Адаптация

После разговора с агентом Лёня и Алёша в молчании возвращались домой. Встреча вышла сложной, и, хотя Алёша держался молодцом, Лёня чувствовал, что она его вымотала. Даже сам Лёня чувствовал себя уставшим. Зато они смогли договориться и о примерном гонораре, и об условиях работы, и о сроках. Лёня должен был составлять договор и разбираться в юридических тонкостях, в то время как Алёше, вместе с Алисой, нужно было как можно быстрее заняться обсуждением сценария. Сам Лёнька в этом не разбирался, но знал, что работа предстоит сложная. Когда они вернулись домой, Алёша, за всю дорогу не сказавший ни слова, сразу ушел в комнату. Он наверняка хотел отдохнуть от встречи, решил Лёня, и, оставив друга в покое, отправился на кухню — нужно было работать. Однако из головы никак не выходила встреча с Алисой. Она изменилась: стала более собранной, спокойной. Лёня не сомневался, что в университете она была влюблена в Алёшу, вот только сам предмет воздыханий этого не замечал. И совершенно непонятно, с чего он взял, что Алисе нравился Володька? Да она даже не смотрела в его сторону. Другое дело — Алёша… Так или иначе, ее студенческая влюбленность наверняка сошла на нет. Лёня заметил, как уверенно, без мерзкого заискивания, она сегодня разговаривала с Алёшей. К тому же, она совсем расцвела: даже начала носить каблуки и платья, вместо обычных джинс и толстовок, которые не снимала в университете. Лёня не хотел признавать, что он облегченно выдохнул, когда понял, что Алиса не интересуется Алёшей — во всяком случае, не в романтическом смысле. Это, конечно, не отменяло того факта, что тот мог найти себе и другую девушку, начать жить вместе с ней, и тогда Лёне пришлось бы съехать от него… Он заставил себя успокоиться и не думать об этом. Если Алёша найдет себе девушку и станет жить с ней, самого Лёню это должно только радовать. Ведь он всегда хотел, чтобы Алёша вернулся к привычной жизни. Он хотел для друга только лучшего — и плевать, как сильно это отразится на нем самом. На встрече Лёня отчетливо почувствовал, что Алёше стало лучше: он спокойно разговаривал с людьми, улыбался, даже шутил. Лёня чувствовал одновременно и облегчение, и раздражение: неужели одна лишь встреча с Алисой, одно предложение о работе — и ему стало лучше? И все эти годы Лёня поступал неправильно, так сильно оберегая его? Спустя пару часов работы Лёня понял, что проголодался. Пора было ужинать, и он отправился за Алёшей. Заглянув в комнату, Лёня увидел друга: он лежал на кровати, даже не переодевшись после встречи. Глаза его были закрыты, а губы плотно сжаты — как будто он сдерживал боль. — Ты в порядке? Лёня не смог скрыть беспокойство в голосе. — Голова болит, — пробормотал Алёша, не открывая глаз. — Я принесу тебе лекарство. В аптечке на кухне Лёня вытащил обезболивающее, налил воды в стакан и вернулся к Алёше. Дождавшись, пока он выпьет лекарство, помог ему раздеться — от боли Алёша едва мог шевелиться — и укрыл одеялом. Затем сходил на кухню за льдом и водой и присел на кровать, пытаясь этими сподручными средствами облегчить другу боль. Он не знал, сколько просидел так, прикладывая мокрую тряпку и лед к лбу и вискам Алёши, но в конце концов тот смог уснуть. Лёня наблюдал за ним, боясь пошевелиться; вспоминал, что раньше Алёшины мигрени могли длиться сутками, и он не знал, что с этим делать: Алёша отказывался от сильных обезболивающих, говорил, что боль позволяла чувствовать себя живым. Лёня никак не мог помочь — только старался быть рядом. Постепенно приступы случались все реже и реже, но нервное напряжение могло спровоцировать их, и теперь, сидя рядом с Алёшей и вглядываясь в его бледное лицо, Лёня ругал себя за то, что совсем забыл об этом и на несколько часов оставил друга один на один с его болью. Теперь у него тоже разболелась голова; всегда, когда у Алёши случались эти приступы боли и Лёня помогал с ними справиться, ему самому потом бывало худо. Мать говорила, что Лёня берет на себя Алёшину боль; сам Лёня в это не верил, но был бы даже рад, если бы это оказалось правдой. Наконец, убедившись, что Алёша спокойно спит, Лёня тихо вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. На кухне он сварил макароны — на что-то большее не было сил. Он злился на самого себя: подумать только, приревновал к Алисе, решив, что Алёше стало лучше после той встречи! Знал, что Алёша сам ни за что не пожалуется и не попросит помощи — и все равно даже не спросил, как он себя чувствует! Нет, убедился Лёня, Алёше вовсе не стало лучше от встречи и предложения о работе. Он теперь вообще не был уверен, что другу пойдет на пользу такая резкая смена привычной обстановки. Но мысль о том, что Алёша все еще нуждается в помощи, не принесла Лёне того облегчения, которого он боялся. Ему не хотелось привязывать Алёшу к себе; ему нужно было, чтобы Алёша выздоровел и сам захотел остаться. Но даже мечтать об этом Лёня себе запретил.

***

Ночью Лёне опять приснился кошмар. Сон он помнил с трудом, но проснулся весь в поту, дрожа от неконтролируемого страха. Несколько минут просидел, пытаясь прийти в себя — получалось с трудом. Сквозь собственное тяжелое дыхание он различил шорохи на кухне: видимо, Алёше не спалось. Лёня заставил себя подняться, на ходу снял футболку. Дверь на кухню, к счастью, была закрыта, и он незаметно от Алёши проскользнул в ванную, кинул мокрую футболку в стирку, умыл лицо холодной водой. Посмотрел в зеркало и испугался самого себя — от дрожи у него стучали зубы, с висков катился пот, под глазами залегли синяки. — Черт, — пробормотал Лёня и едва сдержал стон. Он все никак не мог успокоиться. Выкрутил холодную воду на полную и засунул под нее голову: вода попала в нос, он закашлялся, чувствуя, что задыхается, поднял голову — и внезапно для самого себя расплакался. Это определенно было самое глупое, что он делал за последнее время. Смотреть на самого себя было невыносимо; он был жалок. Лёня схватил полотенце, яростно протер лицо, потом для верности ударил себя по щекам — чтобы наверняка успокоиться. Выйти из ванной он решился только спустя несколько минут. — Как ты себя чувствуешь? — спросил у Алёши, едва войдя в кухню. — Как твоя голова? Заметил, как Алёша неосознанно коснулся висков и поморщился: — Болит, но уже намного лучше. — и добавил тише: — спасибо, Лёнь. От искреннего «спасибо, Лёнь» у Лёни подогнулись колени; он упал на стул, посмотрел на Алёшу — тот был растрепанный со сна и от того очень уютный — не сдержался, взял его за руку, сжал ладонь и сказал, больше для самого себя, чем для него: — Все будет хорошо. Алёша слабо улыбнулся в ответ, но руку не убрал.