Адаптация

Вернувшись в квартиру, Лёня тихо закрыл за собой дверь, снял ботинки и уселся на табуретку прямо в коридоре, не снимая куртку. В комнате Алёши приглушенно горел свет, но из коридора Лёня никак не мог видеть, чем тот занимался. Наверное, заканчивал работу или просто сидел, мыслями находясь где-то не здесь. Лёня не мог заставить себя встать и зайти к нему. Подходящие слова не находились, и он не был уверен, что Алёша готов услышать про предложение о съемке фильма. Они редко говорили об этом, но Лёня знал, что Алёша крайне остро воспринимал невозможность создавать что-то новое. Он не хотел даже говорить об искусстве, не мог слушать музыку или смотреть фильмы и только изредка брал в руки книги. Мир для Алёши стал серым, обезличенным, и Лёня мог только догадываться, что это значило на самом деле. Предложение агента Алёша и вовсе мог воспринять как издевку, и вероятно, именно этого Лёня больше всего и опасался: он не выносил их ссоры, до дрожи боялся, когда Алёша начинал отдаляться от него. А это случалось каждый раз, когда Алёше казалось, что его оскорбили или пожалели — и то, и другое раздражало его с одинаковой силой. Большую часть времени они жили мирно, но иногда их общение напоминало минное поле: наступишь на больную точку, сам того не заметив, и все взорвется. Но Лёня терпел. Ради Алёши он был бы готов положить свою жизнь, вот только знал наверняка, что это не поможет. Когда-то от этого было очень больно, но сейчас Лёня привык. Он просто был рядом, что бы ни случилось, и не терял надежды однажды вернуть Алёше радость жизни, энергию и невероятную тягу к творческой деятельности, из-за которых Лёня когда-то влюбился в него. Нет, хватит об этом. Нужно остановиться, пока он опять себе чего не удумал. Нужно поговорить с Алёшей и… — Лёня? Он и не заметил, как Алёша вышел из комнаты и теперь стоял в коридоре, сложив руки на груди, и наблюдал за ним. — Что-то случилось? Безразличие Алёши к окружающему миру часто распространялось и на Лёню, но не в этот раз. Своим цепким взором он наверняка успел заметить, что Лёня не снял куртку, вернувшись в квартиру — дурацкая привычка, проявляющаяся каждый раз, когда он слишком сильно о чем-то задумывался. — Все нормально. Язык почему-то отказывался его слушаться: пришлось даже повторить фразу, чтобы Алёша точно расслышал. Рассказать ему про агента Лёня даже не подумал. Удовлетворенно кивнув, Алёша ушел на кухню и начал чем-то греметь, возможно, грел еду. А Лёня так и остался сидеть в коридоре. Он правда боялся этого разговора, хотя и понимал, что это было глупо: ну в самом деле, не сможет же Алёша обидеться из-за предложения о работе? Или сможет? Или Лёня больше боится не его обиды, а той опустошенности, которая отчетливо ощущается в каждом слове и жесте Алёши, когда они касаются темы творчества? Лёня определенно точно боялся того чувства беспомощности, которое появлялось у него самого в такие моменты. Так и не решившись на разговор, Лёня все-таки разделся и тоже отправился на кухню. В привычном молчании они ели разогретые сосиски. Когда Лёня прервал молчание, чтобы спросить, как дела на работе, Алёша только плечами пожал, но по его лицу было видно, что он собой не очень-то доволен, и Лёня предпочел не спрашивать дальше. Он хотел уточнить про планы на выходные и предложить прогуляться в субботу хотя бы до ближайшего парка, но не смог заставить себя вновь открыть рот. Он вовсе не боялся Алёшу, но каждый раз нарушать их молчание становилось все тяжелее. Сколько раз он говорил себе, что так больше не может продолжаться? Лёня уже сбился со счета. Он продолжал терпеть, продолжал любить. Ох, опять он про это. Вот черт. Он слишком резко поднялся со стула, чтобы вымыть посуду, чувствуя, как руки начинают дрожать. Прекратит он в конце концов думать об этом или нет? Лучше ему от этого явно не становится. Спиной Лёня чувствовал, что Алёша смотрит на него и, возможно, хочет что-то спросить, но не стремился облегчать ему задачу. Впрочем, Алёша так ничего и не спросил. Только молча поднялся и бесшумно выскользнул из кухни. Лёня выдохнул. Домыв посуду, он прикрыл дверь на кухню, выключил свет, достал долгожданную банку пива из холодильника и сделал большой глоток. И просидел так еще минут сорок, в темноте, всматриваясь в уличные огни. Он вспомнил разговор с матерью пару лет назад. Тогда было очень трудное время: Алёша в очередной раз попал в больницу, а Лёня больше не мог находиться один в их пустой квартире и рванул в родной город — Тверь. Там он, сидя на маленькой кухне в их старом доме, выслушивал наставления матери: она, разумеется, говорила, что он гробит свою жизнь из-за слишком покладистого характера и бесконечного терпения, и что окружающие этим пользуются. Раньше он рассказывал ей про Алёшу и про все, что с ним случилось, и первое время она даже одобряла его действия. Но время шло, ситуация не улучшалась, а Лёня все сильнее закрывался от внешнего мира, совсем как Алёша. В тот момент он и вовсе выглядел откровенно паршиво из-за бесконечного стресса, и мать не могла этого не заметить. «Он погубит тебя, погубит, вот увидишь» все повторяла она, а у него не было сил и желания ее переубеждать. Сейчас, сидя на темной кухне в одиночестве, Лёня думал о том, что она была права и не права одновременно. Алёша погубил его, но погубил его совсем не так, как она думала. С Алёшей Лёня чувствовал себя распятым Иисусом — боль разрывала его на части, но его любовь и его смирение были сильнее этой боли. Любовь к Алёше была всепоглощающим чувством, и ради одного этого чувства Лёня был готов на все. Однако сейчас от него требовалось лишь немного смелости для одного разговора. Лёня допил пиво и поднялся. Рассказ про агента мог подождать до завтра: прежде всего нужно было купить книгу этой Савельевой, чтобы Алёше было сложнее отказаться от того, чтобы хотя бы попробовать ее прочитать.