Холод

Собираю стекло. Побитое. Много побитого стекла. А ещё мне стыдно. - Ева, ну почему, объясни? - Доу смотрел на меня с укором. Так было больно ощущать на себе этот взгляд. - Да говорю же, у меня такое давно! - Знаешь, что? Джон взял меня за руку и дал мне понять, что от кучи разбитых стеклянных бутылок (и не только) нужно отвлечься. - Я такой же, как и ты. Мне опасно злиться. Это может привести к чему-то очень плохому, понимаешь? Это никому не нравится. Если бы я умела плакать, я бы непременно это сделала. Доу продолжал, я смотрела в захламленный пол в его доме, к которому так привыкла, слушала, слушала, а потом перебила: - Я не могу. Наступила пауза. - Не могу, мне трудно, - я села на пол и обхватила руками колени. Он тут же сел рядом: - А я не могу понять, мне страшно! Доу пристально смотрел на меня. Он явно понимал, что мне в жизни будто что-то мешает. И даже несмотря на то, какая я большая рассказчица, он чувствовал, что я что-то умалчиваю. Так и есть. - Ева, расскажи, - он обнял меня и продолжал смотреть, - ты милая, когда злишься, но это уже перебор. Я чувствую себя небезопасно... Каждое его такое слово вызывало сильную боль в душе. Хотелось плакать всё сильнее, но я физически не могла. Я прижалась к нему: - Извини, пожалуйста, я правда стараюсь так больше не делать, не бойся меня! - я почти умоляла его. - Расскажи, - он отстранил меня от себя, взяв за плечи, и снова установил контакт глаз. Я отвела глаза и закусила губу. Не хочется рассказывать о том, какая я могу быть на самом деле. - Ладно, - решилась я, - смотри... *** Года мои росли. А внешность улучшалась. Я уже знала людей, среди которых жила, больше, чем нужно. Я узнала то, что они любят и почитают внешне. Я научилась читать. Я помогала всем, кому могла, и могла похвастаться сделанной своими же стараниями фигурой, лицом, ростом. Ну, понятное дело, что она была похуже того, что я имею сейчас, но тогда для меня это было предметом особой гордости! Мне многие удивлялись: как из такого угловатого гадкого утёнка выросла кудрявая тёмная высокая девушка? Ну серьёзно: а почему бы мне не воспользоваться тем, что я могу меняться тогда, когда захочу? Я пыталась дружить с ровесницами. То помогу по хозяйству, то вместе с ними в поле схожу, то воды пойду набрать. Но все они как-то сторонились меня. Редко общались. Раньше понятно почему: кто бы захотел водиться с низкорослой "мальчикодевочкой", особенно зная, что все её держат за неадеквата? Но почему это продолжилось, когда я выросла и была уже почти как они? Как я уже сказала, время шло. Меня хотели отдавать в тот самый "замуж". Говорили: ходи гуляй, ищи. Пора уже. А мне было 12. И ровесницам тоже. Но у нас это было нормой, и многие к 20 годам имели семерых. Я не наблюдала особого счастья в глазах таких мам, и становиться на их место мне абсолютно не хотелось. Я высказывалась об этом и меня тут же громко осуждали. Не любили здесь устои нарушать... А свою способность к перевоплощениям я очень старательно скрывала: иначе сделают мне "секир-башку", или чего похуже. Хотела "погулять кошкой", как я это называла - уходила человеком далеко в поле и только потом обращалась, и то, делала это строго ночью, чтобы наверняка. От того и ночь полюбила. Ночью я могла быть самой собой: сиди себе, чешись об поседевшие в темноте колосья, на луну смотри, да сверчков слушай. И никто тебя не осудит, замуж не погонит и рожать не заставит. Но вот однажды после очередной такой ночной вылазки меня схватили, поколотили, потащили: кричали на меня, били крапивой, толкали в поле, где местные жители расставляли какие-то палки. Я смотрю на них, вся помятая, спрашиваю: "Вы чего делаете?!", а они мне в ответ: "Да ты уже дурой не притворяйся, да сама ж видела, что с тобой будет!", и всё в этом духе. В общем, догнала я: кто-то меня заметил, а потом доложил обо мне вождю. Послушав крики, я ещё и поняла, почему со мной дружить не хотели. То, что я резко похорошела, напрягло большинство и они уже тогда подозревали меня в колдовстве. Внезапно я познакомилась с тем, что такое религия, безумие и зависть. Моё мировоззрение о людях изменилось в два счёта. Ну, и когда мои превращения увидели, сдали меня соответственно. А у нас село не простое было: оно имело особый культ, и культом жило. И всякого рода колдуньи были наказаны наижесточайшим образом. Их публично избивали розгами, сжигали заживо, а особо говорящим отрезали язык и бросали в воду, привязав на ноги камни. И говорили, что так хочет Маинсутап - их главный бог. И как я его имя запомнила? Да...Я возненавидела людей. Так же бурно, как и полюбила. Пытка для меня стала самым ужасным моментом в жизни. И нет, совсем не из-за боли - я её практически не ощущала. Была боль душевная. Я увидела, что такое ярость, и я, наверное, никогда не пойму, почему её так много в людях. Было холодно. Сразу почти после моего дня рождения. Меня раздели и стали привязывать верёвками к огромной торчащей из голой земли палке. Они неприятно впивались в "кожу", но это меня почти не беспокоило. Больше всего я не понимала, зачем такие зрелищные массовые представления из-за одной только зависти?... Меня стали лупить тонкими гибкими ветками. Кожа даже не краснела, на ней оставались тёмные следы. Поняв, что я не кричу из-за боли, их настиг ступор. Люди шокировано переглядывались, бурно обсуждали это, сговаривались-договаривались. Стали они меня резать - увидели, что и крови у меня нет! Ещё злее стали обсуждения, ещё громче голоса, ещё сильнее я негодовала от происходящего. Для меня это было просто унижение. Да, нет физической боли, но боль душевная начинала потихоньку расти. Она, будто пламя, медленно поедала цветущие травы моей любви к людям. Пожар разгорался. Причём как внутри, так и снаружи: люди кинули солому мне под ноги и развели огонь. Мне было не столько больно, сколько страшно. Я смотрела на оранжевые разрастающиеся пятна внизу. Было тепло. Любовь к людям напоминала башню, фундаментальные кирпичики которой стали совсем редкие - остались самые последние. И несколько таких выбил человек, дёрнувший меня за волосы. Моя любовь рухнула. Я вскрикнула от сильной боли. Он так сжимал мои кудри, так дёргал... Но, пожалуй, последней каплей стало другое. Причём буквально каплей. Я почувствовала на своём лице что-то маленькое и холодное. Потом ещё одно. И ещё. С каждым "капом" у меня нарастал ужас: я поняла, что начинается дождь. Люди это заметили позже, когда капли стали крупнее и значительно участились. Огонь потухал, а моя кожа начала таять. Мне было так страшно показываться им настоящей, но на тот момент, в купе с кипящей злобой и физической измождённостью, я приняла это, как судьбу. Они хотели сжечь меня, но я сожгу их. Нечего терять. Моя человеческая оболочка, словно липкий костюм, сползала с меня и обнажала большущий, кучерявый и чёрный как смоль кусок шерсти, усеянный глазами разных размеров и форм. Я начала разрастаться, приводя их в суматошное состояние паники. Зубастые пасти покрыли свободные участки шерсти и обнажили клыки. Своей силой ярости я давила, разрушала их дома, а также пожирала их части тела, а некоторых и вовсе целиком. Я поглощала всё, как огонь. Чёрное пламя. Вот кем я стала. Я никогда не забуду то, как меня переполнял гнев. Не забуду то, как мы показали друг другу настоящих себя. Я ощутила свободу и ярость в ответ на сковывающее меня безумие. Было за мной и чувство вины: дети тоже попали под горячую руку, хотя я их любила. Да много чего пострадало из-за меня. Почти всё. От деревни остались руины. Мне кажется, они меня никогда не забудут. Сделав своё ужасное дело, я слилась с рекой в одно, плывя по течению, как длинная шерстистая змея. Я не знала, куда меня принесёт, что мне делать дальше. Мне было холодно. Холодно физически, холодно в душе... *** Вечерний разговор на кровати затянулся. - Злая я, Джонни. И сны мне снятся такие до сих пор, что снова станет холодно. Что я опять всё потеряю...Понимаешь? - я обняла Доу так крепко, как не обнимала, наверное, никогда. Я лежала на нём сверху в такой позе, которая позволяла нашим волосам соприкасаться: это успокаивало нас обоих. Максимально близкий контакт. - Никакая ты не злая! - он быстро чмокнул меня в нос и прижал к себе ещё сильнее, - я сделаю всё, чтобы тебе никогда не было холодно, слышишь? Я засмеялась: - Да, это ты умеешь! И ведь правда. Какая бы я ни была злюка, какая бы ни была резкая - он всегда со мной. Он готов греть меня собой и своей любовью. - Я в тебя потому и влюбилась. Помнишь? - О, да! И тут мне в голову пришла интересная идея: - Слушай, Джон Доу, - я погладила его по сальным кудряшкам, - а может, твоя очередь рассказывать?