Адаптация

Все следующее утро Лёня провел за работой. Не выдавалось ни одной спокойной минутки, чтобы добежать до книжного, и это расстраивало. Все дела тянулись откровенно медленно, и причина, возможно, заключалась в необычайно нервном состоянии Лёни: он не мог спокойно ничем заниматься, потому что ежеминутно вспоминал разговор с агентом. У него уже давно не было такого всплеска эмоций: за годы жизни с Алёшей любые чувства притуплялись и отходили на второй план. Но вот в такие моменты Лёня чувствовал себя даже слишком живым. Около двух часов он не выдержал, закрыл ноутбук и отправился за Алёшей — нужно было вытащить его пообедать. Потом они вместе сидели на кухне, наворачивали пельмени, сваренные еще утром. Вернее, наворачивал Лёня, а Алёша наблюдал за ним с таким выражением лица, которое при должном желании можно было бы принять за удивленное или даже обеспокоенное. — Ешь. — Лёня, не успев прожевать до конца пельмень, ткнул вилкой в тарелку Алёши, отвлекая его от созерцания самого Лёни. Не хватало еще, чтобы он опять спросил, что случилось — Лёня не сможет соврать ему во второй раз. Алёша молчаливо послушался, а Лёня подавил разочарованный вздох. Лучше бы он спорил, или закатывал глаза, или шутил про мамочку Лёню, как в старые добрые. Старые добрые, впрочем, были уже очень давно, так давно, что Лёня иногда сомневался, были ли они на самом деле. Когда обед с горем пополам был съеден, Лёня вымыл посуду, накинул куртку, крикнул Алёше, что ушел покурить, и умчался на улицу. Курить действительно хотелось, так что тут Лёня вовсе не соврал. Подумаешь, утаил часть правды. С кем не бывает. С сигаретой в зубах он мчался к книжному. Магазин был в пятнадцати минутах ходьбы, но Лёня справился за десять: взбежал по ступенькам, бросился к продавщице и выпалил, распугав своим взволнованным и раскрасневшимся лицом окружающих: — Мне, пожалуйста, «В дороге» Савельевой. Книжка была в мягкой обложке и стоила недорого. Расплатившись, Лёня вышел на улицу. Не желая сразу возвращаться домой, он дошел до парка, располагавшегося неподалеку от дома, уселся на скамейку, закурил очередную сигарету и стал рассматривать книгу. Обложка и описание говорили о лете, море и молодости: кажется, это была вещь для легкого чтения, одна из тех, которые будто бы специально пишут под экранизацию. Лёня знал: такие книги никогда не нравились Алёше. Он любил книги тяжелые, стилистически изощренные; книги про трудные судьбы сложных людей; книги фантасмагоричные, запутанные, интеллектуальные. Эта же книга была совсем не такой — Лёне не нужно было даже открывать ее, чтобы это понять. Он почувствовал разочарование: Алёша никогда не согласится режиссировать то, что он называл ширпотребом. Лёня же, наоборот, любил читать такую литературу: ему нравились хорошие концовки и легкость изложения, потому что мрачного и сложного ему хватало и в жизни. Взяв же в руки книгу, он хотел только одного — раствориться в другом, счастливом мире, хотя бы на пару часов забыть о реальности. Лёня повертел книгу в руках, затем закинул ее в рюкзак, поднялся и отправился домой. На самом деле, ему хотелось сразу погрузиться в чтение, но он остановил себя: не стоило открывать и читать даже первую страницу — это должен был сделать Алёша, ведь только он должен был принимать решение. Вернувшись в квартиру, Лёня разделся, достал книгу и, не желая больше терять ни секунды, отправился к Алёше. Шторы в комнате были задернуты, так что Лёне пришлось привыкать к темноте после яркого дневного света. Алёша сидел в кресле, укутавшись в плед, и что-то печатал на ноутбуке. Вид у него был уставший, под глазами залегли синяки, и Лёня понял, что он опять плохо спал. — Мне нужно поговорить с тобой, — сказал он. Алёша поднял голову. Его лицо ничего не выражало. Потом он медленно кивнул и закрыл ноутбук. Пытаясь собраться с мыслями, Лёня оглядел комнату. Вещей здесь почти не было — комната казалась аккуратно прибранной, но на самом деле была скорее нежилой. Лёня редко подолгу бывал здесь, ему казалось, что он слишком вторгается в личное пространство Алёши, да и сам Алёша редко заходил в комнату Лёни — они жили вместе, но как будто порознь, и Лёня уже давно смирился с этим. Он сел на кровать, посмотрел на Алёшу и заметил, что тот сжал плед в кулаке: едва заметный признак волнения. Это почему-то придало Лёне сил, и он сказал: — Тебе предлагают работу. Пока Лёня рассказывал про разговор с агентом, Алёша никак не менялся в лице. И только в конце, услышав фамилию Савельевой, он нахмурился. — Ты знаешь ее? — тут же спросил Лёня, радуясь любой эмоции Алёши. — Нет. — Алёша покачал головой. — Откуда она знает про меня? Это был хороший вопрос, но Лёня совершенно не знал на него ответ. — Не знаю, но разве это так уж важно? Возможно, она увидела твои работы на фестивалях, и они ее впечатлили? Алёша фыркнул, и это была настолько живая эмоция, что Лёня не сдержал улыбки. Впервые за долгое время Алёша напоминал не каменное изваяние, а возмущенного нахохлившегося воробья, и казался от этого очень милым. — И ты, конечно, уже принес ее книгу? Лёня едва сдержал столь неуместную сейчас улыбку: Алёша явно хорошо его знал. Он кивнул, протягивая книгу. Алёша сначала несколько мгновений смотрел на нее, словно бы набираясь смелости, и только затем взял в руки. Глянул на обложку и покачал головой: — «В дороге». Никогда не любил Керуака. Лёня глубоко вздохнул: с таким настроем нечего было ждать, что Алёше понравится это произведение. Если он заранее настроен против, то все бесполезно. Но Алёша не спешил открывать книгу, и Лёня решил, что это хороший знак. Возможно, в глубине души Алёша сам хотел согласиться стать режиссером экранизации. И теперь боялся начинать читать, потому что знал: он не станет работать над вещью, не понравившейся ему безусловно. — Хотя бы попробуй. — Тихо сказал Лёня, не сводя глаз с Алёши. — Ты же знаешь, что всегда можешь бросить читать ее, да? И ты вовсе не обязан соглашаться. Просто… попробуй. Алёша кивнул и открыл первую страницу. Лёня с замершим сердцем смотрел на него. Первые строчки книги всегда имели огромное значение: с точки зрения Алёши, если писатель начинал хорошо, то у него был шанс. Скучное же начало практически подписывало книге приговор. В первые мгновения лицо Алёши ничего не выражало, и Лёня уже успел расстроиться. А затем… затем Алёша улыбнулся. Это была совсем не вымученная улыбка, которая изредка появлялась на его лице. Нет, это была настоящая эмоция: даже его глаза перестали быть такими пустыми. Он едва ли не смеялся. — Посмотри. Алёша протянул Лёне книгу, не переставая улыбаться. А Лёня не мог оторвать от него взгляд: настолько сейчас Алёша был собой. Не тем потерянным, израненным парнем, которым он был последние несколько лет, а настоящим собой — ярким, живым, вечно ищущим, в которого когда-то без памяти влюбился Лёня. Лёне уже было все равно, что было написано в книге. Важно было лишь то, что Алёша улыбался — вот все, что имело значение. Он все же взял книгу, открыл ее и прочитал первое предложение: «Лёха никогда не любил Керуака».