От любви к экстремисту не зарекайся

Запомнились мне километры-миражи Мы унеслись вне закона, Потому что любим жить. Под солнцем виснем, То лето диктовало мне любовь. Оторвались, в зеркале заднего вида никого — Проснись, укажи на карте улицу и дом… © Тëмное небо блестело низкими, тихими звëздами, нависавшими над самыми домами, — казалось, что ещё чуть-чуть и они зацепятся за крыши девятиэтажек, зацепятся и упадут вниз, в уже подëрнутые корочкой льда лужи. Ветер стих, даже не скрипел деревьями, — только тихо что-то нашëптывал да иногда звенел проводами где-то вдалеке. Город притих, притих бесконечно уютной и откровенной тишиной. Её жалко было нарушать, и можно было только слушать, — слушать молча, думая о чём-то своём. Собственно, они и молчали всю короткую дорогу от такси до подъезда, и даже на этаж поднялись молча, — Алексей придерживал Машу под руку, но разговор первым не начинал до самого порога. Наверное, тоже погрузился в свои мысли и был в этот момент где-то далеко. Такси приехало быстро. Телефон, найденный около самого бордюра и с виду абсолютно целый, Навальный сунул Маше в карман пальто, за что та ему была безмерно благодарна. Роль «дамы в беде» её не прельщала, но в её силах сейчас было только облегчить собственное «спасение» и не мешать Алексею. Дверь чужой квартиры приветливо распахнулась, пропуская гостей внутрь, в короткий и светлый коридор, который вёл на кухню и в две большие комнаты. Навальный нарушил молчание только тогда, когда помог Маше стащить трижды неладные ботинки и кивнул на дверь сбоку от кухни: — Осторожно, проходи. Тут ванная, полотенце сейчас дам. Тапочки нужны? Девушка медленно покачала головой. Пол был тëплый, гораздо теплее, чем у неё дома и как будто согревал ноги изнутри. Даже боль в ноге слегка притупилась, когда стоп коснулось спасительное тепло, — или это был болевой шок, как знать. Алексей скользнул в комнату и вернулся с маленьким зелёным полотенцем, которое вручил Маше. Сам включил свет в маленькой ванной комнате и ушёл на кухню, где вскоре зашумел чайник и хлопнула дверца холодильника. Маша прислушивалась к шагам на кухне, в коридоре, слышала скрип отодвигаемого стула. Струя горячей воды ударила по рукам, и всё тело мгновенно пробрало судорогой, до мурашек, побежавших по спине. Ноги не держали, а потому девушка присела на край ванны, не убирая рук из-под воды. Постепенно приходило тепло. Также постепенно снова приходили слëзы, но уже слëзы облегчения от того, что рядом оказался Навальный и явно спас её от чего-то похуже разговора с пьяным парнем. Она в очередной раз осталась жива после целого кома событий в её жизни, и это не могло не радовать. Преодолев себя, Маша подняла голову и впервые за этот вечер взглянула на себя в зеркало. Оттуда смотрела девушка с растрëпанными тëмными волосами, которые висели клоками, с внезапно разбитой губой, и заплаканными глазами. А ещё в грязной пропахшей лапами того пьяницы одежде. С горьким вздохом Маша отвернула кран в сторону более холодной воды и сунула под него лицо, не беспокоясь о том, что волосы, скорее всего, тоже скоро станут мокрыми. Постепенно жжение в глазах прошло, как и противное ощущение холода. Она, кажется, была бодра и полна сил перед предстоящим разговором. Пора было решаться «выйти из комнаты» и надеяться, что рассказав Навальному о своих приключениях, она не совершит ту самую «ошибку», о которой говорил батюшка Бродский. Коридор показался неожиданно длинным, и Маша остановилась за углом, поджав больную ногу, не решаясь пройти в кухню. Алексей склонился над столом, как-то по-особенному расставляя на маленьком подносе чайные чашки. Поднял голову, улыбнулся ей, — впервые за этот вечер действительно тепло и расслабленно. Кивнул на коридор: — Давай, топай в большую комнату, я сейчас приду, — и забрался в холодильник с головой, вытаскивая оттуда пакет с замороженными овощами. Маша молча послушалась; поджимая одну ногу, добралась до дивана и аккуратно уселась на самый краешек, рассматривая обстановку комнаты. Серый потолок, несколько строгих шкафов и неожиданно тëплый ковëр, в который ноги погружались по щиколотку; на стене висел телевизор, а высокий узкий стол был подвинут к дивану вошедшим Алексеем. На этот же стол опустился поднос с чашками, от которых за версту пахло чем-то травяным, пряным, безумно вкусным и кружащим голову. Алексей присел с другого края дивана, положил на столик бинты, пакет с овощами, и взглянул виновато и тепло: — Ничего сладкого к чаю, к сожалению, нет. Но есть коньяк. Налить? — и сверкнул глазами, весело и легко. — У кого-то кофе с коньяком, а у нас будет чай. Или тебе кофе сделать? Маша смущëнно пожала плечами. Такая забота сбивала с толку, обескураживала, согревала изнутри покрепче спиртного. И если здравый смысл говорил, что пить в компании взрослого мужчины — самая странная идея за всю её жизнь, — то что-то внутри одновременно твердило, что она же — самая правильная за весь этот год. Алексей выдвинул ящик под столешницей, достал бутылку и аккуратным жестом придвинул к Маше, давая ей очевидный выбор. Сам же с присущей ему вежливостью коснулся ладонью лодыжки, перебирая в руках бинты: — Сама умеешь бинтовать или давай я? Я частенько ноги подворачивал в молодости, могу и помочь и подсказать. — Говоришь так, как будто ты уже глубокий старик, — Маша невольно улыбнулась в ответ на такую забавную просьбу. Она подтянула к себе ноги, стянула с опухшей ступни носок. Бинтовать ноги при растяжении связок она не умела, а потому снова вытянула ногу, осторожно ткнула носком в бедро Алексея. Тот намёк понял. Говорить о проблемах не хотелось, хотелось подольше сохранить эту атмосферу теплоты и доверия, в которой она позволила Навальному закинуть её ногу себе на колени и взяться за бинты. Время как будто замерло, оставив только терпкий запах трав, полутьму уютной холостяцкой берлоги мужчины и его тëплые, почти обжигающие руки, от которых хотелось спрятаться подальше. Спрятаться от смеси боли и жаркого ощущения, которое возникало где-то в животе, когда Алексей, затягивая эластичные бинты, касался голой кожи, не скрытой задранной штаниной и покровом бинтов. Было неприятно, но терпимо, не до слез, хотя Навальный туго затягивал повязки, оставляя лишь свободу ровно настолько, чтобы не пережимать кровообращение. Маша потянулась за чашкой, вдохнула терпкий запах трав. Язык обожгло приятной теплотой, и первый глоток отозвался в желудке жаром. Она рассматривала Алексея, не мигая уставившись сверху вниз. На растрепавшиеся тёмные волосы, на острые скулы, на почти графичные черты, из которых складывалась необычная, но такая привлекательная внешность. И глаза… — Маша вторично сунула нос в чашку, когда Навальный поднял голову, и свет лёг на его лоб и скулы. Серо-голубые глаза казались такими яркими и красивыми в этот момент, что захватывало дух. А впрочем… Не заметила ли она это ещё раньше, когда он просто и случайно появился в её жизни, — такой яркий, красивый, на удивление лёгкий в общении и не кичащийся своей известностью, спокойный и понимающий любую её мысль и опасение, как будто сам прожил эту жизнь до неё, — и его яркие лучистые глаза, как контрольный в голову, вынуждали потеряться в нём окончательно. … Но вот Алексей отстранился, отряхивая руки, и аккуратно положил поверх повязки пакет с замороженными овощами. Подумал с несколько секунд, а затем открыл коньяк, плеснул себе и гостье поровну, и отошёл к шкафу в углу залы. Маша наблюдала за ним также молча, принюхиваясь к запаху спирта в кружке и ощущая, как приятно немеет нога и отступает тупая ноющая боль. Алексей во всём домашнем и в тёплых носках вместо тапочек выглядел как-то особенно правильно, — так, как и надо было в её представлении. Первый глоток спирта обжëг язык, скользнул по горлу. Коньяк с чаем был наиболее странным сочетанием, которое ей доводилось попробовать, но на удивление было даже вкусно. Чай, — травяной, душистый, пряный, — холодил язык и оттенялся горьким сорокоградусным напитком, — в общем, питьё удивительно напоминало травяную настойку, которой её лечила в дни болезни давно умершая бабушка. Этим фактом Маша зачем-то решила поделиться, отставив чашку и ощущая, как сильнее греет где-то в животе: — Спасибо… Детство напомнило. Меня настойкой с травами от простуды лечили. — Алкогольной настойкой? — Алексей с удивлением отпил немного и с интересом взглянул на девушку. — Разумеется, по чайной ложке в день, — пожала плечами та, — но вкус я помню отчётливо. — И тоже с чаем. Это признание заставило их обоих синхронно улыбнуться и неловко отвести глаза. Кажется, пришла пора начать давно назревший разговор, от одной мысли о котором что-то неприятно скреблось в душе. Она — убийца. Как к этому отнесётся Навальный? — А ещё она шпионка, вигилант и просто жутко проблемная искательница приключений в такой небезопасной стране, как Россия. Это было ещё более неловко. -… Ты как? Я могу задать тебе пару вопросов? Вопрос Алексея нарушил повисшую в комнате неловкую тишину. Навальный сидел близко, подобрав под себя ноги и поставив чашку себе на колени. Смотрел не мигая, не приближаясь и держа дистанцию. Обыкновенно вежливый, хотя, — по нему было видно, — явно был не прочь придвинуться ближе, но, помня о Машиных слезах сегодня вечером, не делал этого. Весь из себя правильный, — и почему-то именно в этот момент, с алкоголем на пустой желудок и с недавно пережитым страхом, — Машу это очень бесило. Как будто Навальный успел стать кем-то таким, от кого эти нормы не требовались, чтобы находиться рядом с ним в комфорте. Маша старалась об этом не думать. — Можешь, конечно… — она отпила ещё чуть-чуть и отставила чашку. — С чего мне начать? — Наверное, с того, что на самом деле произошло между тобой и Артёмом, и почему… — Алексей замялся, явно не желая поднимать эту тему, — Почему ты сказала, что он умер из-за тебя. — ...Потому что так и есть, — Маша выпалила это на одном дыхании, как будто боялась, что сейчас эта смелость уйдёт и останется только она сама — потерянная и несчастная. — …Я стала его случайной убийцей. — И жестом остановила Алексея, который наклонился вперёд, явно желая что-то возразить. — Из-за этого меня и исключили из университета. Хотели замять дело. Он — мой однокурсник, и был в меня влюблён почти с первого курса, всё время бегал, не слышал слова «нет». Это видели все, но никому не было дела до его приставаний, он был на хорошем счету, любимчиком, а меня, как мне казалось, и любил и ненавидел. Я надеялась, что он перебесится и успокоится, но всё получилось по-другому. В тот день он пошёл за мной дворами, сначала хотел просто поговорить, но потом видимо решил что получит своё во что бы то ни стало. Руки дрожали, когда Маша схватила со стола бутылку и плеснула в опустевшую чашку, не заботясь о том, что чая в ней практически не оставалось. Выпила залпом, сморщившись от того, каким оказался вкус чистого коньяка и от того, каким страхом и непринятием отзывается воспоминание. — …Он попытался меня… изнасиловать, если это можно так назвать. — еë голос звучал тише, чем раньше, — Я вырвалась, оттолкнула его от себя, он ударился головой о камень или о бордюр, я не помню точно. Я пыталась его спасти, но смерть была мгновенная… — она замолчала, и стало так тихо, что отчётливо слышалось тиканье часов в соседней комнате, — А потом меня искали. Вместо меня посадили Марка, хотя он был вообще не виноват; но все решили, что раз они враждовали, то он и есть убийца… Мать Артëма не хотела разбираться. Она хотела мести, а не правды, и знаешь… Я её понимаю. Она потеряла сына, и пусть он был плохим человеком, она его любила, а виновата в его смерти была я! Я, а не Марк… — она покачала головой, ощущая, как понемногу начинает кружиться голова, а мир перед глазами становится менее чëтким. — Я не хотела его убивать. Я не знала, что так выйдет. И тем более я не хотела, чтобы пострадал Марк, а потому попыталась ему помочь… — Да, он рассказывал, — Мария вздрогнула, когда на руки легла чужая ладонь. Подняла голову, чуть не столкнувшись с чужим лбом. Алексей оказался неожиданно рядом, близко, так, что чужое дыхание обжигало щëку, а голубые глаза, казалось, смотрели прямо в душу. Навальный придвинулся к ней, склонился близко, на расстояние самого близкого прикосновения, и Маша не впервые ощутила, как от его присутствия голова идёт кругом. Они сидели вдвоем на злополучном диване, в тёплой комнате, где висел этот чертов запах пряных луговых трав, и что-то странное поднималось в душе девушки и «декабриста нашего времени». Что-то, что нельзя было объяснить словами. Маша медленно моргнула, заторможенно вглядываясь в чужое лицо. Взгляд невольно скользнул по губам Алексея, и от этого бросило в дрожь. К этим губам, — в этот момент бледным и сухим, возможно, потому что вся кровь прилила к щекам, — будь Маша чуть более трезвой, она обязательно заметила бы смущение мужчины, — хотелось прикоснуться. Это было странно и ощущалось ново: Маша никогда не любила поцелуи, это действо не вызывало в ней приязни и казалось просто некрасивым, но сейчас очень хотелось… попробовать. Обнять за шею, вдохнуть этот неуловимый запах человеческой кожи и травяного чая, ещё раз ощутить тëплые руки на спине, и, возможно, ниже… Губы девушки дрогнули, — она была ни в силах ни молчать, ни сказать что-нибудь хоть сколько-то внятное. Навальный резко отпрянул, словно выходя из транса. Осторожно вынул у Маши из рук чашку и пробормотал охрипшим, изменившимся голосом: — Давай я чаю подолью… Тебе бы лучше пока подождать с алкоголем, да и мне тоже. Поздно уже. Девушка откинулась на диванные подушки, ощущая, как горят щëки, а к горлу подступает ком. Навальный бросил на неё короткий взгляд и пододвинул к ней чашку с ароматным чаем: — Я имею ввиду, Марк рассказывал о том, что мать Артёма имела ведущую роль в судебном процессе. Но ни слова о том, что у этого Артёма были какие-то к тебе претензии. — Закончил, уткнувшись в чашку и неожиданно подтянув колени к подбородку. На его скулах проступил румянец, а взгляд не мог сосредоточиться на чем-то в комнате. Наконец, усилием воли он взял себя в руки и коротко поинтересовался, не поворачивая головы: — Тебе нужно взять отгул, чтобы проговорить этот случай с психологом? — и пояснил, — Это очень травматичный опыт, нельзя оставлять такие вещи без внимания. Маша молча покачала головой. Она невольно впала в какую-то прострацию, ощущая, что уже плохо контролирует себя. Почему-то было обидно. Обидно и непонятно, что она из себя представляла, и что это было — несколько минут назад? Думать не хотелось. Но оставалась важная часть рассказа — о Тигране и той части, в которой теперь самому Навальному угрожала опасность. — Дальше… — девушка собралась с духом и продолжила рассказ, не поднимая глаз на слушателя, — Дальше в моей жизни появился Тигран, он же попросил раздобыть кое-какие сведения, но я сделала многое не по плану и, получается, что перешла ему дорогу… Она чуть помедлила, и, вернувшись к началу, стала пересказывать подробности. О фотографиях, злополучном следователе и смерти отца. О том же следователе, его согласии помочь в поисках преступника, и о коллекторе дяде Вите, который по случайности подрабатывал наëмным убийцей. О матери, которая пришла делить квартиру и которую абсолютно не интересовал тот факт, что дочь давно не учится в университете, что она же потеряла отца и плохо знает, как жить дальше. Алексей слушал молча, не перебивая и положив подбородок себе на колени. Слушал долгий рассказ, занявший почти два часа, а потом также молча гладил Машу по спине, когда она внезапно разрыдалась, рассказывая о матери. Слëзы были горькими и горячими, способными сполна передать то, что она пережила — потерянный ребёнок, для которого давно не существовало матери, а отец, — плохой он или хороший, — во многом был светом в окошке. А когда Маша, наконец, перестала рыдать, и всхлипы стали тише, сунул ей чашку с чаем и платок, а сам сел удобнее, позволяя лечь головой себе на плечо. О чём думал этот удивительный человек? Почему его не испугал Машин рассказ? И почему столько заботы было в его голосе, когда он впервые спросил Марию об её детстве? Кто знает. Но Маша была этому вопросу почему-то рада. После мрачного монолога, произнесëнного ею, хотелось сменить тему. С вопросом о детстве Навальный поразительно угадал. Девушка впервые улыбнулась за этот день, — стрелка часов давным-давно перевалила заполночь, — и пробормотала: — Детство было самым счастливым, правда. Мама, конечно, была строгой ко мне, а папа иногда выпивал, но в остальном было действительно хорошо. Я родилась и выросла в Москве, и у меня были и зоопарк, и кино, и тихие дворы в спальных районах. Всё как у обычных московских детей. А ты? Где ты вырос? Как пришёл к тому, что имеешь сейчас? Помимо того, что я уже слышала, — она усмехнулась и перевела дух: говорить слегка заплетающимся языком было действительно трудно. — Что ты чувствуешь, когда занимаешься своим делом? Как справляешься с трудностями? Она не могла видеть его лица, но могла поклясться, что Алексей тоже улыбается. Улыбается этой кошачьей улыбкой, которой мог улыбаться только он. И его голос зазвучал на удивление мягко, куда менее покровительственно и формально, нежели раньше: — Я родился в Бутыни. Сейчас её называют деревней, но на моей памяти это был маленький городок со своей жизнью. И знаешь, я… Удивительно рано понял, что хочу от жизни, если ты об этом. Не считаю это предназначением или своей привилегией, — он помолчал и повернул голову к Маше, едва заметно втягивая ртом воздух и словно бы пытаясь вдохнуть её запах, замедлить это мгновение на несколько секунд. -… Просто я верю в победу. Верю в демократическую Россию. Проблемы бывают всегда, — он усмехнулся, вспоминая события последних дней, — Ты, наверное, помнишь автозак, помнишь бюрократию, в которой можно захлебнуться, когда ты партийный деятель. -… Каково это — выступать на митинге? — Маша перебила его, совершенно об этом не задумавшись. Та мысль, которая вертелась у нее на языке уже давно, наконец, нашла выход. Её действительно интересовала эта сторона жизни. Сторона яркая, сторона звучного голоса, громких речей, сторона ощущения человеческой силы и действительной власти народа. И, хоть она всегда по заветам родителей считала себя сугубо аполитичным человеком, что-то внутри неё, как юристки, требовало справедливости. А обстоятельства, пережитые ею, наложили свой отпечаток, — побывав на обратной стороне судебного процесса; увидев, как легко шьются дела и обвинения для невиновных по велению денег, вложенных в руки продажных судей; побывав на первом митинге, пусть и как невольный слушатель, и тем более дважды чуть не став убитой — ощутив всё это, она не могла остаться в стороне. И тут, рядом с ней, был человек, так тесно связанный со всем этим, что кружилась голова. Навального хотелось расспросить обо всём. Понять его мир, и, что уж греха таить — его самого. Алексей молчал несколько секунд, обдумывая информацию и как будто даже внутренне напрягшись. Слова медленно скользнули с его губ, как талая вода, чистая и светлая: — Это чувствовать себя своим среди своих. Чувствовать бесконечную поддержку, отдачу, и одновременно ответственность. Ответственность приятную, потому что эти люди тут с тобой, ради тебя, и они согласны с тобой. И знать, что твои слова будут услышаны. А если с тобой кто-то идёт рядом, кто-то из твоей команды, за плечами такая сила ощущается, как будто ты горы можешь свернуть. А… — он несколько помедлил и спросил неуверенно, с толикой надежды в голосе: — К чему вопрос? Маша выдохнула, опуская плечи и ощущая растущую в руках приятную дрожь. Попросила, пытаясь скрыть предвкушение в голосе: — Пожалуйста, возьми меня с собой на следующий митинг. ***** Лунный свет рваными пятнами ложился на пол в большой, но уютной комнате. Он плескался в чашках, оставленных на столе, отражался в янтарной бутылке, где на дне оставался недопитый коньяк. На стене тихо мигала красная лампочка телевизора, отражаясь в самой панельке экрана. Дом спал, и плохо задëрнутые шторы всё же скрывали комнату от посторонних взглядов. Дом спал. Не спал только человек, который растянулся на диване, укрытый тонким пледом. Ткань постепенно сползла на пол, но он не пытался её поправить. Мужчина уставился, не мигая, в темноту комнаты. Подобрав к себе руки и уткнувшись щекой и носом в диванную подушку, он медленно вдыхал запах, пропитавший её за этот долгий вечер. Лицо горело, тело пробирало дрожью до костей, а сердце стучало странно, по-сумасшедшему сильно и почти больно. Что с ним было? Почему именно сейчас? Когда он только отошёл от расставания с несостоявшейся женой Юлей, расставшись накануне свадьбы, — почему именно сейчас его накрыло этим странным, пугающим и сильным чувством? Ах, кажется, он начал влюбляться в эту девушку. В Машу, — которой он постелил в другой комнате, где была раскладная кровать, а сам остался на диване, пытаясь прийти в себя, — в её удивительный голос, в эти пушистые волосы и смешно повязанный шарф, в смелость и упорство, с которым она начинала всё с нуля и побеждала, в храбрость рассказать о своём прошлом… В чудесный запах и милые черты лица, в неуклюжесть и какую-то внутреннюю силу, которая была в этой девушке, — а также в абсолютно прекрасное умение бороться, и в тот потенциал как оппозиционерки, который он в ней видел. Девушка с работы, с которой он был знаком от силы две недели, но уже успел так сблизиться, — она спала в другой комнате. Сидела, опираясь на его плечо, и, — он мог поклясться, — стоило чуть наклониться вперёд, чтобы поймать поцелуем её губы, но… — Алексей сильнее уткнулся в подушку, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Это был всего лишь алкоголь и стресс этого дня. Не больше того. Ему было чëртовых сорок два года, он не должен был морочить девочке голову, особенно учитывая охоту на них Тиграна, его собственные политические дела и Россию накануне новой революции. Нет… И потом… Разве не был в неё влюблён её товарищ? Вот с ним Марии было бы хорошо, но не с ним. Навальный с тихим стоном перевернулся на спину и прикрыл глаза. Он был в смятении, но твердо знал одно: утро вечера мудренее. Со всеми проблемами они обязательно разберутся завтра, а пока… Разве есть что-то плохое в том, чтобы взять помощницу юриста с собой на демонстрации, раз уж она так просит? И тем более, если этого просит его собственное сердце.