A luce ad tenebras

      Сбежать ранним-ранним утром из спальни факультета труда не составило. Я захватил с собой накопитель, недочитанное письмо и чистый пергамент. Занятий сегодня не предвидится, об этом сказала декан, зайдя в гриффиндорскую гостиную вчера, перед самым отбоем. Кстати о декане — я до сих пор не могу понять, зачем МакГи одевается в цвета вражеского факультета. Снейпа позлить что ли?       Солнце светило, хотя нет, не так. Оно слепило. Сверкало на тронутой инеем траве и совершенно не грело. А я пробирался к одному знакомому местечку, скрытому от посторонних глаз. Небольшая полянка под стеной замка, там, где к нему подступает Запретный лес. А ещё, если верить старому «Плану замка и территории прилегающей», где-то рядом имеется давно заброшенное капище, посвященное кому-то из Вечных. Правда, в своё время мы с Томом облазили всю округу и это капище так и не нашли… Впрочем, мы даже не знали, как оное в теории должно выглядеть.       Тропинка заросла, что совершенно не удивляло — за пятьдесят лет-то. Ориентиры я тоже как-то подзабыл да и исчезли-изменились они за все те же полвека. Как итог — плутал я по лесу около получаса. Весьма неприятного получаса. Запретный — не просто эпитет — название имеет под собой весомое такое основание. Этот лес одно из немногих по-настоящему заповедных мест не Британии даже — мира. Сталкиваться с тварями, живущими здесь, смертельно опасно. Пусть к границе они и не подходят, но если знать… Да, для меня малейший шорох был страшен до жути! Наверное, вы помните, я говорил не так давно о ступенях Силы, и можете подумать, что у меня хватит сил одолеть любую тварь леса, вот только живут тут существа четвертого-пятого класса опасности, а на таких ходят как минимум вдвоем. Безопасность в числах, чтоб вы знали…       Полянка осталась такой, какой я её и запомнил, разумеется, со скидкой на прошедшее время. Каменная плитка, что выстилала всю землю, потрескалась еще больше, снова заросла мхом, сквозь щели проросла трава, сейчас уже пожелтевшая, почти скрытая опавшей листвой. В центре находилась небольшая, высокая плита, рядом — пара старых стульев из Выручай-комнаты, на спинках которых пауки сплели свой замысловатый, липучий узор. А вокруг темнели деревья, они, изломанные, закрывали собой небо, едва пропуская свет. Пахло мокрым деревом, чуть-чуть прелой листвой и чем-то неуловимым, свежим, чем может пахнуть воздух после дождя.       Смахиваю с плиты листья, чуток подпрыгиваю, устраиваюсь на ней, достаю накопитель, держу, касаясь только кончиками пальцев, вливая в него «лишнюю» магию, и прикрываю глаза, прислушиваясь к лесному шуму.       Здесь тихо, только ветер изредка шелестнёт опавшей листвой, тягуче скрипнет дерево где-то в самой чаще, сорвётся редкая капля с ветки, упадет — глухой звук почему-то теряется, словно не хочет нарушать эту тишину. Здесь спокойно и как-то уютно даже, хоть с этим утверждением многие бы поспорили — назвать уютным темный, холодный лес с дурной славой, ну бред же! Здесь… безопасно. Иногда мне казалось, что забреди сюда мантикора, она бы не напала, а улеглась где-то рядом, замурчав как магловский трактор, также громко и бархатисто. Хотя это уже сказка какая-то…       Наконец отмираю, убираю сверкающий от переполнившей его Силы накопитель, достаю сложенное вчетверо письмо. Расправляю — пергамент мягко шуршит. Я провожу пальцами по строчкам, не вчитываясь, просто смотря на столь знакомый почерк, острый, с лёгким наклоном влево. Потом выискиваю нужную строчку и начинаю читать.       »…все тихо и спокойно, а вот твои Вестники вновь отличились. Как ты помнишь, в начале ноября день рождения Блэка. Почти юбилей, да и о нем — Блэке — вообще мало кто слышал в последний десяток лет. А где ещё можно разжиться всякой никому не нужной всячиной, как не на ярмарке? Вот на ярмарку Вестники и отправились. Эта была в честь Самайна.       Ярмарка очень похожа на те, что были почти сорок лет назад. По крайней мере, так ее описал Хью Осс. Шумно и многомагно — это его слова. Похоже на ярмарку в пятьдесят четвертом, не правда ли? А как ты знаешь, самые главные составляющие всех ярмарок в Лютном это ушлые торговцы, стремящиеся продать как можно больше по как можно большей цене; всевозможные конкурсы, где, попытав удачу за собственные деньги, за поражение получаешь дырку от бублика, а за победу — невероятное ничего в красивой упаковке; грандиозные представления, собирающие толпы зевак, и, само собой разумеется, некие личности, внешность которых не запоминается от слова совсем, но которые с превеликим удовольствием очистят ваши карманы, сумки и кошельки от всего лишнего и заставят поминать себя незлым тихим словом просто потому, что вы забыли оные карманы, кошельки и сумки зачаровать от излишне загребущих ручонок…       Видимо, на кого-то из этой последней братии и наткнулись твои Вестники. Если я правильно помню события из их путанного рассказа, то у четверки свистнули из сумки маленький мешочек то ли с деньгами, то ли с чем-то особо ценным. Кстати о четверке, это были шумный диверсант и мелкий пакостник Осс (о нем я уже упоминал), братья Марксы — Элиот и Кристиан, способные разговорить даже безрукого немого, и милейший толстячок Генри Джулиус со своей неизменной тросточкой.       Вора поймали за руку, но он — вор бывалый и изворотливый — заголосил что-то о плохих господах, маленьких некормленных детях и себе-сиротинушке, которого каждый обидеть хочет. Пока Вестники отходили от напора вора, сам он быстренько вывернулся и бежать. Твой диверсант опомнился первым, покрутил головой и за вором помчался. Следом Марксы, последним Джулиус.       Гонялись за этим вором около часа. Разнесли все, что можно на практике, и все, что невозможно даже в теории. Мешочек отобрали, вор утек куда-то в проулки, догонять его четверка не стала. Только Джул проклял чем-то заковыристым напоследок. Чем проклял? Знаешь, я как-то не рискнул спрашивать, а то потом такие красочные кошмары снятся — закачаешься!       А так да, у нас все спокойно. В Министерстве наш общий знакомый протолкнул-таки разрешение на использование магии крови в целительстве. Ограничений, правда, пара вагонов, но всё-таки!              Ладно, пора заканчивать — время поджимает. Малое собрание через десять минут, собраться с мыслями надо.       Я очень надеюсь на скорый ответ, Альт.       Скучаю,       TMR       P.S.: Ах, да! Пока не забыл. Наши тебя лично поздравить собрались. На рождественских каникулах или на пасхальных, когда приедешь, короче говоря. Просили передать извинения и сказать, что это просто меры предосторожности…»       Ветер. Он усиливается, треплет зажатый в пальцах пергамент. Вы, наверное, уже догадались — ночью прошел дождь. Он стучал по крыше башни и не давал спать. Ветер и сырость вместе — жуткий холод. Холод, что пробирается по венам и забирает крохи тепла, последние что остались.       Я складываю пергамент, чуть не порвал случайно — пальцы не слушаются. Дышу на них, стараясь хоть чуть-чуть отогреть. Я лишь чувствую слабый запах пергамента и хвои. Наверное, это и напомнило мне что-то… Курс шестой, пятый, может…

* * *

      Та же тропинка, извилистая, так и норовящая завести куда-то в чащу; та же полянка, скрытая от чужих глаз и хранящая свои тайны; та же каменная плитка, потрескавшаяся, накрытая покровом листьев, что так вкусно хрустят, покрытые инеем; та же плита, высокая, с едва видным узором. Все то же, только более живое что ли?..       Он уже здесь. Пишет что-то в своем неизменном блокноте. Я слышу скрип пера, тихий, изредка прерывающийся — он, я уверен, легко проводит кончиком пера по губам, может, слегка прикусывая его, ища потерянную мысль, а потом пишет снова.       Сколько он здесь? Этого я не знаю.       Начало ноября в Шотландии, но снега нет. Как и дождей с середины сентября. Ветер сухой, холодный и сильный. Он даже здесь, в лесу. Солнца нет. Облака заволокли все небо сплошной серой пеленой да так низко, что казалось, встань на какую-нибудь лесенку и коснешься их. Холодно. Холод, он сегодня странный. Пробирается под плащ, оседает в костях и мышцах. Не лучший день для прогулок…       — Эй, — мой тихий голос разрезает окрестную тишину как нож чутка подтопленное масло. Говорить расхотелось.       Скрип прерывается. Он поднимает взгляд на меня, чуть щурится, улыбается самыми углами губ и чуть кивает, приветствуя. Незаметное движение, не знающий и не заметит. Скрип возобновляется.       Я сажусь рядом с ним, как и он прислоняясь к холодной каменной плите. Он морщится, сдувает мешающуюся челку, не прекращая писать в блокноте.       — Тебя Малфой искал… — мой голос ещё тише.       Он дёргает углом рта, прекращая писать, потом скашивает на меня глаза, чуть хмуря брови. Потерял мысль, наверное. Мотает головой, снова начинает писать.       Плита холодная, каменная — я уже говорил — вытягивает все тепло.       — Долго тут сидишь? — не выдерживаю, снова нарушаю тишину.       Он тяжело вздыхает, аккуратно ставит точку, откладывает перо и блокнот, откидывается на плиту, перекатывая голову ко мне. Но не отвечает. Руки его лежат на земле небрежно и как-то устало.       Зачем-то накрываю его ладонь своей. Она холодная. Зачем-то говорю об это вслух. Он выдыхает, выдергивает ладонь, встает, быстро убирает в сумку черный блокнот и перо, поворачивается к тропинке… Я поднимаюсь следом, хватаю его за предплечье, он не вырывается, просто смотрит глаза в глаза, чуть улыбаясь.       Его руки не просто холодные — ледяные. Я согреваю их своим дыханием. А ещё они хранят запах страниц и чернил. Горьковато-сладкий такой. Невероятный. А ещё туманный аромат чего-то хвойного.       Ветер. Вы про него не забыли? А он про нас нет. Он развевает мантию, концы его изумрудного с серебром шарфа, мой плащ, растрепывает его идеальную укладку, над которой он корпел около получаса. Темные волосы лезут ему в глаза и я аккуратно завожу ему их за ухо.       Его улыбка медленно угасает, зрачки расширяются, заполняя собой почти всю радужку, и меня затягивает как в омут. Я слышу его вздох, сорвавшийся с губ, чувствую своё ускорившееся сердцебиение. Облизываю враз пересохшие губы. И никак не могу оторвать взгляд от его глаз, тёмных и лихорадочно блестящих. Ощущаю его дыхание на губах. Поцелуй, лёгкий, нежный сначала, он срывает крышу нам обоим и я его отдаю контроль в его руки…       Одним поцелуем дело не ограничилось. Их было несколько десятков, наверное. На его щеках лёгкий румянец, губы чуть припухли — сейчас он не выглядит настолько не из этого мира…