает, когда Какаши хлопает его по плечу и скользит к Наруто и Сакуре. Она открыто хотела его с тех пор, как они были детьми, а он хотел ее… возможно, дольше, чем он способен признать.       Спустя несколько часов вечеринка утихает, и Саске идет бок о бок с веселой Сакурой, его руки обременены подарками, которыми ее осыпали друзья. Время приближается к трем утра, но Саске не чувствует ни малейшего намека на усталость, продолжая шагать с миниатюрной девушкой. Она широко улыбается, зеленые глаза полны счастья, когда она размахивает двумя подарочными пакетами, которые Саске разрешил ей нести, и она такая красочная, что почти ослепляет его. На мгновение он думает о девушке на больничной койке, худой, бледной и усталой. Вряд ли это одни и те же люди. Но они обе такие, такие красивые.       В ее квартире тихо, когда она открывает дверь, только гул холодильника и шуршание оберточной бумаги нарушают тишину. С жизнерадостной улыбкой она берет каждый подарок из его рук и кладет на кухонный стол, благодарно проводя рукой по сверкающему пурпурному банту, украшающему подарок в серебряной упаковке.       …что-то нарастает в груди Саске, что-то плотное, но жизнерадостное, что-то, что на секунду задерживает его дыхание и так яростно возвращает его обратно. Если он не двинется, не сделает что-то прямо сейчас, то он думает, что никогда себя не простит, и есть так много других вещей, за которые он все еще пытается себя простить. Он понимает, что наконец-то сделал выбор и выбирает ее.       Потому что он, наконец, решил, что ему наплевать, заслуживает он ее или нет. Она хотела его, а он хотел ее. Впервые в жизни он собирался позволить чему-то быть настолько простым.       Как будто Сакура полностью осознает, о чем он думает, потому что поворачивается к нему лицом, когда он идет к ней, широко раскрытыми зелеными глазами и, возможно, немного нервными, но яркими, яркими, яркими…       Поцелуи с ней вызывают ностальгию, как запах воскресного утра в детстве, когда ты успевал проснуться вовремя, чтобы уловить запах росы на траве, как комфорт теплого пледа и удобного кресла в ленивую субботу. Целовать ее как быть дома.       Она сразу же принимает его, открывая рот, чтобы его язык мог чувственно скользить по ее. Одна рука сжимает ее волнистые пряди, а другая сжимает ее талию, притягивая ее так близко, что она не может сделать вдох, чтобы он не почувствовал этого. Ее тело прижимается к нему, мягкая грудь прижимаются к его твердой груди, бедра притягиваются друг к другу как магнит. Его легкие сгорают от нехватки воздуха, но он не может остановиться, хочет продолжать извлекать эти тихие вздохи удовольствия из ее рта. Ее пальцы запутались в длинных прядях его волос, торчащих на его затылке, небольшой укол боли пронзает, когда она дергает их, его член напрягается в штанах, твердо и настойчиво.       Они двигаются. Ее маленькие ручки находятся под его рубашкой, ногти царапают его пресс и заставляют его дрожать, натягивая ткань вверх и на голову. Он хочет быть мягким, нежным, медленным, но она тянет его только тогда, когда он ослабляет свое тяжелое прикосновение, и он сильно прижимает ее к двери ее спальни, прежде чем успевает остановиться. Ему нравится, как она задыхается от его зубов, покусывающих ее мочку уха, нравится тяжесть ее грудей в его ладонях, когда он расстегивает платье и позволяет ему лужицей растекаться у ее ног.       Сакура тянет его к кровати за пояс брюк, ловкие пальцы уже расстегивают молнию, и Саске не может допустить, чтобы это закончилось слишком быстро, не может допустить, чтобы это закончилось, как в прошлый раз.       Схватив ее под изгибом ее задницы, он поднимает ее и бросает на кровать. Она хихикает, когда подпрыгивает, волнистые пряди волос летят ей на лицо, обнаженная кожа так прекрасна на фоне бледно-голубых простыней, грудь так соблазнительно подпрыгивает, что у него текут слюнки. Он оказывается на ней, прежде чем она успевает снова засмеяться, его губы яростно захватывают ее губы, мозолистые руки скользят по гладкой длине ее бедер, пальцы погружаются под полоски ее нижнего белья.       Его губы смыкаются на соске, и она так сильно дрожит под ним, что он только крепче перекатывает этот сморщенный бутон между зубами и крепче сжимает гладкую кожу ее задницы, прижимаясь своими бедрами к ее. Они сильно трутся друг о друга, когда его губы доводят ее до исступления, ее стройные ноги сгибаются у талии, чтобы она могла пальцами ног спустить штаны с его бедер.       Ее кожа на его коже такая чертовски идеальная, и он утыкается головой в ее шею и глубоко вдыхает. Лаванда. Весна. Сакура. Дом.       Нетерпеливо Саске погружает палец в ее центр, ощущая влагу, которая собралась там за несколько мгновений, прежде чем ввести палец внутрь. Она задыхается, выгибаясь к нему.       — Саске, теперь я готова. Нам не нужно ждать. Пожалуйста.       Ее отчаянные слова заставляют его на мгновение задуматься. Очевидно, что она готова, а он, возможно, нет. Может, ему нужно медленно. Игнорируя ее, он продолжает работать с ней пальцами, скользя двумя внутрь нее, в то время как его большой палец уверенно скользит по ее клитору. Она хнычет и задыхается, отчаянно вцепившись пальцами в простыни, бедра дергаются под ним. Он проводит губами по ее шее, плечам, скользит по ушной раковине. Когда она наконец кончает, он отчаянно целует ее, запирая ее стоны в своем теле, чтобы сохранить навсегда.       Ей требуется мгновение, чтобы снова собраться с мыслями, и то, как ее глаза открываются, полуприкрытые и мечтательные, заставляет его грудь расширяться до такой степени, что становится больно. Ее маленькие руки скользят по его бедрам и вниз, к его нетерпеливой, пульсирующей эрекции. Он хрипит, когда она сжимает его в кулачке, расправляя большой палец вокруг предэякулята, собравшегося на этом кончике. Она немного двигает рукой вверх и вниз, и он позволяет ей, его голова падает на изгиб ее шеи, а удовольствие скользит по его позвоночнику. Затем она ведет его к своему входу, глаза загораются от удовольствия и желания. Он легко входит в нее, полностью, до самой рукоятки, и задается вопросом, не было ли ей больно в прошлый раз. Если бы он достаточно подготовил ее, был достаточно нежен. Ему больно только от этой мысли.       Он долго не шевелится, просто наслаждается изысканным ощущением ее плотного тепла вокруг него. Сакура, наконец, подталкивает его к движению, вонзаясь в его задницу, двигая бедрами. Наконец, он движется. Их груди прижимаются друг к другу, когда он бьет глубоко, но медленно, ее соски прикасаются к его обнаженной груди с каждым толчком. Он поддерживает ровный темп, а она отчаянно запрокидывает голову на кровати, разбрызгивая румянец повсюду, умоляя его.       — Пожалуйста, Саске, сильнее. Пожалуйста, еще.       Ее хриплое «пожалуйста» тяжело звучит в его ушах, на ее лице застыло страдальческое выражение. Он так сильно хочет, чтобы это длилось вечно, но он в бреду от своего желания — потребности — ее. Прежде чем он успевает остановиться, его бедра яростно бьются о ее бедра, ее грудь подпрыгивает при каждом толчке. Она ощущается как шелк, тепло и совершенство вокруг него, и он стонет, чувствуя, как его яйца сжимаются до боли. Почти полностью опустив свой вес на нее, он утыкается лицом в ее шею и всасывает в кожу небольшие синяки. Она задыхается, стонет и плачет, поднимая колени выше вокруг его талии, беспомощно держась за его плечи, пока он уносит ее в забытье. Наконец она кончает с тихим криком, запрокинув голову и зажмурив глаза. Когда он приходит, все его зрение становится белым, и он клянется, что на мгновение теряет сознание.       После этого они еще долго обнимают друг друга, голые и тихие. Когда Сакура, наконец, смотрит на него своими нефритовыми глазами, такими яркими, открытыми и чертовски красивыми, Саске чувствует, как внутри него что-то встает на свои места.       Комок эмоций застревает в его груди. Как он мог когда-либо бояться этого?

***

      День девяносто пятый. Мир, и только несколько призраков.       Уже позднее утро, а они еще не встали с постели. Саске проснулся этим утром и хотел ее так сильно, что разбудил ее, положив голову между ее бедер, а его язык довел ее до оргазма. Затем он перевернул ее гибкое тело так, что она лежала на животе, его лицо уткнулось в ее шею, когда он неторопливо трахал ее сзади. Теперь они спокойно лежали вместе, он лежал на животе между ее бедрами, его голова покоилась на ее животе, а она рассеянно водила пальцами по его темным волосам. Он сыт и доволен, купаясь в мягком, теплом сиянии солнца, льющегося из окна ее спальни.       Быть с Сакурой так легко. Он думает, что это немного странно, как плавно они соскользнули от… кем бы они ни были и к этим отношениям. Это самое простое, что он когда-либо делал. Касаясь ее поясницы, проводя рукой по ее волосам, выпутываясь из ее обнаженного тела посреди ночи, чтобы сходить в ванную. Они подходят друг другу лучше, чем головоломка, лучше, чем замок и ключ. Они подобны двум разным жидкостям, которые просто перетекают друг в друга, закручиваясь и смешиваясь без усилий, пока не станут одним целым.       С ней он чувствует, что наконец-то может дышать. Ее яркость придает ему легкомыслие, к которому он не привык; ее любовь приходит без условий. Но в то же время… ее доброта заставляет его усомниться в собственных грехах. Он не хочет так много думать о них, но думает. Когда ее сердце открыто для него в ее глазах, в ее прикосновениях, все, что он когда-либо причинял ей, всплывает на поверхность, и он никогда не хотел повернуть время вспять больше, чем в те моменты.       Мягкое прикосновение к его щеке привлекает его внимание, и он поднимает взгляд вверх, чтобы встретиться с ее ясным взглядом. Она выворачивается из-под него, так что они оба лежат на боку лицом друг к другу. Нежное прикосновение кончиков ее пальцев касается его рта, а затем его носа, выражение ее лица такое красивое и мягкое.       — Я не должна была уходить. На следующее утро после того, как мы впервые занялись сексом. Я знаю, ты чувствуешь себя виноватым, потому что думаешь, что бросил меня… но я бросила тебя первой. — Темные ресницы быстро трепещут на ее бледной коже, и она заметно сглатывает. — Я не знаю, что случилось бы на следующее утро, но я была слишком напугана, чтобы узнать, поэтому я оставила тебя до того, как ты успел отреагировать. Я знаю, что ты хочешь взять на себя полную ответственность за отказ от миссии, но я повлияла на это решение. Я помогла тебе сделать этот выбор, и мне нужно, чтобы ты перестал винить себя. Ты не причина, по которой все это случилось со мной.       Саске взял ее за руку и прижал кончики пальцев к своим губам. Ее зеленовато-зеленый взгляд водянистый, умоляющий его освободить своих призраков. Вздох, который он выпускает, исходит из глубокого, нетронутого места внутри него. Делать то, о чем она просит, кажется неправильным, но… если это способ двигаться дальше, он это сделает. Все, что нужно, чтобы сделать ее счастливой, он сделает это.       — Хорошо, — говорит он тихо, и у него болит грудь и горят глаза, но на душе становится легко. Имел ли он право отказать себе в отпущении грехов, когда она ему их вручала?       Она улыбается той мягкой, понимающей, наэлектризованной улыбкой Сакуры и движется, чтобы поцеловать его, запутывая пальцы в его чернильно-темных локонах. Громкий стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда он скользит губами по ее шее, и он ругается, пока она стонет в смятении, опуская лоб к основанию ее шеи. Неохотно он высвобождает свое тело из ее тела, натягивает пару спортивных штанов и топает к входной двери.       Наруто, ухмыляясь, стоит с другой стороны, сцепив руки за спиной и покачиваясь взад-вперед на пятках.       — Открываешь дверь Сакуры полуголым, да? — самодовольно спрашивает он. — А я-то думал, что ты пытаешься держать все это в тайне. — Он пробирается внутрь, Саске ворчит и смотрит ему вслед. — Кстати, это не работает. Половина Конохи и, вероятно, все наши друзья знают, чем вы двое тут занимались.       Саске захлопывает дверь.       — Это не секрет, идиот. Мы просто наслаждаемся временем, проведенным вдвоем.       Наруто игнорирует его, направляясь в спальню, и Саске практически бросается за ним, осознавая, насколько раздета была Сакура, когда он вышел из комнаты. Когда двое вваливаются в комнату, Саске с поднятой рукой, чтобы заманить Наруто в ловушку, он успокаивается, увидев, что она надела его рубашку и пару своих пижамных шорт, сидя посреди кровати, скрестив ноги, когда они появляются.       — Наруто! — Она смеется, когда блондин бросается на нее, крепко прижимая к кровати. Пара долго смеется, игриво борясь и пытаясь пощекотать друг друга. Саске прислоняется к дверному косяку, молчит, но наблюдает, слегка приподняв уголки рта.       Наконец они расходятся, и Наруто садится, переводя взгляд с него на Сакуру несколько долгих мгновений. В его выражении есть что-то мягкое и блаженное.       — Менее чем через месяц я женюсь, — наконец с гордостью объявляет он, и едва заметный туман застилает его небесно-голубые глаза, когда они бегают между ними обоими. Он хватает руку Сакуры и прижимает ее к своей груди, и его улыбка такая, такая широкая. — И я так рад, что вы собираетесь быть здесь для этого. Вы оба. Я на мгновение подумал, что вы не… что мы не будем все вместе. — Трепетный вдох. — И я так счастлив. Так счастлив. Так всегда и должно было быть.       Сакура смеется со слезами на глазах, смеется, смеется и смеется, пока слезы, наконец, не капают из ее глаз на щеки, и она не бросается в объятия Наруто. Они крепко обнимают друг друга, и даже если они оба плачут, их улыбки никогда не исчезают. Тот комок эмоций, к которому Саске так привык, вздымается в его груди и расширяется до такой степени, что он почти не может дышать. Это хорошее чувство.       Здесь нет призраков.

***

      Свадьба Наруто и Хинаты прекрасна — прекрасна, волшебна, — ахает Сакура, — но он лишь признает, что это было мило. Церемония короткая, но приятная (он может это признать), а Хината в своем платье просто великолепна. Сакура так крепко держит его руку во время клятв, что он почти уверен, что сломал несколько костей, но безмятежное, взволнованное выражение на ее лице стоит любой боли.       После этого прием быстро возобновляется, и вокруг щедро разносят бокалы с вином и шампанским, музыка и смех заполняют любые места тишины.       Это было хорошее время до сих пор. У него развивается приличный кайф, и еда была превосходной, так что он сыт и доволен. Было несколько легких, но содержательных разговоров — он и Наруто и Сай, он и Какаши, удивительный, хотя и несколько неестественный разговор с Неджи. Он даже получил странный кивок понимания (одобрения, ободрения?) от Кибы, но его это очень мало заботит, потому что серьезно… к черту этого парня.       На данный момент Саске доволен тем, что сидит за столом со своим стаканом и тихонько потягивает напиток, а его глаза следят за Сакурой на танцполе. Потрясающая, она просто потрясающая. Она кружится с Ино и Тентен, ее длинное золотое платье сверкает вокруг нее, масса розовых кудрей несколько дико падает ей на спину. На ее щеках здоровый розовый румянец, и он почти уверен, что это от четырех — да, Сакура, я почти уверен, что ты выпила больше двух — бокалов шампанского, которые она выпила. Трио девушек танцует и хихикает посреди танцпола, вербуя невольных гостей присоединиться к ним, беря Хинату в заложники всякий раз, когда они могут, очень громко подпевая всем песням, которые они знают.       Она счастлива. Как и он.       Он немного напряженно наблюдает за ней — он знает это — но иногда он просто не может поверить, что это реально. Он не знает, как любить другого человека таким образом, поэтому большую часть времени он даже не уверен, что делает это правильно. Его пугает, что он может ошибиться, может однажды все испортить, но он будет делать это каждый день до конца своей жизни, и он никогда не отпустит ее.       Что-то в его выражении уводит ее от танцпола, и она скользит в его сторону, немного запыхавшись, ее платье слегка приподнято одной рукой, выражение ее лица сияет.       — Потанцуешь со мной? — спрашивает она, хватая его за обе руки и дергая вверх. Он идет без боя, радуясь, что медленная песня заменила оптимистичную песню, которая была всего несколько секунд назад. Когда они на месте, она кладет обе руки ему на затылок и прислоняется краем своего лица к его. Наруто шевелит бровями, глядя на них, когда он танцует со своей новообретенной женой, и Саске вынужден закатить глаза.       Долгое время они тихие, мирные.       Саске глубоко вздыхает, уткнувшись лицом в ее волосы.       — Сто четырнадцать дней.       — Почему ты ведешь счет? — мягко спрашивает она через мгновение, ее пальцы комфортно гладят его затылок.       Он не отвечает сразу, потому что не уверен, что хочет. Хотя он совершенно другой человек, когда они вместе, в нем все еще есть части, которыми ему трудно поделиться. Когда момент молчания становится слишком долгим, Сакура слегка откидывается назад, чтобы посмотреть ему в глаза, ее глаза ожидающие и ободряющие, но не напористые. Она такая открытая и такая честная; он никогда не перестанет мечтать быть таким же, как она.       — Когда тебя не было, — бормочет он, сжимая ее талию. — Я боялся, что это никогда не кончится. Теперь боюсь что это снова настанет.       Взгляды, которые она бросает на него, полны понимания, боли и любви одновременно. Он странный, и Сакура ни на секунду не осуждает его. Он любит ее еще больше за это.       — О, Саске, — выдыхает она ему в губы, улыбаясь. — Этого не будет.       Ее ответ идеален, и он целует ее глубоко и сильно, и так переполнен всем, что он когда-либо чувствовал к ней, что почти уверен, что ее колени немного дрожат. Их тела прижаты друг к другу так, так сильно. Ему нравится, как ее сердце бьется у него в груди. Навсегда — это не то, с чем он знаком; он никогда не был в состоянии видеть так далеко. Но Сакура… она делает его взгляд почти бесконечным.       На сто четырнадцатый день Саске думает, что ему следует просто перестать считать.