От любви к экстремисту не зарекайся

Моя королева подарила мне сон Дорогая, по уши в тебя влюблён В помещении повисла глубокая, почти благоговейная тишина. Кажется, слышно было, как тикали большие и очень тихие настенные часы. Алексей, Маша и Марк сидели, переводя взгляд с одного на другого. Кажется, в этот момент они напоминали тот самый странный мем с тремя паучками, каждый из которых с явным недоумением указывал на других. Откуда Марк был знаком с Навальным настолько, чтобы так запросто звать его «Алексей»? Почему его пытались убить, и кто? Те же, кто охотился за самой Машей? А может быть, и вовсе мать убитого ею Артëма решила отомстить отпущенному из тюрьмы Марку, потому что всё ещё считала его виновным в убийстве? Может быть, дело было не в самой Марии и не в «заказе» дяди Вити? Маша передëрнула плечами от пробежавшего по спине холодка. Что, если бы дядя Витя тогда не решил проверить, кого ему поручили «убрать»? А может, Марк — его новый заказ и он точно также понятия не имеет, что он — её друг и ни в чем не повинный человек? Вопросов было множество. Ответов, как водится, не было совсем. Первым нарушил тишину Навальный. Мужчине потребовалось меньше всех времени, чтобы взять себя в руки и собраться с силами, чтобы начать разговор. — …Для начала скажи, кто тебя пытался убить и как, — таковы были его первые слова. Марк скрипнул зубами, сдвинул плечи, как будто пытаясь заслониться от того ощущения безысходного ужаса, который обрушился на него после осознания собственной близкой смерти. Маше этот страх был понятен и знаком, и она с сочувствием и непониманием ждала рассказа друга. — Я их не видел. Стреляли из машины, белое Пежо. Номера, конечно, не видны вообще. — Прости, что задам странный вопрос… — Алексей сконфуженно повёл руками в воздухе, — но ты вообще уверен… — Уверен ли я, что стреляли именно в меня? — Марк неодобрительно качнул головой, но потом всё же пояснил: — Уверен. Пуля в соседнее от вашего офиса здание врезалась. Я в ахуе, рванул оттуда, пытался даже зигзагами, чуть ногу не подвернул. Мне в спину точно стреляли, у нескольких машин на стоянке стëкла разлетелись. Я только слышал, не видел, сколько, — пояснил он, сердито дëрнув головой, — забежал к вам, меня охрана задержала, но я такой ахуевший был, что меня без вопросов к вам пропустили. Видимо, — он впервые криво усмехнулся, — решили, что я с какими-то жуткими новостями к вам в штаб. — Новости действительно жуткие. — Навальный нахмурился, и теперь не сводил с Марка серьёзного взгляда. Глаза, когда-то мягкие и голубые как летнее небо стали пронзительно-водянистыми. Он потëр подбородок, как будто собирался что-то сказать, но затем передумал. — Я не знаю, где они сейчас. Я слышал, как уезжала машина, но не уверен, что они убрались из этого района. — Марк предупредил невысказанный вопрос и сгреб со стола чужую кружку с кофе, осушив её. Маша на него не обиделась. — Спущусь на пост охраны, — Алексей странно посмотрел на Машу, затем перевёл взгляд на Марка и нахмурился. Кажется, у него мелькнули какие-то догадки, но он решил не высказывать их вслух. — Посидите здесь. Маша рассеянно выдохнула, когда за мужчиной захлопнулась дверь. Что-то маленькое, но холодное и тяжёлое притаилось в животе неприятной тяжестью. Почему-то не хотелось, чтобы Навальный уходил. — Ты… Сам вообще в порядке? — после того, как за Алексеем захлопнулась дверь, этот вопрос разорвал неприятную густую тишину. Марк хмыкнул. Хмыкнул ещё раз. Наконец, хрипло и как-то отчаянно рассмеялся. Видны были его паника, его банальный и очень понятный страх перед смертью, — и от этого хотелось сбежать, спрятаться, уйти от того, что делало человека человеком. — В порядке? — он, наконец, взял себя в руки и заговорил тихо и очень печально, — Если только физически. Я просто не понимаю, за что мне всё это. Ладно отчисление, но со смерти чëртового Артëма всё пошло наперекосяк. Тебя хотели убить, меня, а тут ещё этот Навальный!.. — он вскинул руки и тут же снова уронил их обратно себе на колени. — А Алексей тебе что сделал? — Маша непонимающе смотрела на друга, который, видимо, не стремился рассказывать, откуда он знает главу оппозиции и что здесь вообще происходит. — Ничего. — Марк поморщился, — Он неплохой человек. Мы провели не так много времени в одной камере, и кажется ему можно верить. Но по крайней мере, я был очень удивлён, когда увидел тут вас двоих. Я рассказывал ему о тебе, и он сказал тогда написать тебе письмо. — Маша слушала, не веря своим ушам. Неужели Навальный и был тем самым сокамерником, о котором упоминал её друг? Вот так встреча… Воистину, мир был тесен. И почему-то особенно тесен он был в огромной Москве. — …Но уж слишком это опасно, на мой взгляд. — Закончил свою мысль Марк. И уточнил: — Я имею ввиду, опасно для тебя искать работу в оппозиционном штабе. Ты буквально из огня в полымя прыгаешь. Если тебя схватят на каком-нибудь митинге, могут вменить штраф, а Навальный потянет разбираться, и вдруг на суде суде столкнëшься с теми, кому нужны твои проблемы? — Не потянет, всё в порядке, — запротестовала Маша. Марк несколько секунд смотрел на неё, а затем очень тихо поинтересовался: — Вы уже попадали в ментовку на митинге? — и получив кивок, молча откинулся на спинку стула. В его глазах явственно читалось: «за что ж мне всё это». Мария только пожала плечами. Марк абсолютно зря так о ней заботился. Хлопнула дверь. Навальный появился в помещении с какими-то документами в руках и опустился на стул рядом с Машей. Бросил документы на стол: — С охраной я договорился. Если машина попала на наши камеры, мы узнаем номер и заявим в полицию. А вас наши сотрудники отвезут по домам. — И на удивлённо-недоверчивые взгляды молодëжи неожиданно огрызнулся: — А что, вы думаете, я сделаю? Мы оппозиция к власти, а не революционеры семнадцатого года с оружием. Маша только кивнула. От неё не укрылось то, каким странным взглядом Алексей скользил по Марку и каким ему отвечал последний. Что между ними произошло за то время, пока они были в одной камере? Марк отзывался о Навальном наедине с девушкой как о хорошем человеке, но стоило войти ему самому, как между ними всеми повисало тонкое, но хорошо ощутимое напряжение. Как будто сама Маша была причиной их безмолвного разногласия, возникшего ещё давно, но остро себя обозначившего только сейчас. В этом ли было дело? — …Ладно. — Навальный взял себя в руки и пододвинул Маше и Марку несколько бумаг, — ознакомьтесь. Здесь всё о предыдущих судебных делах ФБК и штабов, — списки юристов с обвиняемой стороны. Вам знаком кто-то из этих людей? — И пояснил: — Не стоит исключать вероятность того, что охотились вовсе не за Марком, а за кем-то из наших или восприняли нашу совместную отсидку за связь Марка с ФБК. В таком случае вы можете узнать кого-то из этих людей. Если они имели дело и с вами, и с нашим Фондом, надо к ним присмотреться. Молодые люди сунули носы в листы, пытаясь разобраться с огромным количеством записанных там имён и фамилий. Незнакомые имена, прозвища, даты судебных заседаний… — но Машин мозг искал только одно имя, и, к приторно-жуткой случайности судьбы, нашёл его. Нашёл и Марк, — друзья практически одновременно указали на семнадцатую строчку в первой странице: — Вот он! — и даже не смутились тем, что высказали эту мысль хором. А затем Марк добавил, хмуро пожевав губами: — Тигран Карапенян, вëл дело о хищении в особо крупном размере губернатора Нижегородской области. Год назад. — Дай сюда. — Навальный выхватил у него бумаги, как будто не веря своим ушам. Пробежал глазами по строчкам и мгновенно помрачнел, когда наткнулся взглядом на явно знакомую фамилию. — Да-а… Не думал я, что вы попадëтесь таким влиятельным людям. Тигран — очень опасный человек. — И с тяжëлым вздохом бросил: — Ладно. У него и на нашу фирму зуб есть, развалили ему Соболь с Михайловой то прибыльное дело. — В воздухе повисло глухое «принесли вы мне неприятностей», но, бросив быстрый взгляд на абсолютно потерянную и подавленную девушку, Алексей передумал высказывать мысли вслух и уклончиво резюмировал: — Не буду пока говорить, кто прав, кто виноват. Надо во всём этом разобраться. На несколько минут повисла неприятная тревожная тишина. Маша подобралась на стуле, как кошка, готовая к прыжку, и вздрогнула, когда на спину успокаивающим жестом легла рука Марка. Кажется, он хотел её подбодрить, но успокоения даже от ласковых поглаживаний по спине было не по себе. В голове крутилась вереница тревожных мыслей. Оправдались самые худшие её ожидания: Тигран участвовал в суде с командой Навального, а значит шансы их встречи возрастали в огромной пропорции к предыдущим. Маша едва заметно подтянула ладони к подбородку и закрыла лицо руками. Она всё больше погрязала в собственном вранье, а теперь, кажется, подставила под удар ещё и своих близких друзей. У девушки не было ни малейших сомнений в том, что Тигран уже знал о том, что она жива или скоро должен был узнать об этом. И за Марком он охотился лишь потому, что прознал об их связи и решил, что парень, как и она, связан с ФБК. Все события прошлого завернулись в один большой клубок, который комом готов был рухнуть ей на голову и похоронить под собой. Единственным просветом в этой тени ей почему-то виделась широкоплечая фигура Навального, который поднялся и расхаживал по кабинету. И Маше почему-то хотелось, чтобы он вдруг развернулся, улыбнулся ей, — по-кошачьи, как мог только он, — и сказал, что всё будет хорошо. Но это была утопия. Алексей, — дипломат и человек, мечтавший мира для своей страны и добивавшийся своего всегда мирными путями, — был физически бессилен перед кровавыми лапами Тиграна, который не гнушался ничем для достижения своей цели. Их оружие было разным, и кто теперь должен был выиграть в этой схватке, было пока неясно. Маша, погружëнная в свои невесëлые мысли, не обращала внимания на всё тот же странный взгляд, которым оппозиционер окинул её и Марка, который под этим взглядом ощутимо напрягся, но руку не убрал, даже переместил её ниже, к талии девушки. Как будто они и были странной парочкой, пришедшей на консультацию к юристу Алексею Анатольевичу Навальному. Но это наваждение прошло, стоило входной двери отвориться, — в который раз за сегодняшний день. На пороге возникла Любовь Соболь, — крайне недовольная, но по-прежнему собранная и со сжатыми в тонкую линию губами. Навальный при виде коллеги шагнул вперёд, молча качнул головой в сторону Маши и Марка, и Соболь ответила ему таким же жестом. Кажется, они понимали друг друга без слов. — Одевайтесь и едем. Наш юрист, — Соболь при этих словах Навального впервые улыбнулась Маше, и то одними глазами, — любезно предложила свою машину. Я сам отвезу вас по домам. Охрану вам, конечно, не предоставят, но я сделаю, что смогу. — И Алексей стремительно вышел из комнаты. … Уже в машине Соболь, которую Маша узнала бы с закрытыми глазами по сладковатому безумно приятному запаху «ëлочки», Марк соизволил задать свой вопрос: — Может, расскажете подробнее, чем занимается ваша фирма? Навальный выдавил из себя напряжëнную улыбку, полностью сосредоточенный на зеркале заднего вида: — Маша здесь стажëр-помощница нашей юристки. А вообще мы расследуем коррупционные схемы и разоблачаем чиновников. Делаем жизнь в России лучше, так сказать. Маша, которая устроилась на переднем сиденье, буркнула что-то невразумительно-согласное. Ей было бесконечно неловко сидеть в этой атмосфере нарастающего напряжения между двумя мужчинами, — напряжения, причину которого она так и не поняла. Что вообще случилось с Марком, — он ведь никогда себя так не вëл? Так, как будто Навальный собирался её сожрать, а он всеми силами защищал «даму в беде». Странно себя вëл её… Друг. — …Это я могу и на сайте прочитать, — хмыкнул Марк, который сейчас, очевидно, чувствовал себя лишним, — а вы что от себя скажете? — Что вам лучше пригнуться и не высовываться с заднего сиденья, пока мы не выедем на шоссе. — Голос мужчины сверкнул сталью, заставив Марка прикусить язык. Навальный, чëтко очерчивавший свои границы, не мог не внушать ему уважения, смешанного с иным, очень жгучим чувством. Но чувство это приходилось прятать, по крайней мере при Маше. — Да уж, не каждый день тебя пытаются убить, — девушка невесело хмыкнула, словно бы пытаясь немного разбавить гнетущую обстановку замкнутого пространства, — ах, как разительно она отличалась от тëплой и домашней, когда она возвращалась на этой машине из СИЗО! Что же изменилось? Если тëплое дружелюбие Алексея по отношению к ней никуда не делось, то причиной его злости был Марк и… Его поведение? -… Типичный вторник в России. — Хмыкнул Навальный, не отрывая взгляда от дороги. Мария вздрогнула, услышав знакомую строчку и резко повернула голову: — Прости? Это из «майора грома», если я не ошибаюсь? — Ну да, — Алексей хмыкнул и скосил на неё глаза. — Любимая линейка. Думаешь, я слишком старый, чтобы читать комиксы? Получилось вроде как в шутку, но с любопытством. Ну как действительно скажет Мария, что он слишком стар, ну как посмеётся. Но девушка только улыбнулась краем губ и устало откинулась на сиденье. Марк влез в разговор, пересказывая последний прочитанный им том «Золотого цветка», и беседа постепенно перетекла в мирное русло. Маша прикрыла глаза, пытаясь переварить происходящее. Навальный, читающий «Майора Грома», Марк, которого внезапно пытались убить, и странная злость Алексея на него же, — этого было слишком много для неё одной. Жизнь неслась куда-то с бешеной скоростью, набирая обороты безумия. ***** Серое небо стремительно темнело, обнажая позднюю осеннюю ветвистость деревьев, — и их тëмные стволы казались искривлëнными острыми костями на фоне вечерней синевы. Пустая квартирка в спальном районе была подсвечена только маленькой настольной лампой, чьих лучей хватало только чтобы осветить крохотный угол около стола. Одинокая фигура согнулась у стола наподобие вопросительного знака, и тени, отбрасываемые ею, дëргано плясали по стенам. Маша лихорадочно перетряхивала сумку, пытаясь не дрожать от накатывающего страха. Где был её телефон? Телефон, — а вместе с ним история смс Марку, сохранëнная в галерее — единственная! — фотография-компромат на Тиграна и номера Динары и мамы, — двух людей, которым из-за неё могла угрожать нешуточная опасность. Ни в сумке, ни в пальто, которое она скинула в коридоре, — потому что рухнула на кровать и проспала до вечера, вымотанная стрессом, — его не было нигде. И Маша, до чëртиков испуганная Маша наконец швырнула сумку в тëмный угол и бессильно уронила руки, ощущая подступающие слëзы. Она только проснулась, и сидела так, как упала спать — в старых джинсах, в зелëной кофте и длинных тëплых гольфах, которые надевала под ботинки и в которых сейчас было неимоверно жарко, — жарко от собственного страха и чëткого понимания того, что телефон она могла выронить только у офиса Навального. Только там, где её уже видели, уже знали, и где пытались убить Марка. И, кажется, выход оставался один — ехать, на, наверное, уже закрытую работу и пытаться, пока есть призрачный шанс на успех, найти такую важную улику. Подавляя в себе жрущее изнутри ощущение беспомощности, Маша поднялась и схватила со стола скинутые туда ключи. Руки дрожали, а колени противно ныли, когда она пыталась попасть в рукава пальто, когда закрывала дверь, царапая замочную скважину, когда бегом спускалась по лестнице и впервые глотнула холодный воздух, заколовший лëгкие почти зимней свежестью. Дальше этого ощущения страха не было, — было только ужасно отрезвляющее и очень чëткое ощущение опасности, которое гнало её вперёд. Из метро бегом по эскалатору наверх, оттуда, не боясь попасть под редкие машины, дворами до офиса. Сердце колотилось где-то в горле, а бежать под конец стало больно и тяжело, но так необходимо. Серый холодный ветер толкал в грудь, крутил листья под ногами. Деревья шелестели сухими ветвями, — пустые, холодные, как будто хищные, но решившие временно оставить в покое заблудшую в этот район девушку. Маша пошла медленнее, стараясь вдыхать глубже и смотреть зорче, словно бы пытаясь увидеть даже больше, чем могло позволить ей человеческое зрение. Где же она выронила проклятую игрушку? … Если бы потеряны были ключи или не дай бог паспорт, можно было бы позвонить Навальному, Соболь, — спросить у тех, кто имел доступ на территорию и в офис, — да на худой конец Динаре, чтобы помогла просто поискать по окрестностям, принесла фонарик, — но с потерей телефона она теряла и всякую возможность связи со внешним миром. Она должна была найти его во что бы то ни стало. Маша присела на корточки, пытаясь различить следы протектора автомобиля, — кажется, Соболь ставила его именно сюда. Значит, выронила она мобильный у самых колëс, возможно, когда искала что-то в сумке, возможно, когда поправляла перчатки в кармане… Ничего. Абсолютная тишина и темнота, только свист ветра в кронах лысых деревьев бил по ушам и мешал соображать, внушая самую настоящую панику. В этой тревожной тишине послышавшиеся близко глухие нетвëрдые шаги показались особенно громкими. -… Эй, красотка! — Маша вскочила, услышав за спиной хриплый пропитой голос. Вскочила и тут же рухнула обратно с жалобным писком: нога в ботинках на каблуке предательски подвернулась от резкого движения, отозвавшись в голове вспышкой сильнейшей боли. — Ну что ж ты так, а, девушка красавица? — поинтересовался голос из темноты, а затем силуэт шагнул ближе. Мария со злобной неприязнью подалась назад, — пьяных людей она не выносила, пьяных явно не в первый раз подростков тем более. Человек был высоким, худощавым, даже тощим, — от висевшей мешком толстовки разило дешëвым алкоголем и потом, а учебный рюкзак за плечами не оставлял сомнений: малолетний алконавт был либо её ровестником, либо даже младше Маши, и от этого только сильнее бросало в дрожь. Стало абсолютно не по себе, и страх перед пьяным человеком при её почти полной беспомощности парализовывал, мешал дышать. От пьяного молодого человека разило чем-то таким, чем веяло и от Артëма в тот жуткий вечер, о котором даже не хотелось думать… — Я не нуждаюсь в помощи, — голос дрогнул, но не выдал, Маша стиснула зубы, вспоминая, что с пьяными и больными лучше не спорить. — Вставай и давай познакомимся, — оскалился пацан и, схватив Машу за руку, с неожиданной для него силой потянул на себя. Сердце рухнуло в пятки, перед глазами вспыхнули не такие уж давние воспоминания. … А уж в их намерениях нельзя было сомневаться. Маша со всей силы дëрнулась назад, опираясь на здоровую ногу. Что было делать? Кричать? Драться нащупанными в кармане ключами? Паника в голове только сильнее парализовала тело, когда пьяница всё-таки подтащил Машу к себе и с размаху припечатал ей вторую руку на плечо, едва не касаясь шеи: — Ну не ломайся, — Маша рефлекторно упëрлась рукой в грудь неизвестному, но очевидно, только раззадорила его, и он потянулся к её лицу, пьяно ухмыляясь, — Ножку подвернула девушка-красавица, дай помогу… — ОТПУСТИ! — Маша даже сама не поняла, откуда пришёл голос. Просто в один момент тело наполнилось неожиданной силой, а зажатые в кулаке ключи взметнулись и опустились на скулу и щëку опешившего человека. От силы удара ключи выскользнули из пальцев и больно поцарапали руку, но и несостоявшийся насильник отшатнулся, и как в замедленной съёмке с дикой злостью толкнул Машу в грудь: — Сука-а! — и видно было, как расходится кожа, на его лице выступает чëрная в темноте кровь. Девушка грохнулась обратно на асфальт, но боли почти не ощутила. Хотелось только спрятаться, закрыться от того, что ей сейчас должно грозить. Ключами уже было не защититься от разъярëнного пьяного мужика, а для того, чтобы драться или бежать, у неё не было даже возможности подняться. — …Отпусти девушку! — Голос, раздавшийся над головой Маши, прогремел как гром среди ясного неба. В глаза ударил яркий свет, испускаемый, как она потом рассмотрела, фонариком телефона. А затем между Машей и неизвестным встал высокий силуэт. Даже не видя лица человека, девушка по одному только голосу поняла, кто в который раз пришёл ей на помощь. Сердце забилось с сумасшедшей радостью, а перед глазами почему-то потемнело, — от холода, боли, шока и тревоги последних дней. Она не видела, как Алексей оттаскивал разъярëнного пьяницу от неё, блокируя удары, как ударил сам несколько раз, обездвиживая, и прикрикнул что-то вслед злобно убегающему человеку. Только когда твëрдые руки приподняли, заставили сесть и откинули волосы с лица, сознание немного прояснилось. Маша с всхлипом подалась вперёд, прижимаясь лицом к чужому плечу. Навальный, — удивлённый, растрëпанный и с тяжело вздымающейся грудью, — пах синтетикой куртки, шерстяным свитером и чем-то ещё, неуловимым, бесконечно притягательным, знакомым. Он молча и без возражений обнял в ответ, попытался приподнять девушку, чтобы поставить на ноги, но Маша только всхлипнула, ощущая всё усиливающуюся боль в лодыжке и замотала головой: — Не надо, пожалуйста, я ногу подвернула… — Что же ты вообще здесь делала? — даже не видя его лица, Маша могла сказать, что Алексей слабо улыбается. Голос его звучал мягко и приглушëнно, как будто он разговаривал с маленьким ребёнком, а не со взрослой девушкой. Маша проскулила жалобно, ощущая, как запоздалыми страхом и болью накрывает с головой: — Я… Потеряла телефон… Выронила здесь… Я без него не могу! А тут он… Он как… Как… Как Артëм, — и она вдруг зарыдала — горько, отчаянно, не ожидая поддержки и смешивая в своей бессвязной речи всё, что хотела сказать раньше: -… Артём, всё из-за него, и Тигран из-за него и из-за меня! … Это всё я виновата… Марка пытались убить из-за меня, потому что убила я, я! Это я во всём виновата… Вы все в опасности из-за меня! Всё из-за Артëма… — и замолчала, ощущая, как с огромной силой ломается что-то внутри, как вместе с болью рождается новое ощущение облегчения — как будто ей было легче от того, что она высказала Навальному свою вину и очень жутко от этого одновременно. Тëмное небо стекало по крышам и фонарям, плескалось в осенних лужах, — почти беззвëздное, чëрное, текучее. Ветер стих, и только изредка проезжающие машины давали понять, что окружающий мир реален, а не превратился в дешëвую бутафорию с задворок старого театра. Навальный молчал довольно долго, слушая тихие всхлипы и осторожно поглаживая девушку по спине. Совсем как ещё днём гладил Марк, но от его прикосновений было как-то по-особенному тепло, как будто всегда было нужно, чтобы на спине лежали широкие ладони, а над ухом мерно раздавалось чужое дыхание. Маша уже ощутимо дрожала от холода, от слез, от окончательно пришедшего страха, а вместе с ним — ужаса и отвращения к самой себе и к тому, что с ней собирались сделать. Болела нога, и постепенно начинала ныть голова, а грудь уже не так сильно содрогалась от плача. Но Алексей молчал, пока рыдания не сменились горькими всхлипами. Сидел на всё том же холодном асфальте, только очень ненавязчиво и очень мягко водил руками по спине, — пытался успокоить. Наконец, поняв, что Маша в состоянии его слушать, поинтересовался: — …Ты в порядке? — И, дождавшись кивка, спросил: — Встать можешь? — Н-нет, — Маша с трудом откашлялась, потому что голос звучал низко и хрипло, почти болезненно, — Нога болит очень… Прости за это всё. — Ничего, — просто ответил Навальный, а затем очень мягко и очень серьёзно сообщил: — Я такси вызову и поищу твой телефон. Поедем ко мне, тут недалеко. Лëд к ноге приложим. Если хочешь, останешься на ночь. Завтра выходные, хоть выспишься и не одна будешь после всего этого. — продолжил, дождавшись неоднозначного кивка: — Если не захочешь, уедешь, я провожу. И ты должна мне рассказать, как связана с тобой смерть Артёма и почему за нами теперь охотится Тигран.