Ты ненавидишь, я — люблю

Прошло полгода с момента нашей последней встречи. За эти полгода многое изменилось, в том числе и я сам изменился до неузнаваемости. Первые месяца два ушло на усыпление бдительности матери, чтобы доставлять ей как можно меньше проблем, и она наконец-то выпустила меня из своих цепких лап. К счастью, теперь я живу один, совершенно один в огромном, чужом для меня городе. Я совершенно одинок среди двенадцати миллионов таких же забитых и потерявшихся в этой жизни людей. В последнее время мне все чаще кажется, что я становлюсь похож на Стаса; в моем распоряжении просто куча свободного времени для того, чтобы вспомнить еще не один десяток раз все то, что связывало нас в прошлом, с самого детства, и проанализировать все до мельчайшей детали. И теперь, полностью отдавая отчет в том, что я делал, я поражаюсь собственной наивности и глупости: как я мог быть так слеп?! Как можно было не замечать столь очевидные вещи, которые творились прямо под моим носом? Теперь я не пытаюсь обвинить тебя во всех смертных грехах, так как осознаю, что виноватым никогда не может быть один человек; все его окружение виновато в той же степени, а то и больше. Это напоминает то, как на шее висельника все туже затягивается петля; своими необдуманными действиями люди подталкивают тебя к таким же импульсивным действиям, за которые будут позже бросать в тебя камни. Петля, в которую ты попал благодаря им, затягивается всё туже, тебе уже нечем дышать, и именно тогда ты совершаешь последний, отчаянный рывок для того, чтобы разорвать всю ту дрянь, что облепила тебя за эти годы. И ты действительно находишь это спасение — правда, оно сильно отличается от того, каким ты его представлял. Честно, мне стыдно признаться, но из моей памяти почти стерся твой образ. С каждым днем мне всё труднее вспомнить теплый взгляд твоих карих глаз и горькую улыбку на тонких губах. И, знаешь, в такие моменты мне становится страшно, действительно страшно. Потому что когда человек забывает, отрекается от того, чем дорожит больше всего в этой жизни, он просто погибает. Умирает его душа, а сам он становится похожим на сломанную марионетку, совершающую механические, лишенные смысла движения в руках умелого кукловода — Судьбы. Если бы не письма, которые ты продолжаешь писать мне, я бы давно уже стал такой же сломанной куклой, блуждающей где-то на отшибе жизни. Я удивляюсь твоей выдержке и внутреннему терпению. После всей той боли, которую я причинил тебе, ты каждый раз находишь в себе смелость поставить меня на место самым непринужденным образом. Не думаю, что я переживаю это менее болезненно, чем ты когда-либо. Регулярно по праздникам мне приходят открытки от неизвестного адресата, но я без труда узнаю твой заковыристый почерк с наклоном в левую сторону. Не больше десяти строчек в каждом из твоих посланий — и сколько поднятых воспоминаний, сколько ноющей боли в груди вызывают они! Если бы я только мог увидеть тебя в тот момент, то непременно бы бросился перед тобой на колени и начал вымаливать прощения. Хотя, может, просто дает о себе знать тот факт, что я никогда не расставался с тобой раньше на столь большой срок? Я стал слишком впечатлительным и сентиментальным, это не идет мне на пользу, пора завязывать с этим. Вот они, все четыре, лежат прямо передо мной сейчас. Я помню наизусть их все, каждую буковку, каждую запятую, вплоть до малейшей закорючки. «1 сентября. Я помню, как вел тебя в школу впервые, как крепко ты держался своей маленькой, вспотевшей от волнения ладошкой за мою крепкую загорелую руку. Твой красочный букет и набитый под завязку портфель были настолько огромными, что тебя было практически не видно за ними. Я чувствовал, как трепещет твое маленькое сердечко, как у птички, попавшей в сети, перед чем-то новым, неизведанным, волнительным. Теперь ты никогда не сможешь прочувствовать все это снова, но ты всегда будешь привязан душой к этим моментам». «14 октября. Теперь тебе семнадцать, ты на свободе и чувствуешь себя хозяином жизни. А ведь и в шесть, и в тринадцать лет ты был точно таким же самонадеянным мальчишкой, поверь. Ты был и остаешься прелестен, как молодой, едва распустившийся цветок, не затронутый гнилью и болезнями этого мира. И именно это и возвышает тебя над всеми остальными. Не растеряй это со временем — единственная моя просьба к тебе». «1 января. Надеюсь, все желания, которые загадал, исполнятся в этом году, ведь именно так всегда и было. Признаюсь честно, в пятом классе, когда ты всю ночь навзрыд плакал из-за того, что тебе не подарили радиоуправляемый вертолет, это я подарил его тебе, а не Дед Мороз. И свой велосипед, который так тебе нравился, я вовсе не сломал, а продал, потому что не было другого выхода. Просто очень хотелось порадовать тебя». «6 января. До сих пор считаю подобные праздники абсурдом, но если ты действительно веришь в Бога, то я искренне, от души желаю тебе и дальше не терять этот источник утешения и веры. Говорят, что в ночь на Рождество случаются чудеса. А ты веришь в них, Паш?» Последнее письмо получено аккурат сегодня днем. Я жду наступление этого вечера как ни один другой раньше, каждый из которых серой чередой сменял предыдущий. Я знаю, что мое желание обязательно исполнится и ты вернешься.

***

Звонок в дверь лишь подтверждает мои догадки, не остается и доли сомнений: это ты. Я сотни раз прокручивал в мыслях нашу встречу, силился представить, какой же она будет на самом деле. Но на самом деле все оказалось совсем не так, как рисовало мое воспаленное богатое воображение. Куда проще, возможно, обыденнее для кого-то — но настолько тревожно и волнительно для меня. Открываю дверь и вижу родное, изможденное лицо. Темные круги под глазами и несколько морщинок выдают твою усталость, но светящиеся каким-то особым светом глаза и фирменная горькая полуулыбка наполняют мое сердце радостью и спокойствием. Ты здесь, рядом. Не можешь скрыть едва заметное смущение на твоем правильном красивом лице. Стоишь и как будто ожидаешь моей реакции, что я испугаюсь или захлопну дверь прямо перед твоим носом. Я не собираюсь этого делать. Я всю жизнь этим занимался и не хочу повторять ошибок прошлого. — Может, зайдешь? — с легкой улыбкой обращаюсь я к тебе, жестом приглашая в квартиру. Но Стасику, которого я знаю, не требуются приглашения; ты проскальзываешь внутрь, подобно вездесущей тени, бросаешь в угол полупустую по виду потертую дорожную сумку и приникаешь своими горячими губами к моим. Землю как будто резким ударом выбивают из-под ног, и, если бы не стена прямо за моей спиной и твои трепетные руки, блуждающие по моему телу, то я бы непременно упал, словно подкошенный. Приятная слабость растекается по всему телу, сквозь полузакрытые вздрагивающие ресницы вижу твои глаза, прикрытые в сладостной истоме. Невольно я отвечаю на твой длительный, полный восторженной искренности, поцелуй. Ты — единственное, что есть у меня в этом мире, и я просто не могу позволить себе так просто потерять тебя. Глупые предрассудки, до чего они довели меня, я чуть было не сошел с ума! — И надолго ты ко мне заехал? — едва оторвавшись от твоих сладких губ и нервно сглотнув, задал я вопрос, который волновал меня больше всего сейчас, и с любопытством посмотрел в твои глаза цвета темного янтаря. — Надолго, — предпочел уйти от прямого ответа ты, кидая неоднозначный взгляд на свою сумку. — Тебя это, что ли, смутило? Так мне ничего не нужно просто. Все, что по-настоящему дорого, всегда храню в сердце и ношу с собой. Маменька начали беспокоиться, как бы вы беды не натворили в одиночку, сударь, — не смотря на язвительный тон, я понял, что зла в твоих словах нет. Нежное прикосновение к моей щеке лишь стало тому очередным подтверждением. — И поэтому она не придумала ничего лучше, чем отправить мне на помощь тебя? — Опять-таки не совсем так, Паш. Это была скорее моя инициатива, в которой впервые родители увидели хоть толику разумного смысла, — немного погодя, как будто ожидая чего-то, ты продолжил. — И что же, тебя уже не пугают такие изменения в моем поведении? Я не нашел, что тебе ответить, и лишь закивал головой в знак согласия и слегка закусил нижнюю губу от смущения. — Буду терпеть тебя таким, какой ты есть, — пожав плечами, самым невозмутимым тоном, на который только способен, сказал я. — Со временем все окончательно уляжется. Знаешь, Стасик, я понял одну важную вещь: пора жить настоящим и не бояться будущего. Имеет ли значение мнение окружающих, ведь это МОЯ жизнь, а не их. Но пока со мной рядом будешь ты, я твердо знаю одно: мне не стоит чего-то бояться. Ведь всё будет так, как хочу я, по-другому и быть не может. Уж тебе ли не знать об этом, Стасик?